Часть 7. После удара.

      Карлайл вернулся в кабинет уже после того, как за Фреей Риверс закрылись двери больницы.       За окном всё ещё шёл дождь. Он стекал по стеклу тонкими дрожащими нитями, размывал свет фонарей на парковке и превращал отражение кабинета в зыбкое пятно: письменный стол, лампа, стеллаж с медицинскими справочниками, аккуратная стопка карт, белый халат на спинке стула. Больница жила за дверью привычной ночной жизнью — шаги в коридоре, приглушённые голоса медсестёр, звон телефона у стойки, короткий плач ребёнка где-то в педиатрическом крыле. Всё было обычным. Почти успокаивающим.       Но Карлайл не чувствовал спокойствия.       Он остановился у стола, положил карту Фреи на деревянную поверхность и несколько секунд смотрел на её фамилию. Риверс. Семнадцать лет. Вывих плеча. Лёгкое сотрясение. Ушибы. Ссадины. Всё это можно было записать сухим медицинским языком, правильными словами, которые создавали иллюзию порядка. Травма. Осмотр. Рекомендации. Контрольный приём.       Только дело было не в вывихе.       Карлайл медленно снял очки и провёл пальцами по переносице. Перед глазами снова возникли следы на её коже. Не хаотичные синяки после падения, не свежие ушибы от аварии, не случайные отметины, которые подросток мог получить от лестницы, мокрого асфальта или бампера машины. Форма, направление, повторяемость — всё говорило слишком ясно. Он видел такие следы раньше. В разных странах, в разные десятилетия, на телах людей, которые называли это несчастным случаем, неуклюжестью, бытовой травмой, собственной виной. Врачебный опыт был беспощаден именно потому, что не позволял обманываться там, где обычный человек ещё мог выбрать удобное объяснение.       Фрея солгала.       И сделала это не плохо. Не панически. Не глупо. Она солгала так, как лгут люди, для которых ложь давно перестала быть выбором и стала необходимым навыком. Ровный голос, сухая ирония, чуть усталое лицо, готовая версия. Она не просила поверить. Она просто ставила между собой и вопросом стену и смотрела, хватит ли у него жестокости ломать её прямо сейчас.       Карлайл видел не только синяки. Он видел, как она изменилась, когда в приёмном покое появился её отчим. Как стала тише. Не спокойнее — именно тише. Как исчезли лишние выражения с лица, как дыхание стало почти незаметным, как пальцы здоровой руки сжались на одеяле до белых костяшек. Он видел, как она поддержала решение уйти домой, хотя медицински ей лучше было остаться под наблюдением. И видел, что она сделала это не потому, что хотела домой.       Она боялась вопросов сильнее боли.       Эта мысль была хуже всего.       Карлайл опустился в кресло. Лампа на столе отбрасывала мягкий круг света на карту, и в этом круге имя Фреи выглядело почти беззащитно. Он понимал, что должен действовать осторожно. Слишком прямое вмешательство могло разрушить ту тонкую, ещё почти несуществующую возможность доверия, которая появилась между ними. Если он надавит, она закроется. Если он вызовет службы, не имея её слов, не подготовив почву, не понимая, что происходит с младшей сестрой, он может запустить механизм, последствия которого падут прежде всего на Фрею.       И всё же ничего не делать было невозможно.       Карлайл слишком хорошо знал цену молчанию взрослых. Он видел её во многих лицах. В детях, которые вырастали слишком быстро. В женщинах, которые говорили “я упала” с одинаковым выражением усталости. В мужчинах, которые улыбались соседям и ломали чужую волю за закрытыми дверями. Мир редко был жесток только потому, что в нём существовали чудовища. Чаще — потому что слишком много людей предпочитали не замечать.       Фрея не была ребёнком в простом смысле этого слова. В ней была зрелость, которую он не мог одобрить, потому что понимал её происхождение. Она говорила о литературе так, будто книги были не школьным предметом, а способом выживать. Она терпела боль с раздражающей, почти пугающей дисциплиной. Она отвечала остро, но не пусто; каждая её реплика была не украшением, а щитом. И именно поэтому Карлайл поймал себя на мысли, которая заставила его замереть.       Его тревога за неё уже не была только врачебной.       Он не позволил этой мысли развиться дальше. Не сейчас. Не в таком виде. Любое чувство, связанное с Фреей, требовало строгой осторожности, большей, чем он привык требовать даже от себя. Она была травмирована, несовершеннолетняя, уязвимая, и он был врачом, взрослым, человеком с властью в той ситуации, где она лежала на кушетке и вынуждена была доверить ему своё тело хотя бы на несколько минут. Это накладывало границы, которые нельзя было размывать ни жалостью, ни интересом, ни тем странным вниманием, которое возникло в нём, когда он слушал её рассуждения о книгах и видел, как за сарказмом работает тонкий, точный ум.       Но отрицать сам факт было бессмысленно.       Фрея его задела.       Не красотой, хотя в её бледном лице, серо-зелёных глазах и упрямо сжатом рте была своя хрупкая выразительность. Не болью, хотя боль он видел слишком ясно. Его задело то, как много жизни она умудрялась удерживать внутри себя, не позволяя ей вырваться наружу. Как будто человек стоял на краю обрыва и при этом ещё успевал поправлять воротник, чтобы никто не заметил ветра.       Карлайл снова посмотрел на карту.       Контрольный осмотр был необходим. Сотрясение и вывих давали для этого достаточные медицинские основания. Он не станет лгать себе: это было не только медицинское решение. Ему нужно было увидеть её снова. Убедиться, что состояние не ухудшилось. Проверить плечо. И, возможно, если она позволит, дать понять, что в больнице есть человек, который не станет отнимать у неё правду силой.       Он взял ручку и сделал пометку о контрольном приёме.       За окном дождь стучал по стеклу ровно и настойчиво. В Форксе дождь умел создавать видимость чистоты, смывать следы шин с парковки, грязь с крыльца, кровь с асфальта. Но некоторые следы вода не трогала.       Карлайл закрыл карту.       Фрея Риверс ушла домой.       Но он уже знал, что не сможет сделать вид, будто ничего не видел.

***

      Утро после аварии началось не с будильника, а с боли.       Фрея проснулась ещё до того, как серый свет полностью просочился в комнату. Несколько секунд она лежала неподвижно, не открывая глаз, и пыталась понять, где именно болит сильнее. Это оказалось сложнее, чем хотелось бы. Плечо ныло глубоко и тяжело, будто сустав всю ночь держали в кулаке и только под утро немного разжали пальцы. Затылок пульсировал тупыми волнами. Шея затекла, потому что она почти не двигалась во сне, боясь случайно повернуться на больную сторону. Даже рёбра казались чужими, хотя, возможно, это была просто усталость после вчерашнего напряжения.       Она открыла глаза.       Комната выглядела слишком обычной для утра после дня, в котором фургон чуть не раздавил её и Беллу на школьной парковке. Старый стол, книги у окна, календарь с отмеченными датами, тёмная тетрадь, спрятанная в нижнем ящике тумбочки. Дождь за стеклом шёл мелкий, почти невидимый, но его звук всё равно заполнял комнату привычным шорохом. Форкс продолжал существовать так, будто ничего не произошло.       Фрея осторожно повернула голову к часам.       6:12.       Если бы она была разумным человеком, она осталась бы в постели. Врач сказал покой. Плечо требовало покоя. Голова тоже. Вся логика мира была на стороне того, чтобы сегодня не вставать, не идти в школу, не попадать под взгляды, не отвечать на вопросы и не делать вид, что она собрана лучше, чем на самом деле.       Но дома она была под наблюдением.       И это решало больше, чем рекомендации врача.       В школе было шумно, неприятно, после вчерашнего — почти наверняка невыносимо. Но школа имела расписание. Звонки. Кабинеты. Учителей. Людей вокруг. Там нельзя было просто закрыть дверь кухни и сказать, что разговор ещё не закончен. Там отчим существовал только как имя в документах и голос, который мог появиться позже. Дома он был телом в коридоре, шагами на лестнице, взглядом за завтраком.       Фрея медленно села, придерживая больную руку. Перед глазами на секунду потемнело, и ей пришлось замереть, уткнувшись взглядом в половицы. Дышать неглубоко. Не торопиться. Не быть идиоткой. Она почти услышала голос Карлайла: без резких движений.       Это раздражало.       Ещё больше раздражало то, что он был прав.       Она встала только через минуту. Пол под босыми ступнями был холодным. В зеркале на дверце шкафа отразилась девушка, которая выглядела хуже, чем надеялась. Лицо бледное, под глазами тени, волосы спутаны, губы сухие. Повязка под свитером делала левое плечо неестественно неподвижным, и вся фигура казалась перекошенной, будто тело ещё не решило, как ему теперь двигаться.       Фрея долго смотрела на себя.       Потом достала из ящика таблетки, которые ей выдали в больнице, и запила их водой из стакана, оставленного на столе с вечера. Вода была тёплой и неприятной, но она всё равно выпила до конца. Потом села перед маленьким зеркалом и осторожно нанесла немного консилера под глаза. Не для красоты. Красота была роскошью. Это была маскировка. Ей нужно было сделать лицо достаточно нормальным, чтобы учителя не задавали лишних вопросов, а ученики быстрее потеряли интерес.       Она выбрала тёмные джинсы, мягкую простую блузку и свободный кардиган, который скрывал повязку лучше остальных вещей. Куртку пришлось надевать мучительно медленно, просовывая сначала больную руку настолько осторожно, будто ткань могла взорваться от лишнего движения. На середине процесса Фрея тихо выругалась и села на кровать, пережидая волну боли.       Иногда тело ужасно мешало изображать человека, у которого всё под контролем. На кухню она спустилась в 6:50. Дом уже просыпался: гудел холодильник, на плите тихо шипел чайник, из ванной доносился шум воды. Мама стояла у стола в халате и резала хлеб.       Она подняла глаза на Фрею и сразу нахмурилась. — Ты куда?       Фрея остановилась у дверного проёма, держась правой рукой за лямку рюкзака. — В школу.       Мама положила нож на доску. Движение было резким, но в лице больше было тревоги, чем раздражения. — Фрея, тебе врач сказал отдыхать. — Он сказал избегать нагрузок. Сидеть за партой — не экстремальный спорт.       Мама не улыбнулась. Обычно Фрея и не ждала, что её шутки сработают дома, но сегодня это всё равно почему-то кольнуло. — У тебя сотрясение. И плечо. Ты сама еле стоишь. — Я нормально стою. — Ты бледная. — В Форксе это почти местный дресс-код.       Мама устало прикрыла глаза, и Фрея тут же пожалела о фразе. Не потому, что она была грубой. Просто сейчас любое лишнее слово могло сделать утро длиннее, чем нужно. Из коридора вышел отчим. Уже одетый, с часами на запястье, с лицом человека, который слышал разговор достаточно долго, чтобы включиться в нужный момент. Он посмотрел на Фрею спокойно, но в этом спокойствии не было ничего похожего на тревогу матери. — Тебе сказали оставаться дома, — произнёс он.       Фрея выпрямилась чуть сильнее. Плечо тут же отозвалось болью, но она не изменилась в лице. — Мне сказали наблюдать за состоянием. Если станет хуже, я пойду к школьной медсестре. — Ты уверена, что не хочешь просто привлечь к себе ещё немного внимания?       Мама резко посмотрела на него. — Не надо.       Он пожал плечами, будто сказал что-то вполне разумное. — Я спрашиваю. После вчерашнего вся школа будет обсуждать. Ей лучше не провоцировать разговоры.       Фрея почувствовала, как внутри поднимается холодная злость. Не яркая, не взрывная. Та, которую приходилось сразу складывать в маленькую коробку и закрывать крышкой, потому что дома злость никогда не оставалась просто злостью. Она превращалась в повод. — Если я останусь дома, разговоров будет не меньше, — сказала она ровно. — Все решат, что мне совсем плохо. Если приду, посмотрят, убедятся, что я жива, и к обеду найдут новую тему.       Отчим смотрел на неё несколько секунд. Потом перевёл взгляд на мать. — Пусть идёт. Если ей так нужно доказать, что она умнее врачей.       Мама сжала губы, но спорить не стала. Фрея видела, как тревога в ней борется с привычкой уступать. Привычка победила, как почти всегда. — Хотя бы поешь, — сказала мама тихо.       Фрея не хотела есть. Таблетки легли в желудок тяжёлым комом, тошнота всё ещё поднималась мутными волнами, но отказаться значило бы снова начать разговор. Она села за стол и съела тост, запив чаем, почти не чувствуя вкуса. Мэй появилась сонная, в школьной форме, с растрёпанными волосами, и сразу уставилась на повязку, которая всё-таки немного виднелась под кардиганом. — Ты идёшь в школу? — спросила она. — Да. — А тебе можно?       Фрея посмотрела на неё мягче, чем на взрослых. — Я буду осторожна.       Мэй явно не поверила, но кивнула. В её лице было столько серьёзности, что Фрее захотелось подойти и обнять её, но в присутствии отчима любой лишний жест становился слишком заметным. Поэтому она только поправила сестре воротничок, когда та подошла к столу. — Пуговица опять воюет с цивилизацией, — сказала Фрея тихо.       Мэй почти улыбнулась.       Этого было достаточно, чтобы утро стало чуть менее отвратительным.

***

      Первый урок должен был начаться через семь минут, когда Фрея вошла в кабинет истории.       Она специально пришла не слишком рано. Чем раньше появляешься после чего-то заметного, тем дольше люди успевают рассматривать тебя. Но и опаздывать нельзя было: опоздание делало вход сценой. Фрея выбрала середину — достаточно поздно, чтобы большинство уже сидело за партами, достаточно вовремя, чтобы учитель ещё не начал урок.       Выбор всё равно не помог.       Разговоры стихли почти сразу.       Не полностью, конечно. В школьном классе тишина редко наступала честно. Где-то продолжали шуршать страницы, кто-то отодвигал стул, за последней партой тихо хихикнули и тут же замолчали. Но общее движение воздуха изменилось. Фрея почувствовала это кожей: взгляды, повороты голов, короткие шёпоты. После вчерашнего она стала не Фреей Риверс, отличницей с сухими ответами и странной любовью к истории, а девочкой, которую увезла скорая после аварии с фургоном.       Она ненавидела превращаться в событие.       Белла сидела у окна. Она подняла голову так резко, будто всё утро ждала именно этого момента. На её лице было облегчение, сразу сменившееся беспокойством, когда взгляд скользнул по бледности Фреи, по кардигану, под которым угадывалась повязка, по тому, как осторожно она несла рюкзак только на правом плече.       Фрея села рядом, медленно опустив сумку на пол. — Ты пришла, — сказала Белла тихо. — Наблюдательно.       Белла нахмурилась, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на усталую радость. — Тебе точно можно?       Фрея не ответила сразу. Достала тетрадь, ручку, положила их на парту чуть аккуратнее, чем нужно. Только потом повернулась к Белле. — Нет. Но дома хуже.       Белла замолчала.       Эта фраза прозвучала слишком честно. Фрея сама поняла это и отвела взгляд к доске, где мистер Беннер ещё не успел стереть вчерашние даты. Хотелось добавить шутку, сгладить, закрыть. Но сил не было. И, возможно, Белла заслуживала хотя бы иногда слышать не только защитную версию.       До того как Белла успела ответить, к их парте подошёл Тайлер Кроули.       Выглядел он ужасно. И это, честно говоря, было почти справедливо. Лицо бледное, под глазами тени, волосы влажные после дождя, губы искусаны. Он остановился рядом с партой, держа руки в карманах так крепко, будто боялся, что они начнут трястись. — Фрея, — сказал он. Голос был хриплым. — Можно?       В классе снова стало тише.       Фрея почувствовала, как к ним повернулись почти все. Отлично. Просто отлично. Именно то, чего ей хотелось: публичный разговор с виновником аварии перед уроком истории.       Она посмотрела на Тайлера. — Если ты собираешься извиняться, лучше быстро. У меня после сотрясения ограниченный запас терпения.       Белла тихо выдохнула рядом, но не вмешалась.       Тайлер сглотнул. Он, кажется, был готов к злости, но не к этой ровной усталости. — Я правда не знаю, что сказать. Я нажал на тормоз, но машину понесло. Я не хотел. Я думал… я думал, вы обе…       Он не договорил. Взгляд его метнулся к повязке под кардиганом, потом к лицу Беллы. Фрея вдруг увидела не школьного парня, который вчера чуть не убил их на парковке, а испуганного подростка, который тоже будет помнить этот звук металла ещё долго. Это не отменяло боли в плече. Не делало её добрее. Но делало правду сложнее, а Фрея не любила врать себе там, где могла не врать. — Я знаю, что ты не хотел, — сказала она.       Тайлер поднял глаза. В них было такое облегчение, что Фрея почти пожалела о следующей фразе ещё до того, как произнесла её. — Но я не могу сейчас сделать так, чтобы тебе стало легче. Мне самой пока не очень.       Он кивнул быстро, несколько раз подряд. — Да. Конечно. Я понимаю. Если что-то нужно… если я могу… — Можешь не рассказывать всем подробности, — сказала Фрея тише. — И не превращать это в школьную легенду.       Тайлер побледнел ещё сильнее. — Не буду. Обещаю.       Он отошёл почти сразу, и класс будто снова начал дышать. Кто-то заговорил, кто-то демонстративно открыл учебник, Джессика повернулась к Анжеле и зашептала что-то с выражением трагического интереса. Фрея не стала смотреть в их сторону. Пусть шепчутся. Шёпот был неприятен, но предсказуем.       Белла наклонилась ближе. — Это было… честно. — Это был максимум великодушия на сегодня. — Я не шучу.       Фрея посмотрела на неё. Белла была серьёзной, почти мягкой. В её взгляде не было жалости, и за это Фрея была ей благодарна. — Я тоже, — сказала она.       Прозвенел звонок, и мистер Беннер вошёл в кабинет с чашкой кофе и стопкой листов. Урок начался. Фрея открыла тетрадь, написала дату, попыталась сосредоточиться на теме — причины политической нестабильности в Европе после крупных войн, — но строки в учебнике расплывались, а голос учителя то приближался, то уходил куда-то в сторону. Плечо ныло. Голова пульсировала. Время тянулось медленно, как дождь по стеклу.       Но она была в школе.       Не дома.       На сегодня этого было достаточно.

***

      К обеду Фрея устала сильнее, чем хотела признавать.       Усталость была странной, не похожей на обычную сонливость после плохой ночи. Она сидела в костях, в глазах, в кончиках пальцев. Каждый звук в коридоре казался чуть громче, чем нужно. Шкафчики хлопали резко, голоса учеников накладывались друг на друга, подошвы скрипели по влажному полу. Фрея шла рядом с Беллой к столовой, держа рюкзак в правой руке, и думала, что, возможно, идея прийти в школу была не лучшим проявлением здравого смысла.       Но дома всё равно было бы хуже.       Белла несколько минут молчала. Это уже само по себе было подозрительно. Обычно её молчание не давило; она могла идти рядом, погружённая в свои мысли, и не требовать разговора. Но сейчас Фрея чувствовала, как Белла собирает слова, возвращается к ним, откладывает и снова берёт. — Скажи уже, — произнесла Фрея, когда они свернули к лестнице.       Белла вздрогнула. — Что? — Ты молчишь так громко, что у меня усиливается головная боль.       Белла чуть нахмурилась, но потом выдохнула. — Я снова говорила с Эдвардом.       Фрея не остановилась, хотя очень захотела. Она только чуть медленнее спустилась на следующую ступеньку, чтобы не закружилась голова. — И? — Он всё отрицает. Говорит, что стоял рядом. Что я ударилась и всё перепутала.       Фрея смотрела перед собой. По коридору мимо них прошла группа младшеклассников, кто-то громко смеялся, пахло мокрыми куртками и картошкой из столовой. Обычная школа. Обычный день. Разговор об обычном парне, который остановил фургон рукой. — Может, он сам испугался, — сказала она осторожно.       Белла повернула к ней голову. — Ты в это веришь? — Я верю, что люди врут по причинам. Иногда глупым. Иногда серьёзным. — А если причина серьёзная?       Фрея остановилась у края коридора, пропуская компанию учеников. Ей хотелось сказать Белле, что серьёзная причина — как раз повод отойти. Что тайны редко бывают безопасными только потому, что выглядят красиво. Что если кто-то умеет делать невозможное, то две школьницы с любопытством — не самая сильная позиция в переговорах.       Но Белла смотрела на неё так, будто ей нужно было не разрешение, а подтверждение собственной реальности. И Фрея слишком хорошо знала, каково это — видеть правду и слышать, что ты всё придумала. — Я не думаю, что ты перепутала, — сказала она тихо.       Белла будто немного расслабилась. — Тогда ты понимаешь, почему я не могу просто забыть. — Понимаю. Но понимать — не значит одобрять. — Ты бы на моём месте забыла?       Фрея едва заметно усмехнулась, но без веселья. — Нет. Я бы сделала вид, что забыла, и думала об этом каждую свободную секунду.       Белла посмотрела на неё внимательнее. — Так ты и делаешь?       Фрея продолжила идти. — Я делаю вид, что у меня достаточно проблем без Эдварда Каллена. — Это не ответ. — Это лучший ответ, который у меня есть.       Они вошли в столовую. Шум сразу стал плотнее: стук подносов, голоса, смех, запах жареной еды и дешёвого кофе. Фрея взяла только бутылку воды и яблоко, потому что есть не хотелось совсем. Белла выбрала что-то почти так же бессмысленно, больше машинально, чем из голода.       За их обычным столом уже сидели Джессика, Анжела, Майк и Эрик. Разговор сначала был обычным — домашние задания, сплетни, вчерашняя авария, которую все пытались обсуждать так, будто обсуждают не при непосредственных участниках. Джессика несколько раз начинала задавать вопросы и каждый раз осекалась под взглядом Анжелы. Майк пытался быть весёлым, но всё равно то и дело смотрел на Беллу слишком обеспокоенно.       Фрея почти не участвовала.       Она чувствовала, как внимание медленно стекает в другую часть столовой.       Каллены вошли вместе.       Как всегда — слишком заметно для людей, которые будто старались держаться отдельно. Элис лёгкая, почти невесомая; Розали ослепительно красивая и холодная; Эмметт широкий, спокойный, с привычной ленивой улыбкой; Джаспер напряжённый, будто столовая была не школьным помещением, а местом, где постоянно приходилось удерживать равновесие на краю.       И Эдвард.       Он сел чуть в стороне, но не настолько, чтобы это выглядело отдельно. Лицо его было неподвижным, бледным и замкнутым. Он не смотрел на Беллу сразу. Это было слишком заметно. Человек, который не хочет смотреть, иногда выдаёт себя сильнее, чем тот, кто смотрит открыто.       Белла тоже замолчала.       Фрея отпила воды и заставила себя не поворачивать голову слишком явно. Её интерес не должен был становиться видимым. Видимый интерес превращался в приглашение. А она не собиралась приглашать в свою жизнь ещё одну опасность.       Но мысли не слушались.       Люди не появляются из ниоткуда. Люди не останавливают фургоны рукой. Люди не оставляют вмятины в металле ладонью.       Эдвард резко поднял глаза.       Фрея замерла.       Не телом. Телом она как раз осталась почти неподвижной: бутылка в руке, взгляд опущен, плечо под кардиганом зафиксировано, лицо достаточно спокойное. Но внутри всё остановилось. Эдвард смотрел прямо на неё. Не на Беллу, не на Майка, не в общую сторону их стола. На неё.       Слишком точно. Слишком сразу.       Фрея медленно поставила бутылку на стол.       Она ничего не сказала. Не повернулась резко. Не сделала жеста. Мысль была внутри, закрытая черепом, недоступная никому, кроме неё самой. И всё же Эдвард отреагировал так, будто услышал.       Нет.       Фрея заставила себя сделать вдох.       Нет, это невозможно. Вчера и так было достаточно невозможного. Нельзя складывать поверх одной необъяснимой вещи другую только потому, что парень поднял глаза в неудобный момент. Может быть, она всё-таки посмотрела на него слишком долго. Может быть, Белла напряглась рядом, и он заметил это. Может быть, он просто ожидал, что они обе будут смотреть.       Но Эдвард не отводил взгляда.       В его лице не было угрозы. Скорее напряжение. Осторожность. Почти досада. Как будто Фрея была новой переменной в задаче, которая и без неё выходила из-под контроля. Это было неприятно. Люди часто смотрели на неё как на проблему, но обычно проблема заключалась в её оценках, молчании или “характере”. Эдвард смотрел так, будто опасным было не то, что она делает, а то, что она думает.       Фрея медленно отвернулась первой.       Белла заметила. — Что? — спросила она тихо. — Ничего. — Фрея. — Не сейчас.       Она сказала это мягче, чем могла бы. Белла сжала губы, но не стала давить. На другом конце стола Эрик как раз рассказывал о планах на выходные, и разговор вокруг них сменил русло так резко, будто кто-то открыл окно. — Мы собираемся в Ла-Пуш, — сказал Майк, оживляясь. — На пляж. Если погода не решит окончательно нас добить. — Она решит, — заметила Анжела. — Но вы всё равно поедете. — Именно. Это называется оптимизм. — Это называется отрицание реальности, — сказала Джессика, но улыбнулась. — Там будут ребята с резервации. Можно взять доски, если волны нормальные.       Белла посмотрела на них с интересом. — Ла-Пуш? — Пляж, — объяснил Майк. — Не такой, как в Финиксе, очевидно. Без солнца, тепла и вообще почти всего, что делает пляж пляжем. Но для Форкса — нормально. — Звучит… местно, — сказала Белла. — Поехали с нами, — быстро предложила Джессика. — Тебе надо увидеть хоть что-то кроме школы и дождя.       Белла на секунду задумалась, потом кивнула. — Да. Я бы съездила.       Фрея почувствовала, как внутри неприятно шевельнулось предчувствие. Белла соглашалась слишком быстро. Не потому, что мечтала о холодном пляже. А потому что искала движение, новую информацию, людей, места, любые щели, через которые можно подступиться к тайне Эдварда. Или Фрее просто казалось. После вчерашнего ей вообще многое могло казаться.       Белла повернулась к ней. — Поедешь?       Фрея сразу покачала головой. — У меня вывих плеча и сотрясение. Пляж звучит как место, где я смогу окончательно доказать, что не умею принимать здравые решения. — Тебе не надо плавать. Просто поедешь с нами. — Белла. — Пожалуйста.       Фрея посмотрела на неё. Белла не давила открыто, но в её глазах было то самое упрямство, которое вчера уже привело их к разговору об Эдварде, а сегодня явно собиралось вести дальше. Если Фрея откажется, Белла всё равно поедет. Будет слушать, спрашивать, смотреть на всё слишком внимательно. И если кто-нибудь в Ла-Пуше скажет что-то о Калленах, Белла ухватится за это обеими руками.       Фрея не хотела ввязываться.       Но ещё меньше она хотела, чтобы Белла ввязалась одна. — Я не обещаю, — сказала она.       Белла чуть оживилась. — Это почти да. — Это “я подумаю”. Между ними огромная разница, которую люди обычно игнорируют ради собственного удобства. — Я всё равно считаю это прогрессом.       Фрея устало посмотрела на неё, но спорить не стала. Сил на спор уже почти не осталось. Она снова мельком посмотрела в сторону стола Калленов и тут же пожалела.       Эдвард всё ещё смотрел на неё.       На этот раз он отвёл взгляд первым.       И это почему-то не успокоило.

***

      Дом встретил Фрею запахом кофе и слишком тёплым воздухом кухни.       После школы она чувствовала себя так, будто день длился не восемь часов, а несколько суток. Голова гудела, плечо ныло, глаза болели от света и разговоров. По дороге домой дождь усилился, и к тому моменту, как она открыла входную дверь, волосы у висков успели намокнуть, а джинсы стали влажными по краям. Она сняла обувь в коридоре и на секунду прислонилась спиной к стене, позволяя себе не двигаться.       Только на секунду. — Фрея? — мама выглянула из кухни. — Ты пришла. — Похоже на то.       Мама нахмурилась, но не стала ругать. В её руках было кухонное полотенце, на плите что-то тихо кипело. Дом выглядел почти мирно, и именно поэтому Фрея не доверяла этому ощущению. — Как ты себя чувствуешь?       Фрея хотела ответить привычное “нормально”, но усталость оказалась сильнее автоматизма. — Плохо. Но терпимо.       Мама сразу подошла ближе. — Может, тебе лечь? — Сейчас. Я только поднимусь. — Подожди. Звонили из больницы.       Фрея остановилась.       В коридоре было неярко, лампа под потолком отбрасывала жёлтый свет на стену с семейными фотографиями. За окном дождь стучал по крыльцу, где-то в доме Мэй громко перелистывала страницы учебника. Всё было обычным, но внутри у Фреи что-то сразу собралось в тугой узел. — Что сказали?       Мама вытерла руки полотенцем, хотя они и так были сухими. — Доктор Каллен просил напомнить о контрольном осмотре. Завтра после школы. Он сказал, после сотрясения и плеча лучше не откладывать.       Фрея смотрела на мать и чувствовала, как в груди странно сбивается ритм. Раздражение пришло первым — естественное, удобное, безопасное. Конечно. Контрольный осмотр. Ещё вопросы. Ещё больница. Ещё его спокойный голос, от которого почему-то сложнее врать. Ещё взгляд, который не торопится, но всё равно видит слишком много.       Потом под раздражением шевельнулось другое.       Не радость.       Нет.       Точно не радость.       Скорее слабое, опасное облегчение, которое она тут же попыталась задавить. Карлайл не забыл. Не отпустил ситуацию в общую больничную папку, не списал её на трудный день, не сделал вид, что его дело закончилось вместе с подписью отчима на документах. Он позвонил. Формально — из-за сотрясения и плеча. Разумно. Правильно.       И всё равно Фрея почувствовала, что эта формальность касается не только травмы. — Ясно, — сказала она.       Мама внимательно посмотрела на неё. — Ты пойдёшь?       Фрея почти усмехнулась, но губы не слушались. — Если доктор Каллен ждёт, видимо, придётся.       Она взяла рюкзак здоровой рукой и пошла к лестнице. Ступени снова показались слишком высокими, дом — слишком тесным, день — слишком длинным. Но теперь к усталости прибавилось другое чувство, от которого хотелось одновременно ускориться и остановиться.       Карлайл ждал её на контрольный осмотр.       Эдвард слышал слишком много несказанного.       Белла собиралась в Ла-Пуш.       А Фрея, которая ещё вчера решила держаться от Калленов подальше, уже понимала, насколько смешно это решение выглядит теперь.       На середине лестницы она остановилась, закрыла глаза и тихо выдохнула.       "Я попала."