или не зелёная

— Мама… Тане на днях стукнула дюжина лет. И у Тани зелёная болезнь. По крайней мере, так решил лекарь из соседней деревни, разглядывая множество обработанных девочкой камушков. Прокопьич, ставший ей дедом и наставником, кивает его словам и молчит о десятках проведённых ею в камнерезной мастерской часах. Корит себя, что допустил Данилкину дочку к камням да инструментам своим. Не женское это дело — камень точит, но «как же ладно выходит! Будто сама Хозяйка ей малахиты подбирает!» А Настя знает. Знает, что всё так: что каждый вечер Хозяйка ящеркой приносит камушки к порогу их дома. И знает, что у дочери не может быть зелёной болезни. Знает, но не объясняет ни лекарю, ни Прокопьичу. А точно сказать, что это иначе за хворь такая никто не может. Вечер. Таня в полубреду вновь заходится жутким кашлем. Настя сменяет уже в который раз прохладную повязку на голове дочери. В уже закрытые ставни прилетает маленький камешек, ставший условным знаком ещё десяток лет назад. Настя вскакивает и спешит открыть дверь. Петли протяжно скрипят, а вовнутрь проскальзывает изумрудная ящерка. — Что с ней? — в голосе Хозяйки слышится столь непривычная нервозность. Смоляные брови нахмурены, а глаза-изумруды тускнеют с каждым рваным дыханием Тани. — Лекарь из соседней деревни говорит, что зелёная болезнь, но я-то знаю, что… — Не может у моей дочери быть этого проклятья. — Хозяйка подходит к чуть успокоившейся во сне Тане и присаживается на краешек кровати подле девочки. Капли пота стекают по покрасневшему от жара лицу, одеяло спуталось в ногах, едва прикрывая уголком живот. Хозяйка слегка дотрагивается до лба девочки, и та стонет, как будто от облегчения. Она приоткрывает глаза и тут же проваливается обратно в забытье. Настя молчаливо стоит за спиной Хозяйки, но нет-нет поглядывает за дочерью. Сердце содрогается от каждого вздрагивания, пронзающего грудину, от каждого сжатия кулачков, когда девочка пытается скрыть собственную боль. А сейчас, рядом со своей родной матерью, кажется начала легче и спокойнее дышать. В голове проносятся воспоминания о первых бессонных ночах, когда дитя уставало плакать лишь под утро с рассветом, засыпая на несколько часов, чтобы затем вновь проснуться. Таня звала свою кровь, и та однажды пришла в ночи и одним своим присутствием успокоила девочку. Через несколько минут Хозяйка оборачивается на Настю и поднимается с кровати: — Это не людская болезнь. За знахаркой лесной надобно. — Хорошо, посидите с Танечкой, с Вами ей спокойнее, а я за знахаркой сбегаю, — Настя кивает и быстро начинает развязывать фартук за своей спиной. Отворачивается к двери, скидывая ткань на стол, и чувствует холодное касание за рукав. Быстро кидает взгляд сначала на натянувшуюся ткань, а затем в глаза Хозяйки. Та внешне спокойна, но изумруды раскалываются с тонким хрустом. «Не проследила, упустила, потеряю», — слышит Настя в её глазах. — Я быстрее до неё доберусь. Сиди с ней. — Хозяйка скорее по привычке приказывает, чем действительно хочет приказывать Насте. Та внимательно изучает каменную деву, а затем вновь возвращается взглядом к своему рукаву. Хозяйка продолжает держать её. А затем медленно отпускает, будто боится случайно навредить своей силой. И, больше ничего не говоря и не ожидая ответа или возражения, оборачивается ящеркой и исчезает меж половых досок. Настя замирает в этом мгновении: она обхватывает своё предплечье другой рукой. Она не чувствовала холод камня, наоборот — будто коснулась разогретой печи, но не обожглась, а лишь согрелась. Таня вновь заходится кашлем, и Настя срывается обратно к кровати дочери.