Часть 12. Минута тишины.

      Фрея проснулась раньше будильника.       Не резко, не от кошмара, не от хлопка двери и не от чужого голоса за стеной. Просто открыла глаза в серой предутренней темноте и несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок, на котором дождливый свет из окна оставлял тусклые пятна. Комната была той же самой: шкаф с перекошенной дверцей, стул с аккуратно сложенными джинсами, учебники на столе, свитер на спинке кровати, рюкзак у стены. Всё стояло на своих местах, будто за ночь ничего не произошло.       Это было почти оскорбительно.       После таких разговоров мир должен был хотя бы немного меняться внешне. Трещина на стене, сдвинувшаяся мебель, потухшая лампа, что угодно. Но утро выглядело обычным, и от этой обычности Фрее стало хуже. Вчера она рассказала Карлайлу то, что годами не рассказывала никому полностью. Не Белле. Не учителям. Не тем людям, которые когда-то пришли домой с правильными папками и неправильным пониманием. Она открыла рот и позволила чужому человеку — не человеку, поправила память, но от этого не легче — узнать, где именно у неё внутри держится дверь.       И теперь ничего не изменилось.       Она всё ещё лежала в своей кровати. Всё ещё должна была встать, умыться, надеть длинные рукава, сделать вид, что вчера вечером она просто сидела у Беллы и делала реферат. Всё ещё должна была проверить, где Мэй, что сказала мама, в каком настроении отчим, не забыла ли она учебник по литературе и достаточно ли спокойно звучит голос, если с утра кто-нибудь спросит лишнее.       Карлайл знает, подумала она.       Мысль была короткой и тяжёлой. Она не приносила облегчения, как должно было бы. В книгах, наверное, после правды становилось легче: герой признавался, кто-то хороший говорил правильные слова, и с этого начинался путь к спасению. В жизни после правды просто появлялся ещё один человек, который мог сделать ошибку. Ещё одна точка риска. Ещё одна причина держать себя в руках.       Фрея повернулась на бок и нащупала рюкзак, стоявший возле кровати. Пальцы привычно нашли внутренний шов подкладки, маленький участок, который давно разошёлся и который она не зашивала специально. Там лежала карточка. Плотная, белая, слишком чистая для её комнаты. Номер Карлайла она успела выучить ещё ночью, прежде чем спрятать бумагу, но всё равно проверила. Карточка была на месте.       Это почему-то разозлило.       Она не хотела, чтобы у неё был номер Карлайла. Не хотела, чтобы в её рюкзаке существовала вещь, которая означала: если станет совсем плохо, можно позвонить. Не хотела, чтобы эта возможность была реальной, потому что реальные возможности требовали решений. А решений у неё и так было слишком много.       Фрея села на кровати и провела ладонями по лицу. Тело было тяжёлым, будто она не спала, а всю ночь удерживала потолок, чтобы он не упал. Голова болела глухо, не сильно, но настойчиво. От усталости хотелось стать кем-то другим. Не навсегда. Хотя бы на день.       Обычной.       Это слово было почти смешным. Обычная девочка семнадцати лет в Форксе, штат Вашингтон. Ненавидит дождь. Не успела дочитать главу к уроку. Думает, как бы не встретить в коридоре слишком разговорчивого Майка. Спорит с Беллой из-за музыки в машине. Может опоздать домой и бояться максимум неловкого разговора, а не того, как именно будет закрыта входная дверь. Может смотреть на мужчину, который ей нравится, и переживать не потому, что ему триста шестьдесят четыре года, он вампир, врач и знает о её синяках, а потому что это само по себе достаточно глупо для подросткового возраста.       Фрея тихо фыркнула и сразу пожалела: звук вышел слишком сухим.       Даже фантазии у неё были плохо организованы.       На кухне уже что-то звякнуло. Ложка о чашку. Шкафчик. Тихие шаги матери. Дом просыпался без спешки, и это тоже было частью обмана. В плохих домах утро не всегда начиналось с крика. Иногда оно начиналось с кофе, поджаренного хлеба и радио на низкой громкости. Иногда опасность сидела за столом в чистой рубашке и спрашивала, хорошо ли ты выспалась.       Фрея оделась быстро: джинсы, тёмный свитер, волосы убрать так, чтобы не лезли в лицо. Перед зеркалом она задержалась на секунду. Выглядела нормально. Бледнее, чем хотелось бы, но в Форксе бледность не считалась уликой. Под глазами тени, но их можно было списать на учёбу. На всё можно было что-нибудь списать, если достаточно уверенно держать лицо.       Внизу пахло кофе, тостами и кашей. Мэй сидела за столом в пижаме с выцветшими звёздами и ковыряла ложкой в тарелке, больше размазывая кашу, чем ела. Волосы у неё после сна торчали в разные стороны, одна прядь прилипла к щеке. При виде Фреи она сразу оживилась, будто ждала именно её, а не завтрака. — Ты пришла поздно, — сказала Мэй вместо приветствия.       Мать, стоявшая у раковины, чуть повернула голову. — Мэй.       В этом коротком предупреждении было всё: не начинай, не спрашивай, не порть утро. Фрея почувствовала, как внутри привычно выпрямилась невидимая струна. — Мы с Беллой делали реферат, — сказала она легко и взяла кружку из шкафа. — История оказалась длиннее, чем хотелось бы всем участникам трагедии.       Мэй нахмурилась. — Про что? — Про то, как люди в прошлом принимали плохие решения, а потом учителя решили, что подросткам нужно страдать из-за этого по расписанию.       Мэй хихикнула в кашу. Мать ничего не сказала. Из гостиной донёсся низкий голос отчима — он говорил по телефону, ровно и спокойно, почти доброжелательно. Фрея не разобрала слов, но разобрала тон. Тот самый тон, который можно было показать соседям, учителям, продавцам, случайным людям на улице. Тон нормального человека.       Мэй наклонилась ближе через стол, понизив голос так, будто собиралась сообщить государственную тайну. — Сегодня вечером посмотрим мультик?       Фрея поставила кружку на стол чуть аккуратнее, чем нужно. — Какой? — Тот, где дракон. Только не говори, что он тупой. Ты всегда говоришь, что он тупой. — Потому что он тупой. — Фрея. — У него крылья меньше, чем логические дыры в сценарии.       Мэй закатила глаза так драматично, что это почти заслуживало аплодисментов. Она была ещё в том возрасте, когда возмущение могло занимать всё лицо целиком: и лоб, и щеки, и губы, и даже плечи. Фрея смотрела на неё и вдруг почувствовала такую резкую, почти физическую тоску, что пальцы сжались вокруг кружки.       Она хотела этого.       Не как пункт в плане «поддержать Мэй, чтобы она меньше боялась». Не как обязанность старшей сестры. Не как маленькую стратегию выживания, где мультик становился способом удержать ребёнка в комнате, пока в доме меняется погода. Она хотела действительно сидеть вечером рядом с Мэй под старым пледом, спорить из-за дракона, есть что-нибудь слишком сладкое, делать вид, что сюжет её раздражает, и смеяться там, где Мэй смеётся первой. Она хотела, чтобы дом хотя бы на час был местом, где можно смотреть мультик.       Просто мультик.       Господи, как же глупо было хотеть такой маленькой вещи так сильно. — Посмотрим, — сказала Фрея.       Мэй прищурилась. — Это значит «да» или взрослое «посмотрим»? — Это значит, что ты слишком умная для своего возраста. — Значит, взрослое.       Фрея хотела ответить, но отчим вошёл на кухню, и воздух немедленно поменялся. Не сильно. Не так, чтобы кто-то со стороны заметил. Он был в рубашке, уже собранный, с телефоном в руке. Провёл ладонью по волосам Мэй, как отец из нормальной рекламы завтраков, и поцеловал мать в висок. Мэй на секунду замерла, а потом снова уткнулась в кашу.       Фрея видела это движение. Маленькое, почти незаметное. Ребёнок не отшатнулся. Не испугался открыто. Просто тело на долю секунды решило не дышать.       Для Мэй он не был мужчиной, который однажды появился в доме. Он был отцом. С самого начала. С её первых шагов, первых слов, первых простуд, первых рисунков на холодильнике. В этом и была самая грязная сложность: Мэй любила его и боялась его не по очереди, а одновременно, потому что дети не умеют разрезать родителей на части и оставить только безопасную.       Фрея опустила взгляд в свою кружку. — Как реферат? — спросил отчим.       Голос был обычным. Даже ленивым. — Почти закончили. — Почти — это опасное слово. — Для школы или философии?       Он посмотрел на неё. Не улыбнулся, но угол рта чуть дрогнул. — Для людей, которые думают, что умные ответы заменяют результат.       Мать тихо поставила тарелку на стол. — Фрея допишет, — сказала она. — Правда? — Допишу.       Вот и всё. Маленький разговор. Никакой сцены. Никакого удара. Просто утро, где каждое слово проверялось на устойчивость, как доска над водой.       Когда Фрея выходила из дома, Мэй догнала её в коридоре и сунула ей в руку маленькую резинку для волос с пластмассовой звёздочкой. — Не забудь про мультик.       Фрея посмотрела на резинку, потом на сестру. — Это залог? — Напоминание. — Очень агрессивная юридическая система.       Мэй улыбнулась, но взгляд всё равно оставался серьёзным. — Посмотрим мультик?       Фрея могла бы соврать легко. Сказать «да» так, чтобы ребёнок успокоился. Она умела. Но после вчерашнего вечера ложь почему-то стала тяжелее на языке. — Я постараюсь.       Мэй вздохнула так, будто ей было не восемь лет, а все сорок. — Ненавижу это слово.       Фрея наклонилась и быстро поправила ей волосы у виска. — Я тоже.

***

      В школе было слишком шумно.       Не громче, чем обычно, но Фрея чувствовала каждый звук кожей: хлопок шкафчиков, скрип подошв по мокрому полу, чужой смех, звонки, обрывки разговоров, резкий запах дезодоранта, кофе из термоса, влажных курток и старого линолеума. Форксская школа выглядела как место, в котором ничего важного не может случиться, кроме контрольной, ссоры в коридоре и того, кто с кем сел за обедом. И всё равно именно здесь вампир впервые посмотрел на Беллу так, будто она была не просто девочкой за партой, а нарушением закона природы.       Фрея остановилась у своего шкафчика и несколько секунд не могла вспомнить код.       Это было плохо.       Она знала код лучше, чем некоторые собственные мысли. Пальцы зависли над замком, и в эту секунду усталость стала не красивым словом, а фактом: мозг просто отказался выполнять ещё одну маленькую задачу. — Тридцать два, восемь, девятнадцать, — тихо сказала Белла рядом.       Фрея повернула голову.       Белла стояла с учебниками, в своей обычной слишком большой куртке, волосы чуть влажные от дождя. На лице было то осторожное выражение, которое люди надевают, когда хотят спросить «ты в порядке», но уже догадываются, что ответ будет ложью. — Я знала, — сказала Фрея. — Конечно. — Проверяла, насколько ты полезна в быту. — И как? — Пока проходишь испытательный срок.       Белла не улыбнулась сразу. Только посмотрела внимательнее. — Ты не спала?       Фрея открыла шкафчик. — Белла, после вчерашнего в доме Калленов я теперь считаю сон буржуазной привычкой для людей, которые не знают о тайной вампирской бюрократии. — Это значит «нет». — Это значит, что твой парень и его семья усложнили моё отношение к реальности.       Белла покраснела при слове «парень», и в любой другой день Фрея обязательно использовала бы это как повод для мучительного, но полезного допроса. Сегодня сил хватило только заметить. Даже это казалось роскошью: чужое смущение, обычное, школьное, почти милое. Белла могла краснеть из-за Эдварда. Могла думать о его руке, его голосе, его взгляде. Могла бояться вампиров, но всё равно выбирать страх сама.       Фрея захлопнула шкафчик чуть громче, чем собиралась.       Белла вздрогнула. — Прости, — сказала Фрея сразу. — Ничего. — Нет, не ничего. Просто... утро не задалось.       Белла кивнула. Не стала спрашивать дальше. И за это Фрея была ей благодарна сильнее, чем хотела показывать.       На литературе мистер Мейсон решил, что дождь за окнами и раннее утро идеально подходят для разговора о выборе, долге и внутренней свободе. Это было настолько неудачное совпадение, что Фрея почти заподозрила вселенную в дурном чувстве юмора. На доске был написан вопрос: «Где проходит граница между ответственностью и самоотречением?»       Фрея смотрела на эти слова уже третью минуту и чувствовала, как внутри поднимается злость. Не резкая, не яркая. Усталая. Нудная. Такая злость, которую нельзя выплеснуть, потому что она не направлена на одного человека. Она была направлена на доску, на мел, на дождь, на учебную программу, на то, что взрослые обожали обсуждать страдание как тему сочинения, когда оно было удобно упаковано в роман, напечатано в мягкой обложке и не требовало вызвать полицию после третьего абзаца. — Кто попробует? — спросил мистер Мейсон.       В классе зашевелились. Кто-то уронил ручку. Джессика шепнула что-то Анжеле, та едва заметно улыбнулась. Майк в соседнем ряду рисовал на полях блокнота что-то похожее на баскетбольный мяч, хотя тема урока явно не предполагала спортивной аналитики. Белла сидела чуть впереди и смотрела в окно так, будто сама не до конца была в классе. Эдварда на этом уроке не было, и от этого Фрее дышалось немного легче.       Обычные подростки.       Ленивые, сонные, раздражающие, живые.       Они могли не знать ответа. Могли сказать глупость и покраснеть. Могли волноваться из-за оценки, свидания, мокрых волос, скучного вечера дома. Они имели право быть неготовыми к уроку. Имели право не превращать каждый день в схему выживания. Имели право не понимать, где проходит граница между ответственностью и самоотречением, потому что никто не заставлял их жить на этой границе босиком. — Фрея? — позвал мистер Мейсон.       Она подняла взгляд.       Класс повернулся к ней. Не весь, но достаточно. Обычно это не было проблемой. Обычно Фрея могла ответить даже полусонная, даже злая, даже когда не читала нужную главу полностью. Слова всегда находились. Слишком легко, иногда. Они были оружием, ширмой, способом поставить между собой и миром красивую, острую конструкцию.       Сейчас слов не было.       Она смотрела на вопрос на доске и думала о Мэй с резинкой-звёздочкой в маленькой ладони. О Карлайле, который сказал: «Ты туда не вернёшься», и потом заставил себя отступить. О том, что иногда ответственность выглядела как любовь, а иногда как медленный способ исчезнуть. — Наверное, — сказала она наконец, и голос прозвучал тише, чем обычно, — граница там, где ты перестаёшь понимать, чего хочешь сам.       Мистер Мейсон замолчал. Не потому, что ответ был неправильным. Скорее потому, что он оказался не тем школьным ответом, который удобно записать в тетрадь. — Интересная мысль, — сказал он осторожно. — Можешь развить?       Нет, подумала Фрея.       Не могу.       Если развивать, придётся сказать, что иногда ты так долго отвечаешь за других, что собственные желания начинают казаться капризом. Что простая мечта посмотреть вечером мультик с младшей сестрой может стать почти болезненной, потому что даже радость в доме нужно проверять на последствия. Что некоторые люди не выбирают быть сильными. Их просто ставят на это место, а потом все удивляются, почему они кусаются, когда кто-то пытается их погладить. — Не сегодня, — сказала Фрея.       В классе стало чуть тише.       Мистер Мейсон посмотрел на неё внимательно, но, к его чести, не стал давить. — Хорошо. Кто ещё?       Урок пошёл дальше. Кто-то говорил про героиню романа, кто-то про моральный долг, кто-то про то, что нельзя жить только ради других, потому что это нечестно по отношению к себе. Фрея записывала в тетради отдельные слова, не связывая их в смысл. Ответственность. Свобода. Выбор. Человек. Рядом на полях вдруг появилась маленькая звезда. Она нарисовала её сама и не сразу поняла зачем.

***

      К обеду усталость стала почти осязаемой.       Не той, от которой хотелось зевать или лечь головой на парту. Эта была другой: будто внутри неё слишком долго работал невидимый механизм, перебирал варианты, считал риски, удерживал лицо, голос, плечи, руки, и теперь в нём начали стираться шестерёнки. Фрея сидела за столом рядом с Беллой и не сразу понимала, что именно лежит у неё на подносе. Еда остыла, картофель стал серым по краям, пластиковая вилка оставила в нём несколько бессмысленных полос.       Столовая шумела обычной школьной жизнью. Кто-то смеялся у окна, кто-то громко возмущался оценкой, Майк спорил с Тайлером о какой-то игре, Джессика рассказывала Анжеле, что мать снова заставляет её ехать к родственникам на выходные. Всё было слишком живым, слишком нормальным, слишком невыносимым. Фрея ловила обрывки фраз и чувствовала, как они застревают под кожей. «Мама меня убьёт». «Отец сойдёт с ума». «Я лучше умру, чем поеду туда». Для них это были слова без веса, школьная привычка преувеличивать. Фразы, которые можно бросить между глотком сока и смехом.       Фрея смотрела в тарелку и думала, что у нормальных людей даже страшные слова умеют быть пустыми.       Белла сидела рядом тихо. Слишком тихо для Беллы, которая обычно была не разговорчивой, но присутствующей: неловко поправляла волосы, задавала короткие вопросы, хмурилась, если что-то не понимала, и умела сидеть рядом так, что от этого не становилось тесно. Сегодня даже её осторожное молчание давило. Не потому, что Белла делала что-то не так. Как раз наоборот. Она старалась не трогать Фрею лишний раз, и от этой аккуратности хотелось почти плакать.       Фрея ненавидела, когда люди были добрыми в неправильный момент.       За столом Калленов Эдвард сидел рядом с Элис и делал вид, что не смотрит на Беллу каждые несколько секунд. Джаспер был чуть в стороне, неподвижный, с тем странным выражением, будто шум столовой проходил через него иначе, чем через остальных. На мгновение Фрея поймала его взгляд и почти сразу отвернулась. Ей не хотелось думать о том, что он мог почувствовать. Ей вообще не хотелось быть чем-то, что кто-то чувствует. Она хотела быть фоном. Девочкой за столом. Человеком, который не сделал домашку и из-за этого раздражён. Человеком, у которого вечером мультик с младшей сестрой, а не версия, которую надо удержать живой до ужина. Человеком, который может слушать школьные глупости и не завидовать им так сильно, что становится стыдно.       Белла осторожно коснулась её локтя. — Фрей?       Прикосновение было лёгким. Почти невесомым. Но внутри Фреи что-то оборвалось не от страха, а от невозможности выдержать ещё одну мягкую вещь.       Она встала слишком резко. Стул скрипнул по полу, несколько человек обернулись. Фрея почувствовала эти взгляды затылком и сразу захотела исчезнуть — не красиво, не драматично, а просто перестать быть видимой хотя бы ненадолго. — Мне нужно выйти, — сказала она.       Белла тут же поднялась следом. — Я пойду с тобой. — Не надо.       Фраза вышла не грубой, но слишком быстрой. Белла остановилась, и Фрея успела заметить, как тревога на её лице стала глубже. Не обида. Белла редко обижалась сразу. Сначала она пыталась понять, где у человека больное место, и только потом уже решала, как близко можно подойти.       Фрея выдохнула и заставила себя смотреть на неё, а не мимо. — Прости. Я не потому что ты… не так. Просто мне сейчас правда надо одной. — Я могу молчать, — тихо сказала Белла.       Вот это было почти хуже. Потому что Белла действительно могла. Она могла идти рядом, не спрашивая, не лезть, не пытаться выглядеть полезной. И Фрея на секунду почти согласилась. Почти позволила ей пойти следом, потому что быть одной тоже было страшно, просто по-другому.       Но если Белла пойдёт, Фрея снова соберётся. Найдёт голос, позу, выражение лица. Будет думать, как не напугать её слишком сильно, как не сказать лишнего, как не дать Белле почувствовать себя виноватой за то, что она не умеет спасать то, о чём даже не знает полностью. А Фрея устала. Устала быть аккуратной даже в собственном срыве. — Я знаю, — сказала она. — Поэтому и прошу. Дай мне время. Немного. Я просто… не могу сейчас быть рядом с кем-то, кому надо объяснять, что со мной.       Белла сжала ремень рюкзака. В её глазах было столько беспомощной заботы, что Фрея почти пожалела о словах, но не забрала их. — Ты вернёшься? — спросила Белла.       Фрея кивнула. — Да. Я не исчезаю. Просто выхожу. — Хорошо.       Белла произнесла это не сразу, будто ей пришлось физически заставить себя не идти следом. И именно поэтому Фрее стало легче дышать. Не сильно, но достаточно, чтобы не развернуться и не сказать что-нибудь резкое от стыда. — Спасибо, — сказала она.       Белла только кивнула.       Фрея ушла быстро, пока Белла не передумала, пока кто-нибудь не спросил, что случилось, пока Эдвард не поднялся из-за своего стола с этим вечным выражением человека, который слишком много знает и недостаточно умеет молчать. Коридор встретил её холодным светом, запахом мокрых курток и чистящего средства. Она прошла мимо шкафчиков, мимо кабинета биологии, мимо окна, за которым дождь снова стал плотнее, и вышла через заднюю дверь возле спортзала.       Снаружи было мокро и серо. Узкий выступ крыши почти не спасал от мелкой водяной пыли, но там, за углом, хотя бы никого не было. Только бетон, мусорные баки, мокрая стена и полоска школьного двора, где трава темнела под дождём. Место было некрасивым, и Фрея была почти благодарна за это. Красивые места требовали соответствовать. Здесь можно было просто стоять и дышать, как получится.       Она достала из рюкзака старый пенал. В нём лежала смятая пачка сигарет, завёрнутая в салфетку, две ручки без чернил и пластырь, который давно потерял стерильность, но всё равно оставался на случай, если понадобится сделать вид, что она предусмотрительная. Пачка была почти пустой. Фрея посмотрела на неё несколько секунд и ощутила привычное раздражение на саму себя. Сигареты были плохим способом справляться. Дорогим, заметным, глупым, пахнущим способом. Она знала всё это слишком хорошо.       И всё равно вытащила одну.       Зажигалка щёлкнула мягко, с первого раза. Фрея прикрыла огонёк ладонью от влажного воздуха, поднесла сигарету к губам и затянулась ровно, без спешки. Горечь легла на язык знакомо, почти спокойно. Дым не ударил в горло, не заставил кашлять, не сделал её похожей на девочку, которая старательно изображает взрослую дурную привычку. Нет. В этом и была проблема: она уже слишком хорошо знала, как именно нужно вдохнуть, сколько держать, как выдохнуть в сторону, чтобы запах меньше цеплялся за волосы.       Дым помогал не потому, что делал легче. Это была ложь. Он просто делал боль конкретной: пальцы заняты, воздух входит и выходит, горло чуть саднит, мир на пару минут сужается до одного выбранного действия. В жизни Фреи было слишком много того, что происходило с ней без её согласия. Сигарета была плохой, вредной, жалкой свободой, но всё-таки свободой. Маленьким «я сама», которое никого не спасало и ничего не исправляло.       Зато не требовало быть сильной. — Я не скажу Карлайлу, если это важно.       Фрея вздрогнула, но сигарету не выронила. Только медленно повернула голову. Джаспер стоял у стены в нескольких шагах от неё. Не близко. Достаточно далеко, чтобы она не почувствовала себя пойманной. Дождь темнил его волосы, плечи были неподвижны, лицо спокойное, но не безучастное. Он выглядел так, будто давно умеет входить в чужую боль, не хлопая дверью.       Фрея выдохнула дым в сторону и прищурилась. — У вас в семье есть расписание, кто сегодня появляется за моей спиной? — Нет. — Жаль. Я бы хотя бы подготовилась. — Я не хотел напугать. — Не напугал, — сказала она после короткой паузы. — Я просто раздражена. Это безопаснее для твоей самооценки.       В его глазах мелькнуло слабое понимание, но он не улыбнулся так, будто она сказала что-то забавное. И за это Фрея неожиданно была благодарна. Ей сейчас не хотелось быть остроумной. Шутка вышла по привычке, как рука, которой прикрывают ушиб до того, как успеваешь понять, где болит.       Джаспер посмотрел на сигарету, потом снова на неё. — Карлайл действительно заметит.       Фрея сжала фильтр пальцами. — Запах? — И запах тоже. — Что значит «тоже»?       Джаспер помолчал. В этой паузе не было желания поддеть. Скорее осторожность человека, который выбирает, насколько честным можно быть, чтобы не сделать хуже. — Он уже смотрит в твою сторону так, будто пытается заранее понять, где лёд треснет, — сказал он. — Не думаю, что сигарета станет для него самой сложной частью.       Фрея отвернулась к мокрому бетону. Эта фраза попала слишком точно и слишком не туда. Внутри что-то сжалось — не от страха, а от странного, почти стыдного тепла. Значит, заметно. Не только ей. Не только в кабинете, где Карлайл говорил тихо, спорил с собственным первым порывом и протягивал карточку с номером так, будто она была не бумажкой, а обещанием, которое он не имел права назвать вслух.       Даже Джаспер это видел.       Замечательно.       Теперь её личная катастрофа обзавелась зрителями. — Ты сейчас пытаешься сказать, что он беспокоится? — спросила Фрея. — Да. — Очень неосторожно с его стороны. — Почему?       Она затянулась и выдохнула медленно, чтобы голос не выдал больше, чем нужно. — Потому что я не умею нормально реагировать, когда обо мне беспокоятся. — Я заметил. — Осторожнее, Джаспер. За такие наблюдения можно получить сигаретой в лоб. — Справедливо.       Он сказал это так спокойно, что Фрея почти усмехнулась. Почти. Но улыбка не удержалась. Слишком много всего стояло за простым словом «беспокоится». Карлайл беспокоится. Карлайл заметит. Карлайл сделает выводы. Карлайл, возможно, будет молчать, но молчание у него тоже было внимательным, и от этого хотелось одновременно спрятаться и проверить, правда ли он останется рядом, если она не будет удобной. — Ты пришёл не из-за сигареты, — сказала она. — Нет. — Ты, наверное, и так всё знаешь, — сказала Фрея.       Она попыталась произнести это лениво, почти равнодушно, но голос всё равно выдал усталость. После Эдварда, после Карлайла, после дома Калленов ей уже начинало казаться, что в этой семье чужие границы существуют только для того, чтобы вежливо остановиться перед ними на секунду, а потом всё равно увидеть слишком много.       Джаспер не ответил сразу. — Не всё, — сказал он наконец.       Фрея посмотрела на него. — Какое милосердное уточнение. — Я не знаю фактов, — сказал Джаспер. — Не знаю, что произошло. Не знаю, о чём ты говорила с Карлайлом. Не знаю, что именно ты пытаешься не показывать.       При имени Карлайла внутри неприятно дрогнуло. Фрея ненавидела, что это вообще можно было заметить. А рядом с Джаспером, кажется, можно было заметить даже то, что она сама ещё не успела спрятать. — Но что-то ты всё равно знаешь, — сказала она. — Чувствую.       Она посмотрела на него. В отличие от Эдварда, который пугал именно тем, что мог знать слишком конкретно, Джаспер был другой опасностью. Он не видел фактов, не слышал слов в голове, не мог вытащить из неё имя Мэй или вчерашний разговор с Карлайлом. Но он чувствовал то, что она не всегда успевала спрятать даже от себя. — Что именно? — спросила Фрея.       Джаспер не ответил сразу. — Усталость, — сказал он наконец. — Злость. Страх, который ты всё время пытаешься держать ниже поверхности. И ещё… тоску.       Последнее слово Фрее не понравилось. — Тоску? — Да. — Звучит старомодно. — Но точно.       Фрея посмотрела на тлеющий кончик сигареты. Дым поднимался неровной серой линией, расползался в сыром воздухе и исчезал, не оставляя следа. Хотелось бы уметь так же. — Мне надоело, — сказала она.       Джаспер ничего не ответил.       И это было правильно. Если бы он сразу спросил «что именно», она бы закрылась. Если бы сказал «понимаю», она бы разозлилась. Он просто стоял рядом с её словами и не трогал их. — Мне надоело быть такой, — продолжила Фрея. Голос стал ниже, тише, будто она боялась, что школа услышит через стены. — Умной. Собранной. Взрослой. Правильной в нужных местах и неприятной в остальных, чтобы никто не подошёл слишком близко. Мне надоело считать, где Мэй, что сказать дома, во сколько вернуться, какой рукав надеть, какую версию оставить маме, как смотреть на Беллу, чтобы она не поняла больше, чем можно. Мне надоело, что даже когда я хочу просто посидеть с сестрой и посмотреть тупой мультик, я всё равно думаю, как это вписать в безопасный вечер.       Она замолчала, потому что голос начал ломаться. Не сильно. Только по краю. Но Фрея почувствовала этот надлом сразу и затянулась снова, ровно, почти зло. Дым лёг в грудь привычно, не помог, но дал секунду, чтобы не сказать слишком много, слишком быстро. — Я сегодня на уроке не смогла ответить нормально, — сказала она после паузы. — Представляешь? Литература. Самое безопасное место на земле. Люди давно умерли, тексты напечатаны, можно умничать сколько угодно. А я сидела и думала, что завидую всем этим идиотам, которые не слушают учителя. Потому что они могут не слушать. У них есть право быть глупыми.       Джаспер опустил взгляд. Не от жалости. Скорее чтобы не смотреть слишком прямо, когда она наконец перестала держать лицо. — Я хочу быть глупой, — сказала Фрея, и от этой фразы почему-то стало особенно больно. — Хоть иногда. Хочу забыть домашку и страдать из-за оценки. Хочу злиться, что дождь испортил волосы. Хочу смотреть мультик с Мэй и не думать, что радость тоже надо прятать. Хочу, чтобы Белла рассказывала мне про Эдварда, а я могла просто закатывать глаза, потому что моя подруга влюбилась в красивую катастрофу, а не потому что эта катастрофа теперь знает про Вольтури, смерть и обращение. Хочу… не знаю.       Она выдохнула, и этот выдох прозвучал почти как поражение. — Хочу быть семнадцатилетней. Хотя бы иногда.       Джаспер долго молчал.       Фрея была ему благодарна за это молчание. Оно не было пустым. Оно не требовало от неё тут же добавить шутку, объяснение или извинение за лишнюю честность. Оно просто держало место, пока она стояла под крышей за спортзалом с сигаретой в руке и ненавидела собственную усталость. — Тебя слишком рано заставили стать взрослой, — сказал он наконец.       Фрея закрыла глаза.       Фраза была простой. Почти очевидной. И всё равно больно попала под рёбра, потому что в ней не было восхищения её силой. Не было «ты молодец», «ты справляешься», «ты сильная». Он не сделал из её выживания достоинство. Просто назвал то, что с ней сделали. — Ненавижу, когда вы говорите правильные вещи, — сказала она. — Мы? — Каллены. У вас это, видимо, генетическое. Хотя нет, плохой пример. — Семейное, — спокойно предложил Джаспер.       Фрея открыла глаза и посмотрела на него. — Вот. Опять.       Он чуть склонил голову, но не улыбнулся широко. Его лицо оставалось спокойным, и в этом спокойствии было что-то странно человеческое, несмотря на невозможную бледность и неподвижность. Как будто он не пытался удержать её рядом разговором. Просто не уходил. — Я не всегда говорил правильные вещи, — сказал он после паузы.       Фрея почувствовала, что это не случайная фраза. В ней была дверь, но не распахнутая. Оставленная чуть приоткрытой. — Это сейчас должно быть началом загадочной вампирской исповеди? — Нет. Только объяснение, почему я не считаю твою усталость слабостью.       Она молча ждала.       Джаспер посмотрел на дождь. На несколько секунд его лицо стало старше — не внешне, нет, внешность Калленов не умела стареть, и в этом была отдельная несправедливость. Старше стало выражение. Взгляд человека, который помнит слишком много комнат, где страх был гуще воздуха. — Когда я был человеком, меня очень рано научили, что нужно быть полезным, — сказал он. — Не счастливым. Не свободным. Полезным. Потом, когда я стал тем, кто я есть, это только усилилось. Я оказался в мире, где чужие эмоции были не просто чувствами, а оружием, картой, предупреждением. Я чувствовал страх до того, как человек успевал его показать. Чувствовал ярость, панику, боль. И долго думал, что моя задача — управлять этим. Подавлять, направлять, использовать. Делать так, чтобы другие выдерживали то, что им нужно выдержать.       Фрея слушала, не перебивая. Сигарета медленно тлела между пальцами. Ей стало странно тихо внутри не потому, что боль ушла, а потому что чужая правда встала рядом и не потребовала места вместо её собственной. — Ты был солдатом? — спросила она неуверенно.       Слово пришло не из знания. Из его голоса, из «полезным», из «оружием», из того, как он говорил о страхе не как о чувстве, а как о материале, с которым когда-то работал.       Джаспер посмотрел на неё. — Да.       Фрея кивнула. Не стала спрашивать где, когда, за кого. Пока не стала. Что-то подсказывало: это не та дверь, которую открывают одним движением. — И потом? — спросила она. — Потом я очень долго не понимал, кто я без этого. Если ты годами чувствуешь чужой страх раньше своего, начинаешь жить так, будто обязан всё время быть готовым. Комната, люди, выходы, угрозы, слабые места. Даже когда опасности нет, тело всё равно ищет её. А если долго быть нужным только в худших ситуациях, начинаешь думать, что без них тебя вообще нет.       Фрея отвернулась.       Вот это было уже слишком близко.       Не похоже буквально. Не одинаково. Она не была солдатом, не управляла чужими эмоциями, не жила в его вампирской истории. Но она знала это мерзкое ощущение: если завтра никого не надо будет защищать, если Мэй будет в безопасности, если дома никто не повысит голос, если не нужно будет врать, просчитывать, закрывать собой, — что от неё останется? Кто она без этой работы? Девочка, которая любит книги? Сестра, которая хочет смотреть мультики? Подруга, которая может смеяться с Беллой? Человек, которому страшно думать о Карлайле слишком долго?       Всё это казалось слишком хрупким, чтобы быть настоящим. — И что помогло? — спросила она.       Джаспер помолчал. — Не сразу Элис, если ты об этом.       Фрея подняла на него взгляд. — Я ничего не сказала. — Но подумала. — Ты мысли не читаешь. — Нет. Но выражение лица было достаточно громким.       Она почти улыбнулась. Почти.       Джаспер продолжил: — Элис не спасла меня одним появлением. Это было бы красивее, чем правда. Она просто стала первым человеком, рядом с которым мне не нужно было всё время быть тем, кем я привык быть. Не сразу. Я долго не верил. Иногда до сих пор не верю до конца. Но она смотрела на меня так, будто я не обязан оставаться только своей худшей частью.       Фрея почувствовала, как пальцы сильнее сжались на сигарете. — Значит, она увидела в тебе что-то, кроме оружия, — сказала она.       Джаспер не сразу ответил. — Да. — И ты поверил? — Не сразу.       Фрея кивнула, будто именно этого и ждала. — Хорошо. — Почему? — Потому что если бы ты сказал, что сразу, я бы решила, что ты врёшь. Или что у тебя очень плохая память.       На этот раз в его взгляде мелькнуло почти понимание. Не веселье, не согласие из вежливости, а что-то тише. — Когда долго живёшь в одной роли, — сказала Фрея, глядя на сигарету, — чужие слова мало что меняют. Тебе могут сколько угодно говорить, что ты не только это. Не только удобная. Не только сильная. Не только та, кто справится. А ты всё равно первым делом ищешь, зачем им нужно, чтобы ты поверила.       Джаспер посмотрел на дождь. — Элис не просила меня поверить, — сказал он. — В этом, наверное, и было главное. Она просто оставалась рядом. Даже когда я снова становился тем, кем не хотел быть.       Фрея подняла на него взгляд. — И этого хватило? — Нет, — сказал он. — Но с этого началось.       Ответ был лучше утешения. Утешение всегда пыталось перепрыгнуть через боль к красивому выводу. А Джаспер не перепрыгивал. Он говорил так, будто знал: иногда начало — это не свет в конце тоннеля, а просто человек, который не уходит, когда ты снова становишься неудобным.       Фрея отвела глаза первой. — Звучит тяжело. — Так и было. — Но ты всё равно говоришь об этом спокойно. — Прошло много времени.       Она усмехнулась без веселья. — Удобная вампирская привилегия. — Не всегда.       Между ними снова повисло молчание. Оно стало другим. Не лёгким — до лёгкости было далеко, — но уже не таким острым. Фрея смотрела на дождь, на серую линию школьного двора, на собственные пальцы с сигаретой, и впервые за день не чувствовала, что обязана срочно собрать себя в удобную форму. Джаспер не просил её быть спокойной. Не просил быть честной до конца. Не просил доверять. Он просто стоял рядом, и рядом с ним её боль не становилась меньше, но переставала быть доказательством её неправильности. — Я могу кое-что сделать, — сказал он тихо.       Фрея напряглась мгновенно.       Джаспер заметил и сразу продолжил, не делая ни шага ближе: — Только если ты разрешишь. И только пока разрешишь. — Что именно? — Сделать эмоции немного тише. Не убрать. Не изменить. Не заставить тебя чувствовать что-то другое. Просто приглушить край, чтобы он не резал так сильно.       Фрея смотрела на него, пытаясь понять, почему от этого предложения внутри одновременно стало страшнее и спокойнее. Страшнее — потому что её эмоции были последним местом, где она ещё оставалась полностью своей. Спокойнее — потому что он сказал «если разрешишь» так, будто это было не украшение фразы, а закон. — Ты часто так делаешь? — спросила она. — С разрешения — да. — А без?       Лицо Джаспера изменилось. Не сильно, но достаточно, чтобы Фрея поняла: вопрос попал туда, где у него тоже были следы. — Раньше, — сказал он, — я много делал без разрешения.       Она молчала. — Поэтому сейчас спрашиваю.       Вот это было честно. Некрасиво, неудобно, без попытки выставить себя хорошим. Фрея почувствовала, что именно поэтому ей стало чуть легче принять его предложение как настоящее, а не как вампирскую версию утешения. — Если я скажу остановиться? — Остановлюсь. — Сразу? — Сразу. — Если я потом пожалею? — Тогда в следующий раз я не предложу, пока ты сама не попросишь.       Фрея посмотрела на него внимательнее. Дождь оставлял на его волосах мелкие блестящие капли, но он, кажется, не замечал холода, сырости, времени. Вампир. Опасный, сильный, чужой. И всё-таки сейчас он был одним из немногих людей — не людей, да что ж такое, — кто не пытался забрать у неё решение.       Она медленно выдохнула дым в сторону. — На минуту, — сказала она. — Не больше. — Хорошо.       Он не подошёл. Не поднял руки. Не произнёс ничего странного. Просто остался там же, у мокрой стены, и через секунду Фрея почувствовала, как мир внутри неё меняет громкость. Это было не похоже на счастье и не похоже на спокойствие. Скорее на то, как если бы кто-то в комнате, где слишком долго кричали разные голоса, осторожно прикрыл несколько дверей. Боль осталась за ними, не исчезла, не была украдена, не стала меньше по смыслу. Она просто перестала бросаться на неё одновременно со всех сторон. Мысли о Мэй больше не кололи виски. Воспоминание о Карлайле в кабинете перестало жечь под рёбрами. Шум столовой, слова на доске, утренний голос отчима, карточка в рюкзаке — всё ещё было здесь, но между ней и этим появилась тонкая прослойка воздуха.       Фрея закрыла глаза.       На одну минуту ей не нужно было держать себя зубами.       Это оказалось почти болезненным облегчением. Не потому, что стало хорошо, а потому что она вдруг почувствовала, насколько давно ей не было даже чуть-чуть тише. Тело не расслабилось полностью — оно не умело так быстро, — но плечи опустились на едва заметную долю, дыхание стало глубже, а пальцы перестали так сильно сжимать сигарету.       Джаспер остановился сам.       Не позже. Не тогда, когда решил, что ей «ещё нужно». Ровно в тот момент, когда обещанная минута закончилась. Мир не рухнул обратно. Он вернулся постепенно, как звук дождя за закрытым окном, когда дверь снова открывают. Боль заняла прежние места, но уже не казалась единственным, что существует.       Фрея открыла глаза.       Минута закончилась, и всё вернулось: дождь, мокрый бетон, сигарета между пальцами, школьная стена за спиной, тяжесть внутри. Только тяжесть уже не давила так грубо. Будто кто-то на короткое время отодвинул её ровно настолько, чтобы она успела вдохнуть без сопротивления.       Это злило.       Не потому, что было плохо. Наоборот. Потому что помогло.       Фрея открыла глаза и посмотрела на Джаспера настороженно, почти с вызовом. — Стало легче, — сказала она наконец.       Слова прозвучали не как благодарность, а как признание, которое она выдала против собственной воли.       Джаспер не улыбнулся. — Хорошо. — Нет, не хорошо, — сказала Фрея. — Не делай вид, будто это нормальная вещь. — Я не делаю. — Кто-то лезет в мои чувства и делает там тише. Даже если я сама разрешила, это всё равно звучит отвратительно. — Согласен.       Она чуть сбилась. Не такого ответа ждала. — Согласен? — Да. Если человек не выбирал — это отвратительно. Поэтому я спросил.       Фрея смотрела на него несколько секунд. Именно это и мешало злиться по-настоящему. Он не спорил с её отвращением, не пытался доказать, что всё было безопасно и правильно. Он просто признавал границу там, где она стояла. — Тогда ты никогда не сделаешь это без моего разрешения, — сказала она.       Это не было вопросом. — Никогда, — ответил Джаспер. — Даже если тебе покажется, что мне надо. — Даже тогда. — Даже если ты будешь уверен, что помогаешь. — Особенно тогда.       Фрея опустила взгляд на сигарету. Вот это был правильный ответ. Не красивый, не утешительный, а правильный. Помощь, которая перестаёт спрашивать, слишком быстро становится ещё одной формой власти. А власти над собой у неё и так забирали достаточно. — И ты никому не расскажешь, — сказала она. — Ни Эдварду, ни Элис, ни Карлайлу. Никому.       На имени Карлайла голос всё-таки изменился. Совсем немного. Фрея услышала это сама и разозлилась раньше, чем Джаспер успел что-то сказать.       Но он ничего не сказал.       Не посмотрел внимательнее. Не воспользовался. — Не расскажу, — ответил он. — Даже если спросят? — Скажу, что ты вышла подышать. — И всё? — И всё.       Фрея медленно кивнула.       Ей всё ещё не нравилось, что это сработало. Не нравилось, что рядом с Джаспером на минуту стало легче, чем одной. Не нравилось, что теперь в семье Калленов появился ещё один человек, которому она позволила увидеть себя не собранной, не острой, не готовой к удару.       Но он спросил. И остановился. И теперь обещал молчать. — Тогда спасибо, — сказала она тихо. Потом сразу добавила: — Но не привыкай. Я сказала это в состоянии временного эмоционального повреждения.       В уголках его глаз мелькнуло что-то мягкое. — Учту.       Фрея затушила сигарету о мокрый бетон и завернула окурок в салфетку. Джаспер проследил за этим движением, и в его взгляде наконец появилось что-то почти похожее на осторожную насмешку. — Ты правда думаешь, что он не узнает?       Фрея подняла глаза. — Карлайл? — У него есть талант замечать то, что люди пытаются спрятать. Особенно если речь о тебе.       Последние слова прозвучали не громко, но акцент в них был слишком ясным, чтобы сделать вид, будто она не услышала.       Фрея замерла на секунду. Сердце неприятно стукнуло где-то выше, чем нужно. Ей захотелось сразу ответить резко, сбить это, превратить в шутку. Но Джаспер смотрел без злорадства. Он не дразнил. Просто обозначил то, что сам видел. — Особенно если речь обо мне? — повторила она. — Да. — Это семейное обсуждение или личное наблюдение? — Личное. — Хорошо. Потому что если у вас уже есть семейные собрания на тему моих вредных привычек, я потребую право голоса.       Джаспер чуть улыбнулся. — Пока собраний не было. — Пока? — Элис любит повестки.       Фрея тихо фыркнула, но мысль о Карлайле всё равно осталась. Карлайл заметит. Карлайл поймёт. Карлайл, возможно, ничего не скажет сразу, но посмотрит так, что сигарета станет не сигаретой, а симптомом, решением, тревогой, ещё одной причиной для его тихого, невозможного беспокойства. — Он не мой врач, — сказала она.       Джаспер посмотрел на неё.       Фрея сама услышала, как неуверенно прозвучала фраза, и разозлилась. — Формально. — Формально, — согласился он. — И вообще, если он узнает, я скажу, что это была часть литературного исследования подростковой деградации. — Думаешь, сработает? — Нет. Но звучит образованно. — Он оценит попытку. — Вот этого я и боюсь.       Они вернулись внутрь не вместе, но почти рядом. Джаспер шёл на расстоянии, и Фрея оценила это молча. В школе любое «рядом» слишком быстро превращалось в чужие версии, а чужих версий у неё и так было больше, чем свободного места в голове.       Белла ждала у шкафчиков.       Она подняла голову сразу, как увидела Фрею. Взгляд скользнул к Джасперу, потом вернулся обратно. Вопросы были у неё на лице, но Белла удержала их. Ещё один человек, который сегодня попытался не выбить дверь, даже если стоял рядом с ней.       Джаспер остановился первым. — Я пойду, — сказал он.       Фрея кивнула. — Джаспер.       Он посмотрел на неё.       На секунду ей захотелось снова проверить договор: Карлайл, Эдвард, Элис, никто. Но повторять это вслух было бы почти признанием, что она боится поверить с первого раза. — Я серьёзно, — сказала она вместо этого.       Джаспер понял. — Я тоже.       Фрея задержала на нём взгляд чуть дольше, чем собиралась. Потом кивнула. — Ладно.       Вот это уже было почти похоже на начало чего-то. Не дружбы. Нет, это слово было слишком громким и слишком доверчивым. Но, возможно, на начало соглашения между двумя людьми, которые оба знали цену чужому вторжению.       Джаспер ушёл по коридору, не оборачиваясь.       Белла подошла ближе только после этого. — Ты в порядке? — спросила она и тут же поморщилась. — Прости. Дурацкий вопрос.       Фрея прислонилась плечом к шкафчику. — Не дурацкий. Просто слишком обычный. — Тогда другой вопрос. Тебе стало хоть немного легче?       Фрея подумала. Ответ «нет» был бы привычнее. Ответ «да» — слишком открытым. Но после заднего двора и одной минуты тишины врать совсем грубо уже не хотелось. — Немного лучше, — сказала она.       Белла кивнула так, будто поняла не всё, но достаточно. — Хорошо. — Ты не спросишь, что случилось? — Хочу, — честно сказала Белла. — Очень. Но ты попросила время. Я пытаюсь не испортить это тем, что мне страшно за тебя.       Фрея посмотрела на неё внимательнее.       В Белле не было той гладкой уверенности, которая обычно так раздражала в людях, пытающихся помочь. Она не знала, что делать. Не притворялась, что знает. Стояла рядом со своим страхом, не превращая его в приказ. И Фрее вдруг стало стыдно за то, как часто она считала Беллу слишком хрупкой для правды. Может быть, Белла и была хрупкой. Но хрупкость не всегда означала слабость. Иногда она просто означала, что человек ломается не там, где ожидаешь. — Спасибо, — сказала Фрея.       Белла моргнула. — Второй раз за день. — Не привыкай. Возможно, это побочный эффект ды… дождя.       Белла прищурилась. — Ты хотела сказать другое слово. — Я хотела сказать много слов, но выбрала самое приличное. — Фрея. — Белла.       Они посмотрели друг на друга, и на этот раз улыбка получилась почти нормальной. Не весёлой, не беззаботной, но живой. Фрея почувствовала, как школьный коридор, шкафчики, мокрые следы на полу и звонок где-то вдалеке снова становятся частью мира, а не просто декорацией, сквозь которую нужно пройти до следующей опасности.

***

      После уроков дождь усилился. Небо над Форксом темнело медленно, тяжело, будто лес собирался с силами для настоящей грозы. Белла поймала Фрею у выхода, рядом с Эдвардом, который стоял слишком красиво и слишком спокойно для существа, способного слышать большую часть школы как плохо настроенное радио. Фрея, увидев его, автоматически захлопнула мысли. Не Мэй. Не сигареты. Не Джаспер. Не Карлайл. Особенно не Карлайл.       Эдвард чуть склонил голову. — Это было почти оскорбительно. — Что именно? — сухо спросила Фрея. — Насколько демонстративно ты сейчас перестала думать. — Радуйся. Это максимум вежливости, на который я сегодня способна.       Белла посмотрела с одного на другого. — Я всё ещё ненавижу, когда вы так разговариваете. — Это не разговор, — сказала Фрея. — Это профилактика.       Эдвард, к его чести, не стал продолжать. Только посмотрел на Беллу, и выражение его лица изменилось так заметно, что Фрея едва удержалась от комментария. Сегодня ей не хватало сил даже на издевательство над чужой очевидной влюблённостью, а это уже было тревожным симптомом. — Эдвард хотел сказать, — начала Белла, немного смущаясь, — что Каллены зовут нас на игру.       Фрея медленно моргнула. — На игру. — В бейсбол. — Конечно.       Белла поджала губы. — Я знаю, как это звучит. — Нет, Белла. Я не уверена, что кто-то из нас до конца понимает, как это звучит.       Эдвард едва заметно улыбнулся. — Мы играем во время грозы. Иначе слишком громко.       Фрея посмотрела на него, потом на Беллу, потом на небо за стеклянными дверями школы. — Удивительно. Объяснение сделало ситуацию ещё хуже. — Это будет не сегодня, — быстро добавила Белла. — На выходных. Если гроза не уйдёт. Элис говорит, что погода подойдёт.       Фрея обратила внимание на это «Элис говорит» и решила пока не уточнять, насколько буквально нужно воспринимать прогнозы в семье, где один читает мысли, другая видит будущее, а третий чувствует чужие нервные срывы через столовую. — На выходных, — повторила она.       Это было уже не просто «поехать после школы». Это означало придумать причину. Отпроситься. Договориться с Мэй. Сделать так, чтобы дома её отсутствие выглядело скучно, логично и не стоило отдельного внимания. Любая нормальная девочка в семнадцать лет могла бы сказать, что идёт к подруге. Фрее нужно было выстроить версию, проверить слабые места и заранее понять, что делать, если отчим спросит слишком подробно.       Белла, кажется, увидела, что её лицо изменилось. — Не обязательно, — сказала она тихо. — Я просто хотела позвать. Если ты не можешь… — Я не сказала, что не могу. — Но тебе надо будет придумать, как.       Фрея посмотрела на неё. Иногда Белла понимала больше, чем было удобно. — Да, — сказала она. — Надо.       Эдвард молчал. И это было правильно. Возможно, Белла его заранее предупредила. Возможно, он сам наконец решил, что молчание иногда делает его менее раздражающим. Фрея не стала уточнять, чтобы не разрушить редкий момент. — Там будут все? — спросила она как можно нейтральнее.       Белла кивнула. — Думаю, да. Эсме, Элис, Розали, Эмметт, Джаспер…       Она замялась на секунду, и Фрея почти физически почувствовала, как Белла понимает, кого она не назвала. — И Карлайл, — добавил Эдвард спокойно.       Фрея медленно перевела на него взгляд.       Вот теперь хотелось сказать что-нибудь резкое. Не потому, что он сделал что-то ужасное. Он просто назвал имя. Обычное имя в обычном списке. Но внутри оно отозвалось слишком быстро, и Фрея ненавидела, когда собственное тело отвечало раньше, чем она успевала придумать версию. — Ты всегда так любезно закрываешь пробелы в чужих списках? — спросила она.       Эдвард посмотрел на неё почти невинно. — Только когда вижу, что пункт важный.       Белла тут же покраснела и уставилась в пол, будто внезапно нашла там спасение.       Фрея прищурилась. — Осторожнее, Каллен. Иногда молчание делает людей симпатичнее. — Учту. — Сильно сомневаюсь.       Фрея почувствовала, как внутри поднялась волна раздражения — не на них даже, а на себя. На то, что имя Карлайла прозвучало, и ей стало… не легче. Неправильное слово. Острее. Будто кто-то тронул пальцем ещё свежий синяк, только синяк был не на коже. — Я подумаю, — сказала она.       Белла кивнула. — Хорошо. — И если я поеду, то только потому, что не могу оставить тебя одну среди людей, которые считают грозу подходящим временем для спорта. — Конечно. — И потому что мне нужно убедиться, что бейсбол в вашей версии не нарушает законы физики слишком явно.       Эдвард посмотрел на неё с лёгкой улыбкой. — Боюсь, нарушает. — Отлично. Хоть что-то стабильное.       Они вышли под дождь вместе. Влажный воздух сразу коснулся лица, холодный, пахнущий асфальтом, хвоей и приближающейся грозой. Фрея шла рядом с Беллой и думала о выходных, о Мэй, о мультике, который всё ещё был обещанием без гарантии, о сигаретном запахе на пальцах, который нужно будет убрать до дома, о Джаспере, сказавшем «особенно если речь о тебе», и о Карлайле, который, возможно, действительно заметит то, что она не собиралась показывать.       Гроза ещё не началась.       Но где-то далеко, за лесом, небо уже собирало первый удар.       Фрея подняла воротник свитера и пошла быстрее. Ей нужно было успеть домой, придумать версию для выходных и снова стать той, кто всё держит. Но теперь в этой роли появилась маленькая трещина.       На заднем дворе школы, под мокрой крышей, кто-то дал ей минуту тишины и не забрал за это ничего.       Фрея не знала, что с этим делать.       И, возможно, именно поэтому это было важно.