Часть 1. После правды.

— Ты правда думала, что я не узнаю?       Голос отчима был спокойным. Не громким, не сорванным, не пьяным от злости. Именно таким голосом взрослые обычно объясняли детям, почему нельзя трогать горячую плиту или перебегать дорогу на красный свет. От этого Фрее становилось только страшнее. Крик можно было переждать. В крике была случайность, вспышка, что-то почти человеческое. В его спокойствии не было ничего случайного. Он уже всё решил.       Кухня казалась слишком яркой для вечера. Лампа под потолком горела жёлтым, болезненным светом, вытягивая из стен все трещины, пятна и старые следы сырости. За окном шёл дождь. Он бил по стеклу мелко и настойчиво, будто кто-то снаружи тоже пытался попасть внутрь, но не мог. На столе стояла недопитая мамина кружка с чаем. Поверхность давно покрылась тонкой мутной плёнкой. Фрея смотрела на неё и почему-то думала только о том, что мама снова забыла помыть посуду перед уходом.       О таких вещах думать было проще.       О кружке. О лампе. О капле воды, которая медленно ползла по стеклу.       Не о ремне в руках отчима. — Я ничего не сказала, — произнесла она.       Её голос прозвучал ровно. Слишком ровно для тринадцатилетней девочки, у которой от страха леденеют пальцы. Фрея уже тогда умела контролировать лицо. Не до конца, не идеально, но достаточно, чтобы не дать ему лишнего удовольствия. Если он видел слёзы, становилось хуже. Если видел страх — тоже хуже. Лучше всего было стать почти пустой. Смотреть не в глаза, а куда-то рядом. Дышать неглубоко. Не спорить. Не оправдываться слишком быстро.       Отчим усмехнулся. — Ничего не сказала? — повторил он, будто пробовал её ложь на вкус. — А социальные службы пришли просто так? Им, наверное, скучно стало. Решили зайти к нам домой, посмотреть, как мы живём.       Фрея опустила взгляд ниже, на свои босые ступни. Пол был холодным. Она помнила, что утром забыла надеть носки, потому что Мэй проснулась с кашлем, и нужно было быстро собрать ей рюкзак. Глупая, ненужная мысль, но она вцепилась в неё, как в край стола. Если думать о носках, можно не думать о том, что сейчас будет.       Днём в школе всё казалось почти возможным. Женщина из службы говорила тихо, не перебивала, смотрела на Фрею так, будто действительно слышит. Она сказала, что иногда детям страшно говорить правду, но взрослые существуют для того, чтобы помогать. Фрея не рассказала всего. Она не смогла бы. Слова застревали в горле, превращаясь в сухой ком. Она сказала только немного. Про крики. Про наказания. Про то, что Мэй иногда боится выходить из комнаты. Про то, что отчим бывает другим, когда мамы нет дома.       Этого оказалось достаточно, чтобы они пришли.       И недостаточно, чтобы что-то изменить. — Я просто ответила на вопросы, — сказала Фрея.       Он сделал шаг ближе. Не торопясь. Всегда не торопясь. У него была эта ужасная привычка — растягивать секунды, давая страху вырасти внутри до таких размеров, что тот уже не помещался в груди. — В семье не отвечают на вопросы чужих людей, — сказал он. — В семье держат рот закрытым.       Первый удар пришёлся по лицу.       Фрея не сразу поняла, что он её ударил. Сначала был хлопок, резкий поворот головы, вспышка белого света перед глазами. Потом жар. Щёку обожгло так сильно, что кожа будто стала чужой. Во рту появился металлический привкус, и она машинально прижала язык к внутренней стороне губы, проверяя, не рассекла ли её зубами.       Она не заплакала.       Это было важно. — Посмотри на меня. Фрея заставила себя поднять глаза.       Отчим стоял совсем близко. Обычный человек. Не чудовище из сказки, не маньяк из полицейских передач, не тот, кого сразу можно было узнать в толпе. На людях он умел улыбаться. Мог помочь соседу донести пакеты. Мог положить руку маме на плечо и сказать, что семья — главное в жизни. Иногда он покупал Мэй шоколадный батончик и спрашивал, как дела в школе.       Наверное, поэтому никто ничего не видел.       Или просто не хотел видеть. — Ты понимаешь, что ты сделала? — спросил он. — Ты хотела, чтобы твою сестру забрали? Чтобы вас раскидали по чужим домам? Чтобы твоя мать осталась одна? Ты хотела разрушить всё, что у нас есть? — Нет, — выдохнула Фрея. — Я не хотела. — Тогда зачем?       Она не ответила. Потому что правильного ответа не существовало. Любой ответ становился поводом. Молчание тоже становилось поводом, но хотя бы не добавляло новых слов, за которые потом можно было наказать.       Ремень в его руке тихо скользнул по ладони. Этот звук был почти незаметным, но тело Фреи отозвалось на него раньше сознания. Плечи напряглись, пальцы вцепились в край стола, дыхание стало рваным. Она ненавидела себя за это. За то, что тело предавало её быстрее, чем она успевала приказать себе быть спокойной. — Ты у нас умная, — сказал отчим. — Отличница. Всё понимаешь с первого раза. Значит, сейчас тоже поймёшь.       Первый удар ремнём был не самым сильным, но Фрея всё равно согнулась, как будто внутри у неё оборвалась тонкая нить. Боль прошла через спину горячей полосой. Второй удар заставил её прикусить губу. Третий пришёлся ниже, и она едва удержалась на ногах.       Она считала не удары, а паузы между ними.       Паузы были хуже.       В паузах он говорил. — Это не жестокость, Фрея. Это воспитание.       Удар. — Дети, которые не понимают слов, понимают последствия.       Удар. — Ты должна быть благодарна, что у тебя есть дом.       Удар. — Что у твоей матери есть мужчина, который держит эту семью.       Фрея не знала, сколько это длилось. В такие моменты время теряло форму. Оно становилось не минутами, а болью, голосом, светом лампы, холодом пола под ногами. Она помнила, как однажды на уроке истории учитель рассказывал о пытках в средневековых темницах, и весь класс морщился, будто это было что-то далёкое, дикое, невозможное в их мире с автобусами, супермаркетами и школьными столовыми. Тогда Фрея смотрела в окно и думала, что люди слишком любят верить в прогресс. Будто жестокость исчезает только потому, что теперь у неё есть отопление, телевизор и приличная улыбка для соседей.       Она почти не издала ни звука.       Почти.       Но где-то между очередным ударом и его тихим нравоучением из коридора донёсся короткий всхлип.       Фрея замерла.       Всё внутри неё оборвалось.       Мэй стояла в дверях кухни. Маленькая, сонная, в пижаме с выцветшими звёздами. Волосы спутались после сна, на одной щеке отпечаталась складка от подушки. Она держала в руках плюшевого кролика, прижимая его к груди так сильно, будто он мог защитить её от всего на свете. — Фрея? — прошептала она.       Нет.       Эта мысль была такой сильной, что Фрея почти почувствовала её физически. Нет. Только не она. Только не Мэй. Пусть он злится на неё, пусть говорит что угодно, пусть делает что угодно, но Мэй не должна была видеть. Мэй не должна была знать так рано. У неё ещё должны были быть мультики, кривые рисунки, молочные зубы, вера в то, что взрослые всегда правы, потому что они взрослые. — Иди в комнату, — быстро сказала Фрея. — Мэй, иди. Сейчас же.       Мэй не двинулась. Она смотрела на отчима, потом на Фрею, и её нижняя губа дрожала. Отчим медленно повернулся к ней. И в этом движении не было ярости. Только решение. Фрея поняла раньше, чем он сказал. — Нет, — выдохнула она и шагнула вперёд. — Пожалуйста, нет. Она ничего не сделала.       Он посмотрел на неё почти с интересом. — А вот здесь ты ошибаешься. — Пожалуйста.       Слово сорвалось само. Жалкое, голое, бесполезное. Фрея ненавидела это слово, потому что оно никогда не работало. Просьба только показывала, куда бить больнее. — Она должна понять, — сказал отчим. — Что бывает, когда в доме заводятся секреты. Когда кто-то решает вынести сор наружу. — Это я сказала. Накажи меня. — Я уже наказал тебя.       Он подошёл к Мэй.       Девочка попятилась, но упёрлась спиной в дверной косяк. Она начала плакать тихо, почти беззвучно, как плачут дети, которые уже знают: громкий плач раздражает взрослых. Фрея бросилась вперёд, но отчим оттолкнул её локтем. Она ударилась бедром о край стола и почти упала, хватаясь за скатерть. На пол с глухим стуком опрокинулась мамина кружка.       Остывший чай растёкся по линолеуму тёмным пятном. — Смотри внимательно, — сказал он. — И запоминай. Это будет происходить каждый раз, когда ты забудешь, как должна вести себя хорошая дочь.       Фрея смотрела.       Она смотрела, потому что закрыть глаза было бы предательством.       Мэй плакала.       А Фрея в тот вечер поняла простую вещь: правда не всегда освобождает. Иногда она просто возвращается домой раньше тебя и ждёт на кухне с ремнём в руках.       Фрея проснулась резко, но без крика.       Крик остался где-то внутри, втиснутый под рёбра, как осколок стекла. Она села на кровати так быстро, что перед глазами на секунду потемнело, и вцепилась пальцами в одеяло. Ткань была влажной от пота. Сердце билось часто и неровно, будто она действительно бежала, хотя вокруг была только её комната, темнота и серый предрассветный дождь за окном.       Несколько секунд она не понимала, сколько ей лет.       Тринадцать?       Семнадцать?       Время после таких снов всегда распадалось. Прошлое не оставалось прошлым, оно просачивалось сквозь щели в настоящем, ложилось на стены, на кожу, на дыхание. Фрея знала, что находится в своей комнате. Знала, что сейчас раннее утро. Знала, что Мэй уже не такая маленькая, как тогда. И всё равно тело не верило. Тело помнило кухонный свет, холодный пол и звук ремня лучше, чем любые даты.       Она медленно разжала пальцы. На ладонях остались красные следы от ногтей.       Комната была маленькой и узкой, как будто её когда-то не планировали для жизни, а просто отдали под спальню, потому что больше некуда было поставить кровать. У стены стоял старый письменный стол, заваленный учебниками, конспектами и распечатками о колледжах.       Над столом висел календарь, где Фрея аккуратно отмечала школьные даты, дедлайны, контрольные и дни, когда можно было подработать после уроков. На подоконнике лежали три книги из школьной библиотеки: потрёпанный том Шекспира, сборник эссе по европейской истории и роман, который она взяла для себя, но так и не успела открыть дальше первой главы. Возле шкафа стояли кроссовки, высохшие не до конца после вчерашнего дождя.       В этой комнате почти не было ничего лишнего. Ни гирлянд, ни фотографий с друзьями, ни смешных открыток, ни бесполезных мелочей, которые обычно собирались у девочек её возраста. Фрея не любила вещи, которые нельзя быстро спрятать или забрать с собой. Всё важное должно было помещаться в рюкзак, в нижний ящик тумбочки или в голову. Так было безопаснее.       Она провела рукой по лицу, убирая прилипшие к вискам русые волосы. Дыхание всё ещё было слишком громким. Фрея заставила себя считать вдохи.       Один.       Два.       Три.       Вдох через нос, выдох медленнее. Не шуметь. Не разбудить дом. Даже испуг здесь нужно было проживать тихо.       За дверью не было слышно шагов. Только старый холодильник на кухне гудел так, будто ему тоже надоело жить в этом доме, и где-то в стене негромко щёлкнули трубы. Дождь стучал по крыше ровно и терпеливо. Форкс почти всегда звучал дождём. Иногда Фрее казалось, что этот город не существовал без воды: мокрые дороги, мокрые деревья, мокрые куртки, влажный воздух, который оседал на коже тонкой плёнкой. Здесь даже утро не начиналось, а медленно проступало из серости.       Она повернула голову к часам на тумбочке.       5:14.       Слишком рано для школы.       Слишком поздно для сна.       Фрея осторожно откинула одеяло и опустила ноги на пол. Доски под ступнями были холодными. Она замерла, прислушиваясь к дому, как делала всегда. Сначала коридор. Потом кухня. Потом спальня матери и отчима. Никаких голосов. Никаких тяжёлых шагов. Никакого скрипа двери.       Тишина.       Только после этого она встала.       Боль после сна была странной. Не настоящей, но и не выдуманной. Спина помнила то, чего уже давно не должно было болеть. Под рёбрами тянуло от напряжения. Горло саднило, будто она всё-таки кричала, хотя знала, что не издала ни звука. Фрея подошла к двери и медленно приоткрыла её, придерживая ручку, чтобы замок не щёлкнул слишком громко.       Коридор был темнее комнаты. На стене висели семейные фотографии, которые мама иногда протирала от пыли с таким выражением лица, будто порядок на рамках мог доказать, что всё остальное тоже в порядке. На одной фотографии Мэй сидела на плечах у отчима и смеялась. На другой мама прижималась к нему на фоне озера. Фрея была только на паре снимков, и везде стояла чуть сбоку, будто случайно попала в кадр.       Она прошла мимо них бесшумно.       Дверь в комнату Мэй была приоткрыта. Оттуда пахло детским шампунем, пылью и чем-то сладким — вчера Мэй спрятала под подушку карамельку, которую Фрея дала ей после ужина. Фрея заглянула внутрь и задержала дыхание.       Мэй спала, свернувшись клубком под одеялом. Ей было восемь, почти девять, и во сне она всё ещё выглядела совсем маленькой. Одна рука лежала поверх плюшевого кролика, того самого, уже потёртого, с одним криво пришитым ухом. Фрея сама зашивала его прошлой зимой, когда Мэй плакала из-за порванной игрушки так отчаянно, будто вместе с ухом у кролика оторвалось что-то важное в её маленьком мире.       Одеяло сползло на пол.       Фрея вошла, подняла его и осторожно накрыла сестру. Мэй пошевелилась, нахмурилась во сне, но не проснулась. Фрея присела на край кровати, едва касаясь матраса, и посмотрела на её лицо. В темноте ресницы Мэй казались длиннее, щёки — круглее, а всё плохое — почти невозможным. Так было легче обманываться. Когда Мэй спала, можно было на секунду представить, что она обычный ребёнок. Что утром её главной проблемой будет нелюбимая овсянка или мокрые ботинки. Что ей не приходится угадывать настроение взрослых по тому, как закрылась входная дверь.       Фрея протянула руку и убрала прядь волос с её лба. — Я заберу тебя, — прошептала она почти беззвучно. — Слышишь?       Обещаю.       Мэй, конечно, не слышала. И хорошо.       Обещания становились тяжелее, если их слышали.       Фрея посидела ещё несколько секунд, пока сердце окончательно не перестало биться в горле, потом поднялась и вышла. Перед дверью спальни матери и отчима она замедлила шаг. Изнутри не доносилось ничего, кроме ровного мужского дыхания. Мама, скорее всего, спала рядом, отвернувшись к стене. Фрея могла представить это без труда: мамины волосы на подушке, её рука под щекой, усталое лицо, которое днём снова станет мягким, виноватым и раздражённым одновременно.       Мама любила его.       Эта мысль была старой, как синяк, который уже не болит, но всё равно меняет цвет кожи. Фрея не знала, что с ней делать. Иногда ей хотелось ненавидеть мать так же сильно, как отчима. Иногда получалось. Но чаще ненависть вязла где-то внутри, потому что мама не была чудовищем. Она готовила суп, напоминала Мэй надеть шапку, гладила Фрею по волосам, когда та болела. А потом говорила: «Не провоцируй его». Или: «Он просто хочет, чтобы ты выросла нормальной». Или самое страшное: «Ты же знаешь, какой он, зачем ты начинаешь?».       Фрея знала.       Именно поэтому почти никогда не начинала.       Она вернулась в комнату и закрыла дверь. Не до щелчка — щелчок был слишком громким, — а просто прикрыла, оставив тонкую тёмную линию между косяком и деревом. Потом опустилась на пол возле кровати и выдвинула нижний ящик тумбочки. Дневник лежал под учебником истории и старой папкой с документами. Тёмная тетрадь без рисунков, без имени, без замка. Замки привлекают внимание. Подписанные вещи тоже. Обычная тетрадь выглядела скучно, а скучные вещи в этом доме чаще оставались незамеченными.       Фрея достала её и села за стол. Лампу включать не стала. Свет мог пробиться под дверью. Вместо этого она отодвинула штору, впуская в комнату бледный предрассветный свет. Его хватало, чтобы разобрать строки, если наклониться ближе.       Первые страницы дневника были написаны неровным почерком тринадцатилетней девочки. Тогда Фрея ещё пыталась объяснять. Писала длинно, путано, с отчаянной надеждой, что если разложить всё по словам, станет легче. Потом записи стали короче. Точнее. Холоднее. Даты, факты, фразы, которые нельзя было никому сказать. Иногда — мысли о книгах. Иногда — списки расходов. Иногда — одно предложение на целую страницу.       Дневник был не местом для жалоб. Он был доказательством, что она не придумала свою жизнь.       Фрея открыла новую страницу.       Ручка сначала не писала, и ей пришлось несколько раз провести кончиком по полю, пока чернила не легли тонкой синей линией. Она смотрела на эту линию дольше, чем нужно. Потом начала писать.       «Мне снова снился тот вечер. Не весь. Только кухня. Лампа. Чай на столе. Мэй в дверях.       Странно, что мозг помнит такие детали. Не только боль. Боль как раз расплывается. А вот кружка помнится. Цвет пижамы Мэй. Звук ремня. То, как он сказал, что это происходит из-за меня.       Я знаю, что мне было тринадцать. Я знаю, что виноват был он. Если бы это случилось с кем-то другим, я бы сказала именно так. Я бы сказала: ты была ребёнком, ты попросила помощи, ты не отвечаешь за жестокость взрослого человека.       Но когда я думаю о себе, эти слова почему-то не работают.       Наверное, потому что Мэй плакала на самом деле.       И потому что после этого я поняла: правда опасна, если у тебя нет власти защитить того, кого ты любишь.       До выпускного почти полтора года.       Весна. Потом лето. Потом ещё один учебный год. Если считать днями, это кажется вечностью. Если считать шансами выбраться, это почти ничего. Историки измеряют время веками, войнами, династиями. Полтора года для них — пыль на полях хроник. Для меня это сотни завтраков, на которых нужно следить за тоном. Сотни вечеров, когда нужно успеть сделать уроки Мэй, свои задания и не попасться под плохое настроение. Сотни ночей, в которые можно проснуться и не понять, сколько тебе лет.       Мне нужно дожить до лета.       Потом — ещё один год.       Последний.       Я справлюсь.       Не потому, что сильная.       Потому что другого варианта нет».       Фрея остановилась. Рука слегка дрожала, и последняя буква получилась кривой. Она перечитала написанное и почувствовала привычное желание вырвать страницу.       Слишком много. Слишком честно. Слишком опасно.       Она не вырвала.       Вместо этого перевернула страницу и записала ниже, уже ровнее:       «План:       Не спорить утром.       Проверить домашнее задание Мэй по математике.       Сдать эссе по истории. Узнать про стипендию и требования к колледжам.       После школы забрать Мэй.       Не забыть купить молоко, если хватит денег».       Списки помогали. В списках мир становился управляемым. Если разбить день на пункты, он переставал быть огромным серым пространством, где могло случиться что угодно. Пункт первый. Пункт второй. Пункт третий. Выполнить, зачеркнуть, идти дальше. Так выживали не герои. Так выживали обычные люди, которым нельзя было остановиться.       Фрея закрыла дневник и вернула его в ящик. Сверху положила учебник, папку и старую коробку с карандашами. Потом несколько секунд сидела неподвижно, положив ладонь на ручку ящика. Ей всегда казалось, что если кто-то найдёт дневник, дом окончательно рухнет. Не в переносном смысле. По-настоящему. Стены не выдержат такого количества правды. Но выбросить его она не могла. Без него правда оставалась бы только в её голове. А голова иногда уставала помнить.       Когда за окном стало немного светлее, Фрея поднялась и подошла к шкафу. В зеркале на дверце отразилась бледная девушка с серо-зелёными глазами и спутанными русыми волосами. Лицо казалось слишком спокойным для человека, который только что проснулся от кошмара. Но Фрея давно знала: лицо — это не правда. Лицо — это дверь. И если держать её закрытой, люди чаще проходят мимо.       Она выбрала тёмные джинсы, мягкий серый свитер с длинными рукавами и простую блузку под него. Слои были удобнее. В Форксе всегда было сыро и прохладно, а ещё длинные рукава избавляли от лишних вопросов. Не то чтобы сегодня было что скрывать. Старые следы почти сошли.       Но привычки не исчезали только потому, что в конкретное утро кожа выглядела нормально.       Фрея быстро привела волосы в порядок, собрав их в низкий хвост. Потом достала из рюкзака вчерашнее эссе по истории и проверила, не помялись ли листы. Работа была о женщинах в позднем Средневековье, о том, как часто их судьбы описывали мужчины, которым было удобнее видеть в них либо святых, либо ведьм. Фрея написала слишком много для школьного задания. Учитель, скорее всего, снова поставит высший балл и скажет что-нибудь вроде: «Вы очень глубоко чувствуете материал, мисс Риверс».       Она почти улыбнулась.       Люди любили хвалить глубину, когда не знали, откуда она берётся. На кухню Фрея вышла в 6:05. Дом всё ещё спал, но это была не мирная тишина, а осторожная, натянутая, как тонкая нить. Она двигалась привычно бесшумно: достала кастрюлю, овсянку, молоко, две тарелки. Для себя — кофе, слишком слабый, потому что хороший кофе стоил денег. Для Мэй — какао, если осталось. Осталось на донышке банки, и Фрея выскребла порошок ложкой, стараясь не греметь.       Мэй появилась на кухне через двадцать минут, сонная, в мятой школьной блузке и с криво застёгнутым кардиганом. — Доброе утро, — тихо сказала она. — Доброе. Иди сюда, у тебя пуговицы воюют с логикой.       Мэй подошла, послушно подняв подбородок. Фрея расстегнула кардиган и застегнула заново, ровно.       Потом пригладила ей волосы рукой. — Мне снился кролик, — сказала Мэй, зевая. — Он был огромный и ел папины ботинки.       Фрея на секунду замерла, потом всё-таки улыбнулась. — Умный кролик. — Ему потом было плохо. — Значит, не такой уж умный.       Мэй тихо хихикнула, и это маленькое сонное хихиканье почему-то больно кольнуло Фрею под сердцем. В такие моменты она особенно остро понимала, что Мэй ещё можно спасти. Не сделать прошлое чистым, нет. Так не бывает. Но можно дать ей будущее, в котором утро будет начинаться не с прислушивания к шагам, а с нормальных детских жалоб на школу, кашу и мокрую погоду.       Из спальни матери и отчима донёсся скрип кровати.       Фрея сразу выпрямилась.       Мэй тоже перестала улыбаться.       Вот так просто дом вспоминал, кем он был. — Ешь, — сказала Фрея мягче, чем чувствовала. — Быстрее, а то опоздаем.       Мэй послушно взяла ложку. Фрея поставила перед ней тарелку, потом налила себе кофе и сделала вид, что обычное утро продолжается. В этом доме многое держалось на видимости. Если достаточно убедительно делать вид, что всё нормально, иногда можно было выиграть несколько спокойных минут.       Мать вышла первой. В халате, с растрёпанными волосами и усталым лицом. Она поцеловала Мэй в макушку, кивнула Фрее и начала искать в шкафу таблетки от головной боли. — Ты сегодня после школы сразу домой? — спросила она. — Я заберу Мэй и зайду в магазин, — ответила Фрея. — Молока почти нет. — Деньги на тумбочке возьми. Только чек принеси.       Фрея кивнула.       Отчим появился через минуту. В рубашке, ещё не застёгнутой до конца, с мокрыми после умывания волосами.       Он выглядел совершенно обычно.       Человек, который собирается на работу. Человек, который вечером может спросить у соседки, не нужна ли помощь с тяжёлой сумкой. Человек, которому взрослые из службы опеки однажды поверили больше, чем испуганной девочке.       Он сел за стол и взял кружку. — Фрея. Она подняла глаза. — Да? — Сегодня без задержек. После школы домой. — Мне нужно забрать Мэй и купить молоко. — Я сказал — без задержек. — Хорошо.       Он посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно. Фрея выдержала этот взгляд. Не вызывающе. Спокойно. Пусто. Так, как он любил. — Умница, — сказал он наконец.       От этого слова ей всегда хотелось вымыть руки.       Она отвернулась к раковине и начала споласкивать тарелку Мэй. Вода была холодной. Пальцы быстро заледенели, но это было даже удобно. Холод возвращал в настоящее. Холод говорил: ты здесь, сейчас, тебе семнадцать, сегодня школа, сегодня нужно сдать эссе, сегодня в город приезжает новая девочка, о которой вчера говорила учительница.       Новая девочка.       Изабелла Свон, кажется.       Дочь шерифа.       Фрея плохо представляла, каково это — переехать в Форкс добровольно. Большинство людей её возраста мечтали уехать отсюда при первой возможности. Она тоже мечтала.       Только её мечта была не о красивом городе, не о колледжских вечеринках и не о свободе в глупом романтическом смысле. Её мечта была о двери, которую можно закрыть изнутри. О комнате, где никто не имеет права войти без стука. О холодильнике, в котором еда не зависит от чужого настроения. О жизни, где Мэй не вздрагивает от скрипа половиц.       Фрея вытерла руки полотенцем, взяла рюкзак и проверила молнию. — Пойдём, — сказала она Мэй.       Они вышли на улицу под мелкий холодный дождь. Воздух пах мокрым асфальтом, хвоей и ранним утром. Небо было низким, серым, тяжёлым, будто весь город накрыли влажным шерстяным одеялом. Мэй натянула капюшон почти до носа и взяла Фрею за руку. Не потому что боялась дороги.       Просто так.       Фрея сжала её пальцы в ответ.       В кармане куртки лежал список дел. В нижнем ящике тумбочки — дневник. Впереди был обычный школьный день, один из тех, которые нужно пережить, не привлекая внимания.       Она ещё не знала, что именно в такие дни жизнь чаще всего и меняется.