***

Нельзя ошибаться. Сначала переломить дуло. Длинное, как духовая труба, да и по весу не легче, сверкающее серебром в лучах заходящего солнца. Таким можно треснуть вместо биты. Просунуть внутрь один из исписанных рунами патронов. Какой же взять?.. Пожалуй, подойдёт любой, но вот этот, со странными завитушками на конце гильзы, я приметил уже давно. Намного раньше, чем назначил эту встречу. Раньше, чем ушёл из дома. И прогнал страх из сердца. Нельзя давать слабину. Всё это не может быть зря. Хорошо, патрон послушно скользнул в дуло. Дуло вернулось на место. Щёлкнул замок. Не знаю, что меня удивит сильнее: если оно не выстрелит, развалившись у меня в руках, или напротив, если всё-таки выстрел случится, и милая головушка разлетится, как брошенный арбуз. Старик предупреждал о возможной осечке. Если дух даст слабину. Если воля размягчится. Нельзя этого допускать. Нельзя ошибаться. Не сегодня. Соберись, Итодори Юджи. Это твой единственный шанс. *** Я купил тебе булочку. С маком, кажется, или с повидлом. Не помню, — и думаю, ты тоже не запомнила, — но вечер, когда это произошло, отложился в памяти особенно чётко. Не могу назвать причин. Просто так случилось. Стояло душное лето начала двухтысячного года. В том году тебе исполнилось тринадцать, и ты хвасталась подружкам, что первая стала использовать прокладки. Ты стала взрослой. На словах. А на деле продолжала бить меня по локтю, читать крипипасту и мечтать повторить подвиги Сейлор Мун. Разве что отпустила волосы и стала носить заколки. В виде бабочек. Цветов. Сластей. Вот и все изменения. По крайней мере, мне так казалось. Ты приняла булочку, но открывать пакет не спешила. Уставилась на меня, красного от бега и всего растрёпанного. Улыбнулась. Твоя улыбка стояла мне двадцать копеек, свистнутых с дедовской куртки. Я украл деньги на булочки. Взамен ты украла мой покой на долгие девять лет. Карма. Наверное, так она и работает. Признаться, я часто вспоминал этот вечер, после твоего отъезда. Спешного и неожиданного. И возрождая в памяти твою улыбку, будто бы понимаю, что она означала «прощай». Прощай, Итодори Юджи, мой молочный брат. Лучший друг с пелёнок. Прощайте забавы после школы. Аниме по вторникам. Побег от бомжей. И прогулки до девяти тоже прощайте. Ничего не изменилось вокруг, но внутри меня что-то заклинило, как застрявшая в автомате монета. Я долго пытался забыть тот вечер. Понять, почему ты ничего не сказала. Не объяснила. И задавался вопросом, изменило ли это что-нибудь. Нет. Пожалуй, не изменило. И не должно было менять окружающую действительность, ведь кем я был таким, — всего лишь двенадцатилетним подростком, оставляющим следы на простыни, стесняющимся женщин и желающим остаться единственным человеком в мире, — но переломить этот чёртов клин внутри меня, оно сумело бы. Ведь ты всегда говорила, что неудачная попытка — это маленькая победа, а не поражение. Тебе не надоедало повторять, что нельзя сдаваться. В сущности, это были даже не твои слова, а фраза из какого-то аниме, но в твоих устах, приобретающая для меня особый смысл. Мотивацию. Не отступаться от своего. Не бросать задуманное. Я не отступился. Не бросил. Патрон заряжен. Взведён курок. Я жду тебя, Нобара, чтобы покончить с этим. Раз и навсегда. *** Они боятся твёрдых взглядов и крепких убеждений. Но стоит усомниться даже на секунду, задуматься о верности происходящего, и всё пропало. Сомнения пожрут тебя, как рой саранчи. Раньше, чем ты нажмёшь на курок. Раньше, чем увидишь первый хвост твари. Не позволяй сомнениям взять верх над тобой, Юджи, и всё будет хорошо. Я передаю тебе «лайтус», не потому что ты просишь. А потому что знаю что в твоих руках, одна из греховных тварей, безродное проклятье, будет уничтожено. Не теряй веры, парень. Не проявляй слабость. Не теряю веры. Не проявляю слабость. Только вспоминаю вечер, нагретую за день скамейку и булочку. С маком или повидлом. Не важно. Вспоминаю улыбку Нобары и что-то, что скрывалось в уголках её губ. Сожаление, а может страх. И робкий поцелуй. Отдающий маком или повидлом. Не распробовал. *** Привет. Я не сразу понял, что приветствие обращено ко мне. Одноклассники уже давно прошли школьный дворик, где обычно я дожидаюсь звонка, а никто другой не имел привычки со мной здороваться. Потому что я ношу портфель с утёнком. Хожу в одной одежде. И выгляжу всегда грустным — от того, пожалуй, что дедушке становится хуже, в животе урчит со вчерашнего вечера, а на шестом уроке обещают проверочную работу. Поводов для радости немного. Было. Пока я не понял, что «привет», брошенное мимоходом, не может быть обращено ни к кому, кроме меня. Признаться честно, я не сразу узнал в низкой, но не миниатюрной, плотной, но не полной, девушке тебя, Нобару Кугисаги. Вернувшись, ты здорово подрезала волосы. Кажется, это называется «каре». Перекрасилась в тёмный агат, словно подчёркивая однотонность школьной формы. Забыла о заколках. В виде бабочек. Сластей. Или цветов. Лихо завязала галстук на запястье. Уже после, когда учитель объявил о пополнении в классе, и поставил перед нами новую ученицу, я смог убедиться, что это действительно ты. Девочка, подарившая мне первый поцелуй. Озадачившая своей улыбкой на долгие девять лет. Мы не виделись так долго, но в моей жизни не произошло ничего значимого. Дедушка всё так же болел. Понизились его льготы для ветеранов войны. Я перестал есть мясо. Смотреть аниме. Гулять до девяти. Я перестал жить. Как раньше. Как живут обычные школьники. А у тебя, должно быть, многое изменилось. Но ты не рассказала. Совсем не обратила на меня внимания, хотя несколько минут тому назад здоровалась на школьном дворе. Почему? Я задавался этим вопросом целый день, наблюдая, как одноклассники знакомятся с тобой. Обмениваются номерами. Делают селфи. У меня не было номера. Не было смартфона. И селфи я никогда не делал. Поэтому мы не говорили тем днём. И следующими, вплоть до начала новой недели. В понедельник я решил поздороваться с тобой, встречая на школьном дворе, но вовремя заметил, что ты не одна и опустил уже было поднятую руку. Рядом, закинув портфель на плечо, шёл брюнет с причёской, напоминающей растопыренные иголки ежа. Сейчас так модно, а Мегуми Фусигиро — это конечно был он — следит за модой. А ещё пропускает занятия и курит за школой. Сам видел. Правда у него врождённый талант к литературе. И пожалуй, среди одноклассников, он остаётся единственным знающим предмет на отлично. Судя по плывущей в воздухе ладони, Мегуми о чём-то активно рассуждал. О предстоящей контрольной. Фестивале в конце мая. А может быть о тебе. Такой весёлой, открытой, общительной, не утратившей беззаботность спустя девять лет. По-особенному красивой в своей школьной форме. На одних она смотрится не слишком презентабельно. Как выразился бы Мегуми: «не айс». Но тебе становилось удивительно к лицу. Складочки юбки, подчёркивающие обтянутые чулками бёдра. Рубашка с поднятыми к локтям манжетами. Распахнутый воротник, обнажающий ключицу. Мимо меня прошло видение. Прошло не поздоровавшись. За порогом ударяя Мегуми по локтю. *** Это пиявка. Присосётся — не оттянешь. Останется рубить, — БАМ, — и нет головы. Для кого-то этот метод слишком радикален, другие считают есть более гуманные средства очищения. Но знаешь, парень, проклятья — это не простуда, которую можно вылечить заботой. Проклятья — это злобные твари, проникающие в тела людей. Оставь их править рассудком человека даже на сутки, и на следующий день, увидишь, как много зла они натворили. Я отдаю тебе «лайтус». Взамен прошу только одно: обещай, что одна из этих гильз будет разряжена, когда придёт время. Я обещал. Потому что увидел то, что уже не смогу забыть. Потому что узнал на ближайшем примере — на близкой подруге детства — что может случиться, если просто закрыть глаза. Кто-то должен это сделать. Кто-то, кому нечего терять. Кто-то, для кого жизнь закончилась девять лет назад. Хватит ли мне веры спустить курок? Не теряй веры, парень. Не проявляй слабость. Иначе ничего не выйдет: тварь вонзится в тебя раньше, чем успеешь намочить штаны. Румяный закат окрасило классную комнату в тревожный алый. Пробило восемь раз. Где же ты, Нобара?..  ***  Нам стоило поговорить. С глазу на глаз, без посторонних. Встретиться на пирсе, где мы строили шалаши, представляя себя древними индейцами. Или за закусочной, откуда принимали в дары горячие бутерброды. Старина Ник всегда относился к нам со снисхождением. Баловал. А теперь ворчит — твои новые друзья ему не нравятся. Оставляют за собой мусор. Включают музыку. Ломают столы. В последний раз перевернули его забегаловку вверх-дном. Разбили музыкальный автомат. Кажется, мстили «за плохое обслуживание». Или что-то в этом духе. Мне они тоже не нравятся. Раздражают. — Девочка выросла. — однажды проворчал старина Ник. Бесспорно, но возраст не мог убить в тебе всё прекрасное. Не мог потушить отсвет заката в глазах. Оставить на шее засосы. Не мог, наконец, стереть из памяти наши вечера, наше детство. Я отказываюсь это признавать. Отказываюсь верить. — Распустилась. Ты уж повлияй на неё, не то, чего доброго, совсем потеряет себя. — Она уже потеряла. В поставленном на столик лимонаде отразилась вся хмурь моего лица. — А ты ни капли не изменился. Пей не стесняйся — за счёт заведения. Как обычно. — Такое бывает, — заскользил тряпкой по стойке Ник. — Случается, люди меняются до неузнаваемости. — Я не верю, что она изменилась. Горький привкус остался во рту. — Я тоже. — пальцы его сжали тряпку. — Хочешь вернуть свою подружку, парень? Заходи ко мне как-нибудь вечерком. Только не через главный вход — открою тебе запасной. — Что предлагаешь? — Узнаешь. — улыбнулся мне Ник. Улыбнулся по-отцовски, наверное. Не знаю, как улыбаются отцы — у меня их никогда не было. Ни одного. У тебя же было два. Первый, окунающий моё крохотное младенческое тельце в купель, ушедший от твоей матери к молодой любовнице. Об этом все знали — не секрет. И второй, который забрал тебя девять лет назад. Который отнял у нас будущее, заложенное в шалаше на пирсе. В тот день, когда я решился навестить тебя дома, он и открыл мне дверь. Представился, пожал руку. Провёл в твою комнату, где жила не ты, но та, кем ты стала. Сменившая постеры с Сейлор Мун на иностранные группы. Заменившая фотокарточки с животными на безликих моделей. Апельсиновый освежитель выгнал наружу твой запах, забил в потолок жёлтые пятна от табачных завес. — Здравствуй, Нобара. — поднялся я, едва скрипнула дверь. — Здорово, — с неприкрытым раздражением ответил мне Мегуми. Ты вошла вслед за ним. Оборвала фразу на полуслове. — Это он? — обратился к тебе Мегуми, после минутного молчания. — Дай нам две минуты, — выдохнула ты. — Мне хватит и минуты. Пошли, Итодори, выйдем. — Не надо, Мегуми. — Порядок, Нобара. Мы просто поговорим. — Мегуми, прошу!.. — Давно хотел познакомиться с Уродливым утёнком. Когда мы вышли, мимо дома проезжал грузовой фургон, увозивший старую технику. Я смотрел ему вслед, пока Мегуми прикрывал дверь. Видел, как колёса подпрыгивают на ухабинах — так же моё сердце прыгало в груди. От страха перед этим уверенным в себе парнем. От рычащего внутри бестолкового гнева. — Старина Ник ругается. Почему-то это первым пришло в голову. — Пусть себе ругается, — пожал Мегуми плечами, — нам-то что? — Будут проблемы. — Не у нас. Зарычала соседская собака. — Тебе не стоит больше появляться возле Нобары. — медленно произнёс Мегуми. — Это создаёт ей проблемы. — Мы дружили в детстве. Слабое оправдание. Единственное. — Это было давно. Сквозь прорехи забора замелькала раскрытая собачья пасть. Лай не прекращался. Нарастал. — Забудь всё что было, Юджи. — положил мне на плечо ладонь Мегуми. — Ты ведь неплохой парень, верно? Немного странный, но неплохой. Понимающий, а? Хочешь сделать приятное Нобаре — исчезни с горизонта, лады? — похлопал он по плечу. — И больше к ней не подходи. — У неё всё хорошо? — Более чем. И вот ещё что, — обернулся он уже в дверях, — передай старику Нику, чтобы засунул свои претензии… Я передал. Слово в слово. А взамен получил «лайтус» и горстку отсыревших гильз. *** Три. Два. Один. Пробило девять раз. В коридоре послышались уверенные шаги. Скорее Нобара. Я уже проверил гильзу. Взвёл курок. Заждался. *** Мегуми просил не подходить. Я не подходил. Только смотрел. И видел многое, что задолго до разговора со стариком, казалось мне, как минимум странным. Не похожим на тебя. На Нобару Кугисаги, которую я знал девять лет назад. Ты выросла, это верно, но изменить саму сущность свою не могла. Не могла во время физкультуры задирать футболку в сторону команды парней, чтобы саботировать игру. Не могла целоваться с Мегуми за школой, куда он обычно ходил курить. Не могла, — нет, не могла, — оказаться на матах в кладовке. Это не могла быть ты. Но была. Увидел случайно в смартфоне одного из одноклассников, когда проходил мимо. Кажется, это была какая-то социальная сеть, или что-то вроде того — место, куда выкладывают видео. Разные. И где оказалась ты, устроив — по случайно услышанным словам — большой ажиотаж. На следующий день Мегуми пропал, но тебя это не коснулось. Тебя вообще ничего не касалось. Ты продолжила ходить в школу, как ни в чём не бывало. Посещать занятия. Курить в туалетах. Кажется, сходила к директору, но из этого ничего не вышло. Наверное беседовали. Но так, без последствий. По крайней мере, видимых. А ты будто бы получала удовольствие от этого внимания. От шепотков за спиной. Недвусмысленных намёков. Я долго искал объяснения твоему поведению, а старик ещё дольше искал человека с «сильным сердцем». Мы оба нашли то, что искали. Он — меня, я — объяснения. Единственный, кто не нашёлся — это Мегуми. Слышал, он исчез после этой истории. Без следа. Ни родители, ни друзья не знают, что с ним стало. Но уверен, ты сможешь пролить свет на эту тайну. Прежде чем я размажу тебе голову. *** — Юджи. — Нобара. Друг напротив друга. На расстоянии вытянутого «лайтуса». Глаза в глаза. — Ты плакал? Будто тебе это интересно. — Наверное. — В последнее время ты сам не свой. Дёргаешься, бегаешь, как заведённый. Знаю, что поступила с тобой нечестно, наверное, причинила боль, но это не повод опускать руки. Жизнь не заканчивается. И если откровенно, — ты всегда так красиво заминалась, — я тебе ничего не обещала. Наверное, стоило обсудить с тобой это раньше. — Наверное, стоило. — Но я боялась, Юджи, понимаешь? Боялась, что ты испортишь мою новую жизнь. Поэтому избегала. Поэтому попросила Мегуми с тобой поговорить — самой не хватало духу. Он хорошо с тобой обошёлся? Не бил? — Не бил. Где он, Нобара? — Уехал после того случая. — Почему ты замялась, и снова, это вышло у тебя так красиво. —  Сейчас, наверное, у родни. Не знаю. Он не берёт трубку уже вторую неделю. Уже вторую неделю закусочная Ника закрыта. Старик пропал после Мегуми, взяв с меня обещания разрядить одну гильзу. Пропал, распродав — как мне рассказали его знакомые — всё имущество. Тихо и без следов. Не предупредив. — С чем была та булочка, Нобара? Упавший на стол «лайтус» разбил повисшую тишину. — С повидлом, Юджи. Она была с повидлом.