—

«Соль, ля-соль, ля-си, ре-ми-ре.» А. Дворжак — Humoresque, Op. 101, No. 7. «Раз, два, три. Раз, два, три.» С. С. Прокофьев — Золушка, Op. 87: 19. «Раз, два, три. Раз, два, три.» Много кто, много где.       Кому вздумалось посадить абрикосовые деревья прямо здесь?       Во-первых, это не патриотично. Совсем не по-английски. Гораздо органичнее смотрелась бы бузина, или крапива, или картошка, в конце концов.       Во-вторых, всем известно, что в этих краях абрикосы не созреют, вот и всё. Конечно, профессор Стебль колдовала над садом целую неделю, и теперь ветки пестрят оранжевыми плодами тут и там, а ведь сейчас только начало июня, но это же не то, это совсем не то…       — Восхитительно, — выругалась Гермиона, едва не грохнувшись, наступив на ягоду. С хрустом лопнул бархат кожуры, и туфли тут же забрызгал сладкий, липкий сок. — Действительно, зачем нам дополнительное трение, я же так устойчиво держусь на каблуках.       Она знала каждую ступень этой лестницы и всё равно намертво цеплялась за перила, боясь оступиться. Туфли скользили, в них было невыносимо жарко, но витые золотом ворота кипели в лихорадке летней ночи прямо перед носом — и гостья не смела остановиться.       Она чувствовала застывшие взгляды воинов, навсегда привязанных к замку. По их каменным лицам стекали блаженные капли: слёзы или, может, пот — никого не щадила майская жара. Но Гермиона не обращала внимания на их мёртвые фигуры. Она знала, она точно знала, что за ними, за кипящими воротами, за этой бесконечно короткой лестницей есть жизнь. Жизнь, которой она грезила каждое утро, сидя за рабочим столом в душном Министерстве.       — Нет, милая, так дело не пойдёт.       Гермиона сбросила туфли и с облегчением ступила на прохладную каменную кладку. Ноги казались невесомыми, и она вспорхнула к воротам так стремительно, словно всю жизнь бегала босиком по лестницам. ***       Лицо дворецкого показалось ей знакомым, но Гермиона не успела как следует его рассмотреть. Её внимание захватили вспышки разноцветных огней; скрипки, альты и виолончели парили в воздухе, терзаемые смычками.       Соль, ля-соль, ля-си…       — Леди, что же вы здесь стоите одинокая? Томитесь, как говядина в рагу?       Ну конечно. Гермиона понадеялась, что успела закрыть рот, зачарованно глядя на струнный танец, прежде, чем перед ней возникла знакомая долговязая фигура. Голубые глаза (щедро подведённые карандашом?) хитро щурились. Карнавальная маска скрывала половину веснушек за блестящим атласом, но Гермиона невольно представила, что на щеках Фреда наверняка пестреют ещё и румяна из косметички сестры.       — О неужели! Неужели этот день настал! Вы улыбаетесь сразу после моей шутки.       — Я смеюсь над вашей бестактностью, — парировала Гермиона.       — Какой такой бестактностью? — состроил удивлённое выражение Фред. — Я завёл светскую беседу, а вы её поддержали. Всё по этикету.       — Не уверена, что сравнение дамы с говядиной…       — И вообще, я с тобой сегодня на «вы» и «леди», если ты не заметила, Грейнджер.       — Уже нет.       — Вот чёрт. Ладно, забудь.       Они плыли по залу сквозь смех и трель флейт. Повсюду суетились особые официантные подносы с фруктами, бокалами и пирожными в форме июньских жаб.       — Знаешь, почему июньские? Говорят, у них сейчас брачный сезон, — шепнул Фред, наклонившись к уху Гермионы. — Располагают к более расслабленным диалогам, понимаешь. Хочешь одну?       — Я бы не отказалась.       — Между нами говоря, на складе лежит вагон арахисового печенья. Мы его вынести не успели.       Пирожные растекались на языке пряным сиропом, обволакивали нёбо и согревали, опускаясь прямиком в душу, словно кто-то замесил в тесто медовый ветер из самого сада. Гермиона вспомнила довоенные лимонные пироги миссис Уизли, и глаза вдруг стали влажными.       — Эй, ты чего?       Фред легонько встряхнул её за плечи. Гермиона неловко придержала пушистые перья, приклеенные к маске, боясь, что они не выдержат Фредовой поддержки и отвалятся.       — Очень вкусно, — всхлипнула она. ***       — Ладно, давай попробуем заново, — Фред прочистил горло, изобразил галантный поклон и подал Гермионе руку. — Вы прекрасно выглядите, леди.       — Приятно слышать, сэр, — хихикнула она и приняла приглашение.       Оркестр грянул полонез. Фред не глядел на Гермиону, Гермиона не глядела на Фреда, они не смели смотреть друг на друга, как полагается не сметь настоящему кавалеру и его даме. Всё по этикету.       — Вы сегодня играете пирата? — Гермиона сделала медленный па, и они развернулись. — А мадемуазель Джинни не против, что вы трогали её косметику?       — Ха, ха. — Фред мастерски прятал улыбку. — Нет, моя милая сестра не против. Тем более, это моя подводка.       — Так значит, вы играете визажиста?       — Как мне повезло плясать с такой остроумницей.       — Рада стараться, сэр.       — А вы сегодня играете командира, как всегда?       Пряча взгляды, они поменялись местами в замысловатом движении. Юбка цвета топлёного масла шуршала в такт скрипкам, и Фред опустил веки, наслаждаясь окружающими звуками. На мгновение он подумал, что если бы ему предложили не слышать ничего, кроме этого волшебного шуршания, всю оставшуюся жизнь — он бы немедленно согласился.       — Между прочим, я сегодня принц. — Фред склонился в реверансе. — Настоящий принц, с белыми перчатками и всем, что полагается. А вы, я гляжу, настоящая Золушка? Без кареты, туфель и всего, что полагается?       — Я наступила на абрикос, — опустила голову Гермиона.       — Вот это вы даёте! Прелестная леди, в это время года абрикосы нужно есть, а не топтать каблуками.       — Но ведь они не настоящие, — возразила она. — Настоящие растут сами, где-нибудь на юге.       — Мадам Стебль колдовала над ними целую неделю, и теперь они тоже растут сами.       — Это совсем не то.       На миг зал захватила тишина. Прервался стук каблуков по паркету, звон бокалов, гости застыли в ожидании следующего танца. Внезапно парящий в воздухе альт заголосил польку, на которую, впрочем, у Гермионы не хватило бы дыхания.       — Что-то моего братца давно не видно.       — И Луна. Неужели не пришла? — Гермиона поднялась на цыпочки, чтобы получше оглядеть зал. — Она обещала расшить платье, кажется, как-то по-особенному…       — Да-а-а, какое совпадение, — хмыкнул Фред. — Мой братец весь вечер пытался расстегнуть ворот, тоже как-то по-особенному.       Знакомые лица рябили рядом с такой резвостью, что у Гермионы закружилась голова. Был ли виноват тесный корсет платья, духота зала или слишком яркие вспышки фейерверков, расцветавших тут и там, — она не знала. Ужасно захотелось сесть, а лучше — наколдовать огромный веер.       — Здóрово профессор Флитвик постарался, правда? — кивнул в сторону оркестра Фред, присаживаясь рядом. — Полгода готовился, не меньше.       — Да, неплохо, — вяло согласилась Гермиона.       — Разве тебе не нравится?       — Это же не по-настоящему.       — Странно. Я думал, ты за прогресс и всё такое. Мы, знаешь, с Джорджем как-то работали над шкатулкой, которую можно слушать ноздрями. Вот это я понимаю — разработка! А тут всё вполне обыкновенно звучит, даже ноты человеческие.       — Живые ноты достаются живыми пальцами, — вздохнула Гермиона. — А это совсем не то. Я, конечно, за прогресс, но сегодня хочется чего-то особенного. Особенного, понимаешь?       — Один момент.       Взмахом руки Фред просил Гермиону ждать, а сам пулей метнулся в сторону скрипок. Мелодия прекратилась, послышалось озадаченное бормотание, и минуту спустя раздалось нестройное скрипение, отдалённо напоминавшее вальс. Затем Фред снова очутился рядом с Гермионой и протянул ей раскрытую ладонь:       — Я всё уладил. Теперь позвольте, я приглашаю вас на танец, капризная леди.       Они закружились, словно метель, неожиданно возникшая посреди июня, и в зале даже стало немного прохладнее от внезапного сквозняка.       — Вы великолепно двигаетесь.       — Благодарю, сэр.       — Хотя вы немного ведёте.       — Это вы немного отстаёте.       — Неужели? Может нам обоим нужна помощь метронома?       — Следуйте за мной, — Гермиона приблизилась к его лицу и принялась шептать: — вот так. Раз, два, три… Раз, два, три…       Она хохотала до слёз, когда Фред, обхватив её талию, отрывал её от пола на поворотах, поясняя — «чтобы пятки не замёрзли» — каждый раз, и повороты становились всё чаще, всё круче. Разобрать мелодию почти не удавалось, ноты текли невпопад и такие, которых не существовало ни на одном стане. Остался только ритм.       Раз, два три. Раз, два, три…       — Где ты нашёл музыкантов? — сквозь смех спросила Гермиона, стараясь звучать громче вальса.       — Скажем так, не одна ты предпочитаешь живую музыку. Я всего лишь нашёл энтузиастов и договорился.       — За минуту!       — Рад, что ты оценила мой талант.       Свечи, фейерверки, пирожные, под ногами паркет, под босыми ногами, снова фейерверки и снова флейты, а над головой…       Гермиона застыла.       — Что это за хреновина, Уизли.       Фред мигом притормозил и уставился сначала на Гермиону, а затем как можно медленнее перевёл взгляд на потолок, где большими буквами… Мерлин, он слишком поздно вспомнил, что красовалось на потолке большими буквами.       — Скажи-ка мне, Уизли. Вас с Джорджем просили помочь украсить зал к торжеству?       — С чего ты взяла? — признал капитуляцию Фред.       — Я долго упражнялась в шарадах, Фред.       — Ну да, украсили. И со своей задачей мы справились на отлично, — подмигнул он. — Ты первая, кто заметил. О чём это говорит?       — О том, что вас никто не контролировал?       — О том, что все заняты совершенно другими вещами! Смотрят друг другу в глаза, наслаждаются праздником.       — Удивительно, как молниеносно ты рожаешь романтика, когда надо признать ответственность.       — Три романтика в секунду на метровый квадрат, Грейнджер. А теперь предлагаю стратегически отступить, пока кто-нибудь ещё не решил запрокинуть голову. Не откажитесь ли вы от шампанского в приятной компании меня?       — Ещё бы. ***       Под общий хохот с подносов исчезли несколько тарелок, абрикосовые деревья зашелестели, укрывая под своей крышей, поливая свежей росой двух беглецов. Фред разложил на траве свой фрак, остался в одной блузе с широкими рукавам, Гермиона высыпала из подола платья целую гору угощений.       — Ого, — цокнул языком Фред. — Какая вместительная вещь.       — А ты что думал? Рядом с тобой хозяйственная девушка.       Гермиона аккуратно разломила мягкий персик пополам, и по её пальцам стекал приторный нектар. Одну часть она протянула Фреду, а вторую съела сама, стараясь не испачкать светлый корсет.       — А это, знаешь, что такое? — Фред подбросил несколько твёрдых плодов и ловко поймал их одной рукой.       — Похоже на зелёную сливу. Я угадала?       — Не помню, как эта штука называется. Но я точно знаю, что её едят с солью и лимоном.       — Как странно, — Гермиона слизала остатки персикового сока с пальцев. — Надеюсь, это не потому, что она на вкус как селёдка.       Фред закатал рукава и раздавил половинку лимона над ягодами. В носу защекотало от кислоты, но Гермиона всё равно откусила, морщась, хрустящую мякоть.       — Что, неужели так плохо?       — Аж зубы сводит.       — Ничего, мы тебе новые наколдуем, если понадобится.       Вокруг ворчали цикады. Откуда они здесь взялись? Наверное, пришли вместе с абрикосами.       Редкие звёзды освещали их лица и застывали в отражении глаз. Небо на них падало невесомое и прозрачное, как речная вода, и Гермиона снова почувствовала, что ей не хватает воздуха, хотя ночь вовсе не была душной, но головокружение всё не проходило.       — Будь добр, помоги мне, — она повернулась к нему спиной, потянула за ленты корсета и с нескрываемым удовольствием представила, как у Фреда вытаращились глаза.       — Для вас — что угодно.       Она ослабила тугую шнуровку и жадно вдохнула летний ветер. Фред устроился на её коленях, и она совершенно не была против, только смотрела на его карнавальную маску, белую, как и его отброшенные в траву перчатки, а он смотрел на её коричневую с узорами, как шоколад в вазочках.       Кому вздумалось посадить абрикосовые деревья прямо здесь?       Во-первых, это удобно. Счастье любит тишину и тень, верно? Сегодня, по крайней мере. Когда кто-то забыл убрать неприличное, не-этикетное слово из гирлянд с видного места.       Во-вторых, всё-таки абрикосы падают на фрак как настоящие, и пятна от них остаются настоящие.       О бокалах никто не подумал. А бутылку Фред открывал лёжа, так что шампанская пена взметнулась вверх и полилась по ключицам, по шее Гермионы и по чудесному платью цвета топлёного масла.       — Ну вот, — расстроилась Гермиона. — Все мои превентивные меры по сохранению его в добром здравии можно считать безуспешными.       — Слушай, мой фрак уже заправлен лимоном и землёй. Мы друг друга стóим. Внимание-внимание! — жестом фокусника Фред опрокинул на себя половину содержимого бутылки. — Так лучше?       — В значительной степени.       Смеясь, она оттянула зубами его воротник, выжимая шампанское. Он стёр шипящие капли с её шеи.       Корсет больше не давил, хотя его рубашка всё ещё липла к телу, оставляла горькие следы на её коже, но ей было всё равно. Она слышала, как лопнул абрикосовый бархат под его спиной, когда Фред послушно лёг под давлением её влажных от сока рук. Абрикосовые деревья чувствовали шум листвы и хруст тонких ветвей, хотя никакого ветра не было.       — Ты великолепно двигаешься.       — Благодарю, — она заставила его вздохнуть вместе с ней. — Не сбивайся, хватит на сегодня бестактности.       Может, нам обоим нужна помощь метронома?       — Следуй за мной, — прошептала Гермиона, указывая, когда его сердцу следует снова биться. — Раз, два, три…       Раз, два, три.       Два голоса звучали нестройно, ни разу не в унисон, будто кто-то швырнул ноты и заставил петь их, перекрыв кислород. Живая музыка, всё как полагается.       Он следовал за ней. Целовал её мокрые ключицы, будто шутя поначалу, будто нарочно целовал, только чтобы ощутить терпкость языком, но в конце концов сдался ей, её ключицам, её лихорадочному голосу и всеми силами пытался удержать задаваемый ею ритм.       Раз, два, три.       Она чувствовала абрикосовую мякоть сперва под коленями, затем на его рёбрах. Ягоды падали на них, разбивались и таяли на её руках, на животе, и всё впитало абрикосовый запах.       Он смотрел, как она запрокидывает голову с каждым вздохом, и ему нравилось. Она что-то шептала, всё громче и громче, что-то не по этикету, но ведь это было другое, это было совсем другое. ***       Джордж вовремя придержал Луну за локоть, когда та едва не потеряла равновесие, споткнувшись о ступень каменной лестницы.       — Вот это да, — Джордж озадаченно поднял с лестницы чужую туфлю. — Я думал, никто, кроме тебя, не привык сверкать пятками.       — Наверное, — рассудила Луна, — кто-то очень не хотел пропахнуть мятыми абрикосами.       — Надеюсь, хоть кому-то это удалось.       Джордж пожал плечами и сдул остатки арахисовой скорлупы с её макушки.