Глава 1: Перо сильнее одиночки

В самом процессе написания художественной литературы кроется определенная доля высокомерия. Только подумайте. Один-единственный человек садится и с абсолютной властью решает, как устроен мир, что чувствуют люди, и какие связи между человеческими существами достаточно значимы, чтобы быть перенесенными на бумагу. Писатель становится Богом — всеведущим, всемогущим божеством, которое контролирует каждое сердцебиение, каждый косой взгляд, каждое вовремя сделанное признание под цветущей сакурой на закате. И в отличие от настоящего Бога — чье существование остается предметом богословских споров, разрешить которые у меня нет ни полномочий, ни мотивации — существование писателя-фантаста неоспоримо. Его имя прямо там, на обложке. С авторством не поспоришь. Именно поэтому большая часть художественной литературы по своей сути — ложь. И не в том грубом смысле, что описанных событий не было. Очевидно, что их не было, это ведь «вымысел», и если вам нужно это объяснять, я начинаю беспокоиться о состоянии системы образования Японии. Нет, ложь здесь более тонкая. Это ложь связности. В художественной литературе события имеют смысл. Встречи происходят не просто так. Девушка, которая на первой странице сталкивается с главным героем, никогда не бывает просто случайной прохожей — она неизбежно любовный интерес, либо соперница, либо давно потерянная сестра, либо какая-то другая сюжетная функция, одетая в школьную форму и чулки выше колена. Реальная жизнь так не работает. В реальной жизни девушка, с которой вы столкнулись по дороге в школу, — это просто кто-то, кто залипал в телефон. Она даже не извинится. И уж точно не уронит платок с вышитым семейным гербом, чтобы вы вернули его во время судьбоносной второй встречи. Она просто пойдет дальше, и вы пойдете дальше, и вы оба забудете об этом инциденте еще до того, как дойдете до школьных ворот. Реальная жизнь — это череда событий, которые упрямо отказываются складываться в сюжет. И тем не менее, люди продолжают писать. Продолжают читать. Продолжают поглощать истории о школьных романах, драматичных признаниях и любовных треугольниках, которые аккуратно разрешаются за двенадцать томов и бонусную OVA. Почему? Потому что ложь удобна. Потому что ложь шепчет, что ваше обыденное, бесцельное существование может тайно скрывать в себе структуру истории — что тихая девушка в углу класса может быть вашим предначертанным партнером, что ваши страдания имеют сюжетный смысл, что где-то там автор тщательно прописывает ваш счастливый финал. Хикигая Хачиман не верит в счастливые финалы. ...Так бы я сказал, если бы писал себя как персонажа романа. Но я этого не делаю. Потому что это было бы вымыслом, а как я только что красноречиво объяснил, вымысел — это ложь. Но эссе для уроков современного японского языка Хирацуки-сенсей? Это нон-фикшн. А документальная проза по определению — правда. Поэтому, когда я пишу в своих сочинениях, что юность — это фарс, что искренняя человеческая связь — это парадокс, завернутый в самообман, а оптимальная жизненная стратегия заключается в минимизации социального взаимодействия при максимизации личного комфорта — это не желчное бормотание разочарованного подростка. Это рецензируемые наблюдения. Ну, «рецензируемые» — это, может быть, слишком сильно сказано. Единственный рецензент, который их проверяет, — сама Хирацука-сенсей, и ее рецензии обычно включают красные чернила, разочарованные вздохи и периодически учебник, запускаемый на предельной скорости мне в голову. Но суть остается. Я, Хикигая Хачиман, пишу правду. И именно поэтому меня так чертовски раздражает, что я сейчас смотрю на худшее литературное произведение, когда-либо созданное в документе Word. *** — Хачиман! Хачиман, ты должен мне помочь! Умоляю тебя, о мой соратник, ибо час моей погибели близок! Клуб Обслуживания был, еще примерно четыре секунды назад, святилищем приемлемой тишины. Юкиношита сидела на своем обычном месте, переворачивая страницы романа через точно рассчитанные интервалы — однажды я засек время; она тратила в среднем сорок семь секунд на страницу, что означало либо то, что она читала очень быстро, либо книга была ужасной. Юигахама свернулась калачиком на соседнем стуле, листая что-то в телефоне с напряжением человека, обезвреживающего бомбу, и время от времени издавала тихие звуки, которые я уже научился классифицировать: «Эхехе» означало, что она увидела милую собаку, «Вау!» означало, что кто-то запостил еду, а «Ммм…» означало, что она смотрит на то, что мне совершенно точно не стоило исследовать дальше. А я сидел на своем месте у окна, наслаждаясь золотистым послеполуденным светом и отсутствием людей, которым что-то от меня было нужно. Затем Займокуза вышиб дверь, словно средневековый таран, и все испортил. — Молю тебя! — продолжил он, практически бросаясь через всю комнату. Его плащ — этот нелепый тренч, который он настаивал на том, чтобы носить, несмотря на то, что было ни холодно, ни уместно — развевался позади него так, словно у плаща были свои собственные драматические амбиции. — Без твоей помощи века литературных амбиций превратятся в пепел! — Века, — бесстрастно повторил я. — Века! — подтвердил он, по-видимому, не осознавая, что ему семнадцать. Юкиношита не оторвалась от своей книги. — Если собираешься устраивать сцену, хотя бы закрой дверь. Ты впускаешь посредственность из коридора. — Жестоко! — Займокуза схватился за грудь, словно пораженный стрелой. — И все же, клинок Ледяной Королевы лишь закаляет мою решимость! Хачиман... — Нет. — Ты даже не выслушал, что я... — Нет. — Но сама судьба... — Займокуза. — Я откинулся на спинку стула и уставился на него самым обескураживающим взглядом, на который был способен. Судя по тому, как он вздрогнул, мои глаза мертвой рыбы не потеряли своей силы. Отлично. — Каждый раз, когда ты врываешься сюда с «просьбой», это каким-то образом заканчивается тем, что мне приходится выполнять реальную работу. В прошлый раз я потратил три часа на вычитку синопсиса твоего ранобэ, и единственное, что я узнал, это то, что ты считаешь «разрушающий парадигмы» чертой характера. — Это так и есть, если рассматриваемый персонаж обладает способностью разрушать парадигмы! — Прилагательные так не работают. Юигахама подняла взгляд от телефона, склонив голову, как озадаченный щенок. — А что такое парадигма? — Не волнуйся об этом, — одновременно сказали Юкиношита и я, что заставило нас обменяться кратким взглядом, прежде чем сразу же отвернуться. В последнее время это случалось все чаще. Я решил не задумываться почему. Займокуза, не смутившись приемом, от которого слабонервный убежал бы рыдать в коридор, придвинул стул к моей парте и сел с серьезностью генерала военного времени, собирающегося сообщить плохие новости. — Хачиман, — сказал он, и отсутствие театральной напыщенности в его голосе было, честно говоря, пугающим. — Мне нужна твоя помощь. На этот раз серьезно. Я изучил его лицо. Привычная напыщенная энергия все еще была там, кипела под поверхностью, но поверх нее скрывалось нечто такое, что я видел в нем нечасто. Я бы назвал это уязвимостью, но с Займокузой никогда нельзя было быть до конца уверенным, искренняя ли это эмоция или он просто посмотрел особенно трогательное аниме прошлым вечером. И все же. Его глаза покраснели. Не от слез — или, по крайней мере, не от тех драматичных, когда одна слеза катится по щеке, как он бы, вероятно, предпочел. Скорее тусклая краснота человека, который слишком долго смотрел в экран. — ...Что случилось? — спросил я вопреки здравому смыслу. Он полез в сумку, достал телефон и зашел на сайт, который я узнал — одна из крупных платформ веб-новелл, где начинающие авторы выкладывали главы и молились о читателях. Он протянул его мне. На экране был его профиль автора. Я видел его раньше; он показывал мне его приблизительно тысячу раз, и каждый раз с одинаковым маниакальным энтузиазмом. Его серия называлась «Клинок Императора Палящего Апокалипсиса: Возрождение Багровой Парадигмы» — название настолько в стиле чууни, что моя душа покинула тело еще в первый раз, когда я его прочитал. Но на этот раз мое внимание привлекло не название. Мое внимание привлекли цифры. Просмотры: 47. Подписчики: 3. Комментарии: 1. Я нажал на раздел комментариев. Единственный комментарий гласил: «это что шутка лол» Сорок семь просмотров на двадцать три опубликованные главы. Это означало в среднем примерно по два просмотра на главу — и поскольку сам Займокуза, вероятно, обеспечивал как минимум один просмотр на главу, математика была неутешительной. — ...А, — сказал я. — «А», говорит он! — взорвался Займокуза, хлопнув ладонями по парте. — Сорок семь, Хачиман! Сорок семь! Ты знаешь, сколько часов моей жизни — нет, сама моя душа! — вложены в эти страницы?! — Судя по качеству, я бы оценил минут в пятнадцать на главу. — ТЫ РАНИШЬ МЕНЯ. — Хикки, это жестоко... — Юигахама метнула в меня укоризненный взгляд, хотя легкое подергивание в уголке ее губ свидетельствовало, что она тоже не была всецело на стороне Займокузы. Даже Юкиношита соизволила взглянуть на переполох. — Сорок семь просмотров — это тревожно, — сказала она с клинической отстраненностью врача, сообщающего смертельный диагноз. — Хотя, полагаю, нужно учитывать исходный материал. — И Ледяная Королева тоже?! Неужели в этом проклятом клубе никто не способен на сочувствие?! Я вздохнул. Это будет один из тех разговоров. — Ладно, Займокуза. Что конкретно ты хочешь, чтобы я с этим сделал? Он выпрямился, и выражение генерала, сообщающего плохие новости, сменилось на нечто среднее между щенком, выпрашивающим объедки. Этот контраст был, честно говоря, немного тревожным для парня его габаритов. — Отредактируй мою следующую главу. Просто... взгляни на нее. Исправь. Ты единственный, чью прозу Хирацука-сенсей не атакует красной ручкой так, словно это личное оскорбление. Если бы ты только мог... — Он замолчал, неопределенно жестикулируя, как будто концепция просьбы о помощи была физическим объектом, который он пытался схватить. — Сделать ее не ужасной? Теперь, на этом этапе разумный человек ответил бы «нет». Разумный человек указал бы на то, что «редактирование» прозы Займокузы сродни попытке провести реконструкцию в здании, которое уже признано аварийным и подлежит сносу. Разумный человек мягко предположил бы, что, возможно, проблема кроется не в самом тексте, а в том, что не существует мыслимой аудитории для истории о — и я цитирую — «полудемоне-мастере клинка, который владеет семью катанами одновременно, читая стихи на мертвом языке». Я по большинству показателей являюсь разумным человеком. Поэтому, естественно, я сказал: — Пришли мне черновик сегодня вечером. Я виню глаза. Не свои — его. В них было что-то жалкое, что отдаленно и неприятно напоминало мне самого себя. Не нынешнего меня. Меня в прошлом. Меня, который целую вечность назад написал любовное письмо и вручил его девочке, которая рассмеялась. Меня, который за одну школьную перемену осознал, что облечение своих искренних чувств в слова не гарантирует, что эти слова будут приняты благосклонно. Тот Хачиман был дураком. Но он был искренним дураком, и Займокуза, при всей своей театральной чуши, тоже был искренним. Не то чтобы я когда-нибудь сказал ему об этом. — ВОИСТИНУ?! — Займокуза вскочил на ноги, его плащ развевался позади него с удвоенной силой. — Ты одолжишь мне свое перо?! О Хачиман, мой вечный брат по оружию, мой... — Пришли черновик до полуночи, иначе договоренность отменяется. — Считай, что всё сделано! Рукопись прибудет со скоростью сокола, несущего указ императора! Он выскочил за дверь прежде, чем я успел ответить, и его шаги грохотали по коридору с тонкостью кавалерийской атаки. В комнате снова воцарилась тишина. Сладкая, драгоценная тишина. — Это было мило с твоей стороны, Хикки. — Юигахама улыбалась мне. Эта особенная улыбка — теплая, слегка удивленная, необоснованно искренняя. Та самая, от которой было трудно сохранять мое стандартное рабочее выражение незаинтересованной апатии. — Это было эффективно, — поправил я. — Если я помогу ему один раз, возможно, он перестанет сюда врываться. Позитивное подкрепление для выполнения задач через надлежащие каналы. — Это... на самом деле не так работает позитивное подкрепление, — пробормотала Юкиношита, хотя она смотрела на меня с выражением, которое я не мог точно классифицировать. И это не было неодобрением — ее базовой настройкой по умолчанию. Это было что-то более мягкое, и поэтому более пугающее. — Но, полагаю, мысль ясна. Она вернулась к своей книге. Юигахама вернулась к своему телефону. Я вернулся к окну. Золотистый свет сменился янтарным. Еще одно заседание Клуба Служения, еще одно небольшое волнение, поглощенное и нейтрализованное. Все было так, как и должно быть. Я еще не осознавал, что просьба «прислать черновик» в конечном итоге приведет к самой катастрофической цепи событий в моей старшей школе. Но с другой стороны, разве не так всегда и бывает? Лавина никогда не начинается с драматического грохота. Она начинается с единственного дурацкого камешка. *** В 23:47 мой телефон завибрировал от письма Займокузы. Тема письма гласила: «СВЯЩЕННАЯ РУКОПИСЬ — ГЛАВА 24: РАССВЕТ КОНВЕРГЕНЦИИ ПАРАДИГМЫ» Я открыл вложение с энтузиазмом человека, открывающего письмо из налоговой. Документ состоял из двенадцати тысяч слов. Двенадцать тысяч слов. Для контекста: это примерно длина короткой повести или примерно на одиннадцать тысяч слов больше, чем должна быть любая разумная глава веб-новеллы. Я пролистал первую страницу, затем вторую, затем третью. Затем я закрыл документ, уставился в потолок и искренне задумался, стоили ли узы товарищества того психического ущерба, который я собирался перенести. Они не стоили. Но я все равно открыл документ снова. Дело в том, что проза Займокузы неплоха в том смысле, в каком обычно бывает плохая проза. Чаще всего плохая писанина скучна — плоские персонажи, предсказуемые сюжеты, текст, который читается как руководство к бытовой технике. Писанина Займокузы не была скучной. Она была полной противоположностью скучной. Каждое предложение было выкручено на максимум. Каждый абзац содержал как минимум одно объявление о вечной мести. Знакомства с персонажами читались как анонсы битвы с боссом. Диалоги велись исключительно через драматические монологи. Проблема заключалась не в отсутствии страсти. А в катастрофическом ее избытке. Читать его прозу было все равно, что пытаться пить из пожарного гидранта — технически это вода, но способ ее доставки вас убьет. Я начал вносить правки. Сначала мелочи. Вырезал лишние прилагательные — он использовал слово «багровый» четырнадцать раз на одной только первой странице, что впечатляло, учитывая, что сцена происходила ночью. Перестроил предложения, чтобы они не требовали трех вдохов для чтения вслух. Удалил отступление на шесть абзацев о предыстории меча главного героя, которое не имело ничего общего с текущей сценой. Но где-то на пятой странице я перестал редактировать и начал читать. Не слова на экране, а историю, скрытую под ними. Реальный нарратив, который пытался рассказать Займокуза, похороненный под семнадцатью слоями цветастой графомании и театральной вычурности. И знаете что? Это было неплохо. Костяк истории был на месте. Главный герой, который никуда не вписывается. Маловероятная группа союзников, которые не до конца доверяют друг другу. Центральный конфликт вокруг того, можно ли защитить тех, кто тебе дорог, не жертвуя собой. Темы были... на удивление мощными и резонирующими, если честно. Само исполнение было просто катастрофически неверным. Я откинулся в кресле и хрустнул костяшками пальцев. Привычка, которую я где-то подцепил, вероятно, из слишком часто просмотренных фильмов, где хакеры делали это, прежде чем продемонстрировать невозможные чудеса набора текста. Корреляция между хрустом костяшек и качеством написания была, насколько мне известно, научно не доказана. Но это казалось правильным. — Ладно, — пробормотал я в пустоту. — Давайте посмотрим, как это будет выглядеть, если это напишет человек. И я начал печатать. *** Я не собирался переписывать всю главу целиком. Это важное различие. У меня были все намерения провести только «редактирование» — отполировать прозу, исправить структуру, сделать несколько сокращений. Легкое касание. Корректирующая хирургия, а не полная пересадка. Этого хватило абзаца на два. Проблема заключалась в том, что как только я начал корректировать голоса, я не мог остановиться. Персонажи Займокузы не разговаривали как живые люди; они разговаривали как театральные актеры, играющие для задних рядов тысячного зала. Поэтому я убавил их пыл. Дал им паузы, сомнения, противоречия. Сделал главного героя не машиной для провозглашения пафосных речей, а человеком — тем, кто слишком много думал, слишком мало говорил и наблюдал за миром с комфортного расстояния, притворяясь, что ему ни до чего нет дела. ...Возможно, я слегка перестарался с коррекцией в определенном направлении. Но было два часа ночи, а самоосознание — первая жертва недостатка сна. Сцену битвы в середине главы — изначально экстравагантное торжество на тысячу двести слов перечисления названий атак и сравнения уровней силы — я сократил до четырехсот слов резкой, динамичной прозы. Меньше криков, больше последствий. Меньше «почувствуй мою абсолютную мощь», больше «его рука дрожала, и он надеялся, что никто этого не замечает». Главная героиня — первоначально описанная в двух плотных абзацах перечисления физических атрибутов, начиная с цвета волос и систематически спускаясь вниз таким образом, что становилось откровенно некомфортно — я переписал полностью. Дал ей голос. Сделал ее таким человеком, который мог закончить разговор одной фразой и заставить вас думать о ней целыми днями. Холодная, точная, временами хлесткая в словах, но с этими крохотными моментами теплоты, которые проскальзывали сквозь трещины, если быть достаточно внимательным. Она мне кого-то напоминала, но в два часа ночи я не был склонен развивать эту мысль дальше. Второстепенная женская героиня — Займокуза описал ее как типичную веселую девочку, чья основная функция заключалась в том, чтобы с энтузиазмом выкрикивать имя главного героя — я дал ей некое подобие внутреннего мира. Сделал ее слишком доброй для ее же собственного блага, человеком, чья неустанная теплота была не наивностью, а осознанным выбором. Той, кто продолжал протягивать руку, даже когда по ней били, не потому что не могла понять намек, а потому что сама решала, что намек неверен. К 3:14 ночи у меня была закончена глава. Пять тысяч слов. Краткая, чистая, читабельная. Элементы чууни все еще оставались на месте — это все-таки была история в жанре фэнтези-экшена в постапокалиптическом мире с мечами и магией — но теперь они были обоснованы. У прозы появился вес. Персонажи ощущались как люди, которых можно встретить в реальной жизни, просто помещенные в необычные обстоятельства. Я перечитал главу один раз. Затем второй. Это было... хорошо. Не «хорошо для веб-новеллы» или «хорошо для старшеклассника». Просто хорошо. Осознание этого заставило меня почувствовать смутный дискомфорт, как это бывает со всеми неожиданными самооткрытиями. Я всегда считал себя человеком, который неплохо пишет — неохотная похвала Хирацуки-сенсей и уменьшение насилия при оценке моих сочинений были достаточным тому подтверждением — но «неплохо» и «хорошо» — это разные страны, разделенные огромным океаном неуверенности в себе. Я отмахнулся от этих мыслей. Не имело значения, было ли это хорошо. Имело значение то, что Займокуза больше не будет плакать в общественных местах, и что эта услуга будет возвращена тем, что он больше никогда ничего у меня не попросит. Я вставил текст главы в электронное письмо, напечатал: «Вот. Не привыкай» в поле текста, и нажал кнопку «Отправить». Затем я пошел спать. *** — ХАЧИМАН! На следующий день за обедом Займокуза материализовался у моей парты с силой локального стихийного бедствия. Несколько одноклассников вздрогнули. Миура, сидевшая на три ряда впереди в пределах орбиты Хаямы, бросила в нашу сторону раздраженный взгляд. Сам Хаяма одарил нас той самой невыразительной, дипломатичной улыбкой, которая могла означать что угодно: от «как забавно» до «пожалуйста, перестаньте существовать рядом со мной». — Громкость, — сказал я. — Прими к сведению. — Я не могу сдерживать свою радость с помощью таких банальностей, как контроль громкости! — Займокуза схватил меня за оба плеча, и я задумался о подаче заявления о выдаче запретительного ордера. — Хачиман, ты понимаешь, что ты натворил?! — Помог тебе и сразу об этом пожалел. В порядке вещей. — За те двенадцать часов с момента публикации твоей — нашей — моей главы... — он достал телефон дрожащими руками. — Смотри. Я посмотрел. Просмотры: 2,341. Подписчики: 187. Комментарии: 94. Я моргнул. Затем забрал телефон из его рук, чтобы убедиться, что у меня нет галлюцинаций. Цифры оставались на месте, упрямо реальные. — Две тысячи просмотров, — медленно произнес я. — За двенадцать часов. — Две тысячи триста сорок один! — поправил Займокуза, словно дополнительный триста сорок один просмотр имел собственное уникальное значение. — Комментарии, Хачиман! Почитай комментарии! Я прокрутил ленту. «Окей, что произошло? Я начал читать эту серию ради шутки, и вдруг 24 глава выдает такой уровень??» «Главный герой теперь действительно ощущается как живой человек. Та сцена, где он смотрит, как все остальные празднуют, и не может заставить себя присоединиться? Это пробрало до мурашек». «Влюбился в главную героиню. То, как она говорит ровно то, что имеет в виду, но ты видишь, что за этим кроется гораздо больше? Поцелуй шеф-повара». «Я новый читатель, пришел сюда, потому что кто-то порекомендовал 24 главу. Вся серия такая? Потому что я требую продолжения». «Динамика между двумя девочками и гг прописана просто великолепно. Напряжение чувствуется, хотя об этом никто не говорит прямо. Автор-сан, при всем уважении, кто причинил вам такую боль? Потому что эмоциональная глубина здесь просто безумная». Я вернул ему телефон. — Поздравляю, — сказал я, тщательно сохраняя нейтральный тон. — Твоя история нашла своего читателя. — НАША история! — Твоя. Я просто подчистил прозу. — Ты переписал всю главу с нуля! — Я просто подправил тон. — Ты все изменил! — Я сохранил ключевую структуру повествования. Займокуза уставился на меня. Я смотрел в ответ. Мы вступили в короткое, но интенсивное состязание воли, в котором я победил благодаря тому, что у меня были глаза, естественно выглядевшие так, будто принадлежали человеку, размышляющему о тщетности бытия. — Ладно, — сдался он. — Моя история. Твои слова. Но Хачиман... — Он подался вперед, впервые в жизни понизив голос до нормальной человеческой громкости. — Они хотят еще. Они спрашивают, когда выйдет следующая глава. Я никогда... никто никогда раньше меня об этом не спрашивал. И снова этот взгляд. Не театральная тоска, которую он носил как броню, а что-то настоящее и искреннее под ней. Я отвел взгляд. Посмотрел в окно. Небо было отвратительно голубым. — ...Когда ты должен выложить следующую главу? Его лицо расплылось в улыбке, настолько широкой, что я испугался за его структурную целостность. — В субботу! Мы должны немедленно собраться, чтобы обсудить траекторию повествования! У меня есть семнадцать сюжетных моментов, чтобы... — Скинь их мне на почту. Я поработаю над ними, когда будет время. — Ты — правда?! Ты продолжишь?! — Я же сказал: не привыкай. — Но ты говорил это и в прошлый раз! — И в прошлый раз я тоже это имел в виду. Тот факт, что я делаю это снова — это отдельное, не связанное с этим решение. — Это лишено всякого смысла! — Прощай, Займокуза. Он ушел, практически паря над землей, волоча за собой свой нелепый плащ, словно знамя победоносной армии. Я снова повернулся к окну. Небо все еще было голубым. Неудобный цвет. Слишком яркий, слишком оптимистичный, слишком похожий на те небеса, что показывают в начальной сцене ранобэ перед тем, как все идет наперекосяк. Все нормально. Я просто делаю одолжение другу. Вот и все. Я напишу пару глав, аудитория сойдет на нет, когда пропадет эффект новизны, и все вернется на круги своя. А пока это будет полезной практикой. Хирацука-сенсей всегда говорила мне «вкладывать больше себя» в свои тексты. Так я мог тренироваться в полной анонимности, спрятавшись за никнеймом Займокузы и защитной броней вымысла. Никому не нужно было об этом знать. Персонажи были выдуманы. Любое сходство с реальными людьми, живыми или мертвыми, было чистым совпадением. Ведь так всегда пишут в дисклеймерах, верно? Я достал телефон и начал печатать в пустой заметке. Просто чтобы зафиксировать пару идей. Ничего серьезного. Несколько набросков персонажей, может быть. Несколько реплик для диалога, которые формировались на задворках моего сознания во время визита Займокузы. Девочка с темными волосами говорит так, будто из каждого предложения строит крепость, где каждое слово уложено с архитектурной точностью. Но иногда, когда она думает, что никто не смотрит, подъемный мост опускается — всего на долю дюйма, лишь на мгновение — и можно мельком увидеть того, кто воздвиг эти стены не потому, что ничего не чувствует, а потому, что чувствует слишком много. Девочка с сияющей улыбкой — это архитектура совсем иного рода. Открытая планировка. Окна повсюду. Она впускает свет настолько свободно, что вы почти не замечаете несущих стен — тех частей ее души, которые спокойны, сильны, и благодаря которым все держится. Люди путают открытость с простотой. Но это не так. Решение быть открытым в мире, который наказывает за искренность — это самая сложная вещь, на которую только способен человек. Я уставился на то, что только что написал. Потом удалил это. Затем перепечатал по памяти, потому что, по-видимому, мой мозг решил запомнить эту точную формулировку вопреки моему явному нежеланию. Художественная литература — это ложь. Я сказал это в самом начале, и я на этом настаиваю. Но любопытная особенность лжи в том, что иногда, погребенная под фальсификацией, искусственностью и комфортной дистанцией воображаемых миров — иногда ложь содержит в себе такую правду, которую автор просто не готов произнести вслух. Я сохранил заметку. В конце концов, это же все равно просто выдумка.