Часть 1

Тяжёлый замок балконной двери со щелчком встал на место. Силуэт в красном в крапинку костюме обессиленно прислонился к холодному стеклу, оставляя на нём мутный след от горячего дыхания. Маринетт не помнила, как перешагнула порог. Она просто позволила гравитации сделать своё дело. С тихим, глухим «шлёп» её тело обрушилось на матрас. — Тикки, отмена трансформации, — хриплый шёпот едва перекрыл гудение крови в ушах. Розовая вспышка на мгновение озарила полумрак девичьей спальни. Костюм растаял, возвращая тесную, пропотевшую серую кофту и розовые джинсы. Маринетт уткнулась лицом в подушку. Ткань пахла лавандовым кондиционером и пылью — той самой, которую она сегодня три часа подряд глотала, уворачиваясь от бетонных обломков на площади Согласия. На письменном столе зашуршал целлофановый пакет. Крошечное существо цвета спелой земляники аккуратно выудило из пачки круглое печенье с шоколадной крошкой. Раздался размеренный, хрустящий звук. Тикки ела методично, восстанавливая силы после очередного марафона по парижским крышам. Каждый этот «хрусь» отдавался в голове Маринетт маленьким кузнечным молотом. Девочка перевернулась на спину, уставившись в потолок, где сквозь стеклянный люк виднелось ночное парижское небо. На небе не было звёзд — только багровое зарево уличных фонарей. Правое плечо пекло: акуматизированный громила швырнул в неё рекламный щит, и хотя волшебная супер-неоновая волна «Чудесной Леди Баг» стёрла разрушения в городе, синяк под кожей остался. Магия чинила город. Магия не лечила гудящие от усталости связки и не стирала ментальную копоть. Маринетт подняла руку перед лицом. Пальцы мелко дрожали. Те самые пальцы, которые ещё полгода назад знали только гладкость шёлковых лент, хруст выкроек и мягкость тёплого сдобного теста. Под ногтями до сих пор темнела грязь. Почему? Вопрос разбух в груди, мешая дышать. Он ворочался внутри, как тяжёлый холодный камень. Она перевела взгляд на стол. Тикки доедала второе печенье, преданно и грустно глядя на хозяйку своими огромными фиалковыми глазами. В этом взгляде читалось вековое понимание, мудрость эпох и… абсолютная беспомощность перед человеческой слабостью. Маринетт резко села, отчего перед глазами поплыли серые круги. Скинув балетки, она подтянула колени к подбородку и обхватила их руками, сжимая пальцы до белизны в суставах. — Я не просила об этом, — голос прозвучал чуждо, слишком плоско для этих стен, привыкших к её весёлому лепету и вздохам по Адриану. — Слышишь, Тикки? Я не бросала монетку в фонтан желаний. Я не подписывала никаких контрактов. Квами остановилась, держа в лапках половинку печенья. Новые крошки упали на раскрытый блокнот с эскизами осенней коллекции. Маринетт посмотрела на этот блокнот. Пятно от шоколада расплылось прямо по подолу нарисованного пальто. Настоящая Маринетт, та, прежняя, пришла бы в ужас. Нынешняя Маринетт лишь равнодушно отвела взгляд. — Внизу, через две улицы, находится полицейский участок, — тихо, но с нарастающим ядом в голосе заговорила она, глядя в окно. — Там сидят взрослые мужчины и женщины. У них есть бронежилеты. У них есть рации, тактические планы, высшее образование и зарплата. Огромное министерство обороны получает миллионы евро в год. У мэра Буржуа есть целый штат советников и личная гвардия. Почему… — её голос сорвался на глухой сип, — почему за безопасность миллионов людей отвечает девочка, которая сегодня завалила тест по истории, потому что караулила уродливого каменного монстра у Лувра? Тикки опустила голову. Печенье больше не интересовало маленького духа. — Маринетт, квами выбирают тех, чьё сердце… — Оставь моё сердце в покое! — Маринетт почти выкрикнула это, но вовремя прижала ладонь к губам, испугавшись, что снизу, из пекарни, прибегут испуганные родители. Она сделала глубокий вдох, с трудом сглатывая горький ком. — Моё сердце хочет просто спать. Моё сердце хочет, чтобы Хлоя Буржуа хотя бы один день, один несчастный вторник, не выливала на меня ушат помоев перед всем классом. Я всего лишь хотела пережить этот учебный год без нервного срыва. Она сползла с кровати и подошла к манекену, стоявшему в углу. На нём было наколото неоконченное платье из дешёвого розового фатина — ткань, на которую она копила две недели, отказывая себе в пирожных. Из-за постоянных нападков Бражника швейная машинка покрывалась пылью. Стоило Маринетт сесть за строчку, как в кармане взрывался телефон сигналом от «Ледиблог», и ей приходилось врать маме, что она забыла купить учебник, и выбегать под дождь. Маринетт коснулась пальцем острого края булавки, торчащей из плеча манекена. Надавила. Выступила крошечная, тёмно-красная капля крови. Точно такого же цвета, как её йо-йо. Точно такого же цвета, как этот проклятый костюм, который делал её мишенью для каждого обиженного жизнью парижанина. — Я ведь просто хотела помогать папе, — прошептала она, и первая слеза наконец скатилась по щеке, оставляя чистую дорожку на лице. — Мне так нравилось вставать в четыре утра. Запах дрожжей, тёплая корочка круассанов… Помню, как папа учил меня правильно замешивать слоёное тесто. Там важна точность. Спокойствие. Если твои руки горячие от злости, масло растает, и слоёв не получится. Мои руки теперь всегда горячие, Тикки. Я постоянно злюсь. Она повернулась к зеркалу на шкафу. Из рамы на неё смотрело бледное существо с растрёпанными хвостами, синяками под глазами и криво прокушенной нижней губой. Это не была спасительница Парижа. Это была сломанная кукла, которую насильно заставляли танцевать на ниточках чужого долга. — Почему я должна спасать тех, кто даже не пытается спасти себя сам? — Маринетт подошла к столу и оперлась на него руками, заглядывая в глаза квами. — Очередной прохожий разозлился, что ему наступили на ногу, превратился в монстра и пошёл крушить автобусы. А я, Маринетт Дюпэн-Чен, должна лететь через весь город, рисковать жизнью, подставляться под удары, чтобы этот эгоистичный придурок снова стал нормальным и пошёл пить свой кофе? А кто спасёт меня от Хлои? Кто очистит мой разум от акумы, когда я окончательно сломаюсь? Тикки подлетела ближе, её крошечные лапки коснулись дрожащего мизинца девочки. Они были тёплыми, почти невесомыми. — Ты сильнее, чем думаешь, Маринетт. Сила созидания выбирает только тех, кто способен удержать мир от падения. — Я не хочу удерживать мир! — Маринетт отдёрнула руку и заметалась по комнате, как пойманная в банку птица. — Пусть он падает! Пусть мэр Буржуа сам дерётся со своими избирателями. Пусть полиция стреляет из своих пушек. Я хочу быть просто швеёй. Я хочу шить глупые, никому не нужные шляпы с перьями. Я хочу сидеть на задней парте и тайно смотреть на Адриана, не думая о том, что если прямо сейчас ворвётся монстр, мне придётся бросить его и бежать в туалет! Она остановилась у сундука, где под замком лежала шкатулка с Камнями Чудес. Источник её силы. Источник её проклятия. В этот момент Маринетт искренне, всем сердцем возненавидела этот лакированный кусок дерева. Ей хотелось схватить его, вышвырнуть в окно, прямо под колёса ночного мусоровоза, чтобы шестерёнки истории раздавили эту ответственность на мелкую щепку. За окном послышался далёкий вой сирены. Обычной, скорой помощи или пожарных. Город продолжал жить своей суетной, шумной жизнью, даже не подозревая, что на чердаке маленькой пекарни его главная опора сейчас едва удерживается от того, чтобы не закричать от бессилия. Маринетт снова опустилась на пол, прижавшись спиной к кровати. Силы иссякли окончательно, оставив после себя лишь звенящую, серую пустоту. Слёзы высохли, оставив на коже стягивающее ощущение соли. Она посмотрела на свои ладони. Завтра утром ей снова нужно будет улыбаться родителям. Снова выслушивать насмешки в школе. Снова шить, стиснув зубы, пока пальцы не сведёт судорогой. И самое страшное — она знала, что когда в следующий раз небо над Парижем окрасится в фиолетовые тона, она снова сожмёт кулаки и произнесёт эти два слова. Не потому, что хотела быть героем. А потому что никто другой этого делать не собирался.