И как оно было...

Она вспомнила прошлую жизнь в четырнадцать. Не вся сразу. Не как удар молнии, не как чужая душа, вытеснившая её собственную. Скорее как лихорадка: три дня с температурой, странными снами, обрывками языка, которого она не должна была знать так хорошо, и именами людей, которых никогда не встречала. На четвёртый день она проснулась в своей комнате, в доме на тихой улице к югу от столицы, посмотрела на портрет Виктора фон Дума в школьном учебнике истории и расплакалась. Не от страха. От узнавания. В прошлой жизни она была обычной девушкой из обычного мира. Училась, спорила в интернете, читала слишком много комиксов, слишком эмоционально защищала любимых персонажей и в какой-то момент поняла, что её политические взгляды подозрительно легко сводятся к фразе: «Монархия не проблема, если монарх достаточно компетентен». Это, конечно, было смешно. Потом она родилась в Латверии. Её отец работал инженером на гражданском заводе робототехники, где делали не Дум-ботов, как почему-то думали иностранцы, а медицинские манипуляторы, промышленные протезы и детали для автоматических уборочных машин. Мать преподавала химию в старшей школе. Семья не стала богатой после прихода Дума к власти. Не получила дворец, титул или личное приглашение ко двору. Но они и не обнищали. У них было отопление зимой, стабильная зарплата, бесплатная клиника в двадцати минутах пешком и улицы, по которым её младший брат мог возвращаться домой после кружка без сопровождения взрослых. Когда иностранцы называли это «жизнью под сапогом тирана», ей хотелось спросить, в каком именно месте сапог. В работающем общественном транспорте? В лекарствах, которые мать больше не покупала с рук? В том, что границу охраняли машины, а не мальчики восемнадцати лет с автоматами? Первое видео она записала на родном языке. Ей было пятнадцать, телефон стоял на стопке учебников, свет был ужасный, звук ещё хуже, а голос дрожал от злости. Она отвечала на чужой ролик, где американский комментатор с улыбкой объяснял, что латверийцы «просто не знают, что такое свобода». Она пересмотрела эту фразу шесть раз. Потом нажала запись. — Вы говорите о нас так, будто мы мебель в замке Виктора фон Дума, — сказала она тогда. — Но мы люди. У нас есть школы, работа, семьи, налоги, жалобы на дороги и любимые кафе. Вы можете ненавидеть нашего правителя. Это ваше право. Но не надо делать вид, будто вы лучше нас понимаете нашу жизнь. Видео посмотрели две тысячи человек. Потом двадцать. Потом кто-то перевёл его на английский плохо и зло, с комментариями о «маленькой фанатке диктатора». Это было ошибкой. Потому что английский она помнила лучше, чем должна была. Не идеально. С ошибками, с акцентом, с иногда слишком русской или латверийской логикой фразы. Но достаточно, чтобы спорить. Почти сразу после первых выпусков она начала записывать английские версии. Не потому, что хотела стать голосом государства. Не потому, что кто-то попросил. Никто не просил. Она просто не выносила, когда чужие люди уверенно лгали о её доме. С опытом прошлой жизни пришли не только язык и странная любовь к старым форумным спорам. Пришло понимание, как строится аргумент. Как давать ссылки. Как не кричать, когда хочется. Как отвечать не самому глупому комментарию, а тому вопросу, который действительно могли задать люди по ту сторону экрана. Её блог рос. Сначала там были видео о бытовой Латверии: о школах, больницах, новых мостах, восстановленных деревнях, субсидиях для молодых специалистов и том, почему Дум-боты на улицах не вызывают у неё ужаса. — Армия, состоящая из живых людей, кажется вам нормальной, — говорила она в одном из выпусков. — Машины, которые принимают на себя первый удар, кажутся вам страшными. Возможно, дело не в нас. Возможно, вы просто привыкли, что государство имеет право тратить человеческие жизни. Потом начались разборы мировых событий. Когда очередная команда героев нарушила воздушное пространство Латверии, она выпустила видео о суверенитете. Когда западные новости написали о «паранойе Дума» после усиления магических барьеров на границе, она показала кадры из соседних стран, где после того же кризиса люди неделями боялись выходить из домов. Латверию тогда не задело. Небо над столицей одну ночь горело зелёным, на башнях замка светились руны, а утром муниципальные службы уже убирали с улиц пепел непонятного происхождения. В школе им сказали не трогать серую пыль голыми руками. Мать пришла домой усталая, с сорванным голосом, потому что половину дня объясняла детям правила безопасности. Но никто не умер. И это тоже вошло в блог. Она не говорила: «Дум спас мир». Это было бы слишком просто, и даже ей хватало честности понимать, что мир обычно спасали сразу несколько людей, организаций, магов, героев и случайных идиотов, которым повезло оказаться в правильном месте. Она говорила другое: — Когда мир снова оказался не готов, Латверия была готова. Это не случайность. Это продуманная подготовка правителя. Её часто называли пропагандисткой. Она ненавидела это слово. Пропагандисты, как ей казалось, лгали за деньги. Она спорила бесплатно, по ночам, с тремя открытыми вкладками статистики, остывшим чаем и злостью человека, которому снова объясняли его собственную страну. Латверия не была идеальной. Она это знала. Она знала, что взрослые иногда обрывают разговор, если телевизор включён слишком громко. Знала, что некоторые шутки лучше не писать даже в закрытых чатах. Знала, что в школе портрет Дума висел не только в кабинете истории, но и в актовом зале, и в библиотеке, и в холле у входа. Она знала, что это не нормально. Просто всякий раз, когда эта мысль становилась слишком ясной, находилась другая. В Америке мутантов регистрировали, боялись, преследовали, обсуждали как угрозу. В Латверии сын соседей с кожей цвета синего стекла получил стипендию в технический университет. Девочка из параллельного класса, которая могла слышать электричество в стенах, работала летом в городской энергослужбе и гордилась этим так, будто ей вручили орден. В Америке герои могли ворваться в чужую страну, сломать лабораторию, устроить бой посреди жилого района и улететь, потому что «так было нужно». В Латверии после разрушения дороги ремонт начинался на следующий день. Иногда ей писали: «Ты просто закрываешь глаза». Она не отвечала сразу. Потому что иногда это было правдой. Потому что легче было говорить о мостах, больницах и безопасности, чем о том, почему отец однажды побледнел, когда брат в шутку назвал Дума «старым железным королём». Легче было спорить о внешней политике, чем вспоминать, как мать очень тихо сказала: «Не при открытом окне». Но разве чужие страны были честнее? Разве их свобода не строилась на чужих войнах, чужой нефти, чужом страхе? Разве их герои всегда спрашивали разрешения? Разве их правительства не называли вторжение помощью, если флаг на самолёте был достаточно красивым? Она не считала Дума святым. Это было бы глупо. Она считала его правителем. А правитель, по её мнению, должен был не нравиться всем, не улыбаться на обложках и не говорить правильные слова. Он должен был удерживать страну целой. Дум удерживал. И это были отголоски фанатских чувств из прошлой жизни. К семнадцати годам она уже говорила на камеру спокойно. Английские выпуски выходили почти одновременно с латверийскими. У неё появились зрители из Сербии, Польши, Индии, Бразилии, Геноши, Кракоа и нескольких американских штатов, где люди писали ей личные сообщения и признавались, что не согласны почти ни с чем, но всё равно слушают. Это было больше, чем она ожидала. Меньше, чем ей хотелось. Она не называла Латверию раем. Латверия была её домом. Она включила камеру, поправила микрофон и улыбнулась. — Здравствуйте. Сегодня мы поговорим о том, почему слово «свобода» не должно принадлежать только странам, у которых больше авианосцев.