Очень человечная история про нечеловека

      Год 771. Храм Бондокса. Создание колокола       — Мой отец был великим правителем, при котором наш народ жил в абсолютном мире и процветании, посему велю отлить самый большой и величественный колокол в честь Короля Сондока! — шорох свитка раздался в зале, оповещая о новом указе Короля Кёндока.       Неудачи терпел указ из раза в раз. Величавого звучания не достигалось, металл трещал и глухими искаженными стонами разрывал сердце правителя.       — Увековечь величие деда, — умирая, завещал своему сыну Король.              На двадцать девятый год после бесконечных провальных попыток, израсходованных в пустую тонн меди, сотен применяемых технологий и не исчисляемых часов работы раздался первый благородный звук.       — Во славу короля Сондока Великого! — Король Хегонг с почтением склонил голову перед монументальным колоколом, замирающем в своем звучании. Придворные видят, как с плеч правителя будто падает невидимый груз, выпрямляя его спину в гордости, — он смог завершить дело своего отца и запечатлеть на века память своего деда.              Меня зовут Поло, и я дракон . А с колоколом Сондок мы просто неразлучны. Я держу его над землей, а он меня защищает. Почти. Когда на нас нападает этот противный Кит , я не могу сдержать свой страх и кричу. Только мой крик забирает этот гигант и превращает во что-то приятное. Мне даже нравится этот звук.       Апсары, эти небесные девы , что порхают на металлических боках моего могучего друга, каждый раз посмеиваются надо мной, но я уверен, что они так же, как и Летящие Калавинки с упоением слушают нашу мелодию. Хех. Я уже привык к их тихим усмешкам. Но все же иногда очень неприятно. Если бы я только не боялся этого Кита...       С первых моих дней мне действительно было страшно при его нападениях, а делал он это с завидной регулярностью утром и вечером, да не по разу. Девы и птицы всегда смеялись, а Сондок меня успокаивал, размеренно заглушая мой крик.       Я ворчал весь оставшийся день в надежде, что рыбешка эта больше не приблизится ко мне. Но он всегда возвращался! Да его, по сути, на руках носили эти чудики, толпой его окружающие.       — Послушай, что говорят, — прошептал Сон, останавливая мои очередные сетования на металлическую жизнь.       Я замолк и стал прислушиваться к шепоту этих чудаковатых низкоросликов, то и дело ошивающихся вокруг нас и называющих себя людьми.       — Сегодня к нам в Бондокса забрела старая женщина, — спокойный голос монаха разрезал тишину нашего павильона. — Взглянув на нее, я увидел, насколько ее душа измучена.       — Тогда ей посчастливилось оказаться именно здесь и услышать голос самого Будды, — ответил ему второй, становясь с другой стороны деревянного молота-кита.       — Ее душа очистится от страданий и мирской суеты, — кивнул третий, останавливаясь рядом и хватая рукой цепь, которая удерживала моего врага.       Я опять испугался полета этого злосчастного Кита и завопил, что есть мочи. Мои резкие вскрики как обычно ушли вверх и, заглушаясь, прошли по телу моего гигантского друга, распространяясь по окрестностям ровным глубоким басом.       Какой же я трус.       Дни шли, а эти люди, не переставая, помогали этому бездушному Киту нападать на меня с завидной регулярностью и частотой. Я давно научился считать и теперь прекрасно знал, сколько мне терпеть эти нападки: утром двадцать восемь раз, а вечером еще больше — аж тридцать три. Но, поняв, что цифры не меняются, я даже чуть попривык к ним. Жаль, что свой страх, изо дня в день вырывающийся в крик, так и не могу обуздать.       — Не волнуйся, я всегда рядом, — повторял мне после каждой такой экзекуции Сондок.       — Спасибо, — шептал я, отдаваясь эхом внутри него, смешивая свою благодарность с гуляющим по его внутренней окружности ветром.       Мы часто с ним разговаривали вот так — он своим неслышным людям гулом, а я таким ветреным звуком внутри его массивного тела. Как же замечательно, что нас никто не понимает.       — Но все же, — продолжил нашу бесконечную дискуссию мой большой друг, — зачем подо мной такая яма?       — Не имею ни малейшего понятия, — просипел я, но, завидев рядом человека в серых одеяниях с метлой, усмехнулся и поспешил предположить: — Может, для листвы и песка, что сметают рядом с нами каждый день?       — Глупости не говори, — завибрировал Сон. — У нас всегда чисто здесь. Нас чтут, забыл?       — Они чтут мой голос, — с гордостью пропел я.       — Твой крик, — поправил меня Сондок, подумал и добавил: — Недавно я услышал новое слово — резонанс. Двое ученых мужей сидели на днях рядом, пока ты спал, — мелкая дрожь от его возбуждения передалась мне, и я удобнее ухватил жердь, за которую держал нас. — Они смотрели на нас и говорили, что я пульсирую и будто дышу.       — Глупости не говори, монахи же здесь недавно объясняли детям, что дышать могут живые существа, а мы с тобой… — я запнулся, не понимая до конца, кто мы. Да и зачем мы вообще созданы.       — Колокол, — буркнул Сон и замолчал, обижаясь. Вот всегда так. Наши беседы заканчиваются молчанием большого колокола. Как маленький!       Год 1424-1454. Катастрофическое наводнение реки Алчхон       Сегодня неспокойно, бушует ветер, третий день льет дождь, а люди чаще и быстрее бегают по двору нашего большого храма. Крики их доносятся и до нас, заставляя волноваться все сильнее. Такой затяжной плохой погоды я не помню. Но это хорошо. Для меня. Ненавистного мне Кита никто не носит на руках. Тишина. Благодать.       Я рано порадовался. Этот жуткий день закончился, а мы с Сондоком лежим в ледяной воде, топя в илистой грязи одну из наших сестриц Апсар и нескольких некогда веселых Калавинок. А еще бурным течением этой разлившейся реки унесло нашего Кита. Я даже расстроился. На кого я теперь буду кричать?              Год 1460. Храм Ёнмёса. Новый друг       Нам дали новый дом — храм Ёнмёса, кажется, так его называют новые для нас люди. Ну ничего — привыкнем, главное, чтобы Кита не спасали. В тишине мне как-то комфортнее.       Новый дом мне нравится.       Поправочка — нравился. Я не успел проснуться как следует, а на меня уже несется Кит!       Кричал я знатно. Даже не сразу рассмотрел монаха, одетого в яркую пурпурную одежду и читающего что-то на своем языке. Как там называл это Сон? Сутра? Да. Вот не зря он иногда слова новые запоминает, нравится ему это дело, и я будто умнее становлюсь вместе с ним. Хех. Впрочем, хорошо ему! Он большой, не боится ничего, вот и слушает всех внимательно. А я что? Я — трус.       — Ты кто такой? — буркнул я, когда скрылись новые друзья этого противного Кита. Я не ждал ответа, прошлый наш Кит ни слова не произнес. Совсем необразованный был. Не то что мы с Сондоком.       — Кён-мок , — неожиданно низким басом ответил мне этот бревенчатый.       Я говорил, что испугался его с первого взгляда? Я упоминал, что он выглядит страшнее нашего старого друга? Так вот — у этого страшилы яркие черные глаза и пасть. Бррр. Ужаснейшее и страшнейшее зрелище. Намалевали его знатно, я вам скажу.       Лучше бы выловили дорогого Кита. Эх. Кажется, я по нему скучаю.       — Не смей на нас нападать, — прошипел я. Ох, как же я сейчас зол и расстроен.       — Я не нападаю, — с явным удивлением отозвался новый знакомый, все еще выглядя для меня страшнее старого доброго знакомого.       — Да кто бы говорил! — не сдержался я, переходя на завывание, тут же подхватываемое трубой надо мной и гася мой вопль в его полых недрах.       — Я просто плыву, — пробасил Кён-мок. — Я не виноват, что вы стоите на моем пути. Я не враг вам.       — Плывет он, — шикнул я, и замолчал, рассматривая своего нового оппонента. — Посмотрим, как завтра себя будешь вести.              Я зол. Он напал на меня все двадцать восемь раз. Неужели опять все начинается с начала? Как же я расстроен. Мне не нравится это место!              XII век. Осознание миссии       — Это — великий колокол Сондока, — меня разбудил голос какого-то человека, что-то рассказывающего маленькой девочке, которая с любопытством пробиралась к нам на коленках и старалась заглянуть внутрь моего друга. Как некрасиво. Брысь, ребенок!       — А зачем он? — детский голос был звонким, таким, что я почувствовал, как он дрожью прошел по телу моего друга.       — Чтобы пробуждать людей от сна невежества и избавлять их от ста восьми земных страстей, а также защищать наше государство от внешних врагов, — мужчина потянулся рукой к своему лицу, пригладил свою бороду и положил вторую руку на моего нового врага.       Как интересно он рассказывает, впервые такое слышу. Руки убрал от Кён-мока!       — А еще зачем? — девочка уже поднялась на ноги, но еле доставала своей макушкой до дна Сона. Лишь бы в яму не упала, я ж не знаю, насколько она глубокая, вдруг, расшибется. А оно нам надо? Нет, конечно, мы вон какие великие, оказывается! Еще запятнает нас. Брысь!       — Его главная сила в том, что вибрация от звучания колокола проникает в самые глубокие слои Нарака , и пока длятся его гул и эхо от удара, адские муки и пытки грешников замирают, даруя их душам долгожданное облегчение и шанс на перерождение.       Вот это он, конечно, удивительно рассказывает. Да мы просто нечто очень-очень величавое. Ох, слов не могу найти, чтобы описать, какие мы неповторимые.       — Слышал, Поло? Мы с тобой нечто очень важное для всех этих людей, — с гордостью провибрировал Сондок.       — Получается, я тоже что-то очень важное? — раздался скрипучий голос Кён-мока.       Я хотел нагрубить. Вот честно. Но меня прервал мой же крик. Не такой громкий, но явно слышимый. Да когда этот человек успел расшевелить Кита? А, главное, откуда у него столько силы, его же обычно человек шесть двигают. Хотя, это не важно. Важно, что я хоть и закричал, но уже не так сильно испугался. Чудеса.       XV век. Эпоха Чосон. Борьба с буддизмом       Прошло много времени. Я окончательно поборол свой страх. И с Кён-моком мы теперь как братья. Сон уверен, что это все осознание нашей важности и нужности в этой Вселенной.       И только я привык к мысли что мой крик является священным, как нас бросили. Монахов разогнали, а храм закрыли, оставив нас в полном одиночестве. И как же скучно нам стало жить. Одиноко. Эх.       Не знаю, сколько времени прошло, но к нам начали приходить люди, рассматривать, переговариваться и что-то записывать в своих бумагах. Они точно что-то задумали. Не нравится мне это.       Год 1506. Южные ворота городской крепости Кёнджу       Я был прав, нас вынесли из нашей любимой беседки и куда-то потащили. Не знаю, сколько дней и ночей прошло, но точно не мало. И вот у нас снова новый дом. На холме рядом с какой-то стеной и деревянными воротами. Интересно.       Людей здесь много. Проходят мимо нас и только иногда останавливаются поразглядывать, не привычно. Впрочем, мне это нравится. Все лучше одиночества в компании дерева и металла.       Рано по утру в меня ровно тридцать три раза влетел Кён-мок. Я голосил, как мог. Людям понравилось, хоть их и было не так много. Постойте, а это что такое?       Я врун. Вон там по дороге идет большой поток людей, на меня не смотрят, но явно куда-то спешат. Судя по тому, что я вижу, мы им совсем не интересны. Не понятно.       Вечером опять пришли какие-то люди, одетые, как по мне, страшновато, да еще и с копьями. Кто такие — не понимаю. Но били они четко и ровно двадцать восемь раза. Пока в нас равномерно врезался Кит, я сквозь свой крик рассмотрел, что людей на улице почти не осталось. Это что же... из-за нас? Какой интересный новый ритуал. Еще и цифры перевернули. Ну да ладно. Я все равно рад. Мы не одни.       Время шло, мы жили в спокойствии. Ну, относительном. Иногда по нам начинали быстро и часто бить, даже не давали Сону как следует «съесть» мой крик. А еще Сондок как-то не сдержался и сказал, что ему было очень неприятно от таких частых ударов, он даже будто боль ощутил. Как бы нас не сломали ненароком. Нам лет уже многовато. Наверное.       Кстати, Кён-мок умер. Вернее, совсем разрушился, но на его смену пришел новый Кит, а после его разрушения другой. И еще другой. Я и сбился со счета, сколько Китов за мою жизнь на меня напало. Но дружил я только с одним. Скучаю по нему.       Иногда мне казалось, что Сондок давится моим криком. Может, и мы разрушаемся? Надеюсь, что нет, мне нравится наша дружная жизнь.       Год 1592. Имчжинская война. Новая беда       Здесь опять творится что-то неладное. Я вижу, как умирают люди. Сондок плачет, я слышу его внутренние завывания. Я бы хотел им помочь. Но что я могу? На нас даже перестал нападать очередной Кит. Кажется, о нас забыли.       Вокруг пыль, громкие удары, что своими звуками боли влетают в наш металл, заставляя содрогаться в безмолвном страхе. Ничего не видно. Но крики людей пугают сильнее всего. Мы ничего не понимаем. Похоже вот она — наша смерть.       Ворота разрушили. Теперь мы как на ладони. Здесь ездят какие-то большие штуки, рокочут страшно. Мне не нравится. Но с каждым разом их все больше и больше. Иногда к нам приходят люди, касаются нас и ревут. Сондок в такие моменты жалобно скулит. Но слышу его только я. Нам страшно вместе с этими людьми.       Год 1915. Японская оккупация. Нас заставляют молчать       Нас опять куда-то перенесли. Здесь тихо и не особо многолюдно. А еще нас долго и внимательно рассматривают, ощупывают и слушают. Мы пробыли в этом тихом месте какое-то время, но вот нас опять куда-то перенесли. Я уже перестал следить за всеми этими манипуляциями.       После стольких лет, прожитых на холме у городских ворот Кёнджу, здесь, в этом небольшом дворике под крышей новой беседки, нам с Сондоком кажется, что нас заперли в темнице.       Но самое странное, что нам не дали нового Кита.       Эти злые люди, отобрали у нас наш голос. Мы стали каким-то безмолвным памятником. Просто грудой металла. Как же я зол!       К нам снова начали приходить люди. Обычно не много, а еще, мне кажется, что они делают это скрытно. Постоянно озираются по сторонам, но при этом стоят и смотрят на нас со слезами на глазах. Я хочу кричать. Хочу, чтобы они услышали мой голос и стали спокойнее, как было раньше. Мы с Сондоком хотим очистить их разум от земных страданий и дать время грешникам подземного мира обрести покой. Хотя бы на время. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы один раз в неделю.       Я хочу своего Кита обратно! Я хочу кричать при его нападении. Я хочу помочь всем этим людям. И если мой голос, образовавшийся из страха, стал для них спасением, то я снова хочу испытать свой страх. Я хочу им всем помочь.       Верните мне моего Кита.       — У нас отобрали ваш голос, — донесся до меня мужской шепот. Я даже не сразу услышал его сквозь свои же сетования на беспредел, что творится последние пару лет.       — Вместе с этим эти выродки забрали и нашу независимость, — подала голос женщина, стоявшая рядом с ним.       — Мы не позволим так сломить наш народ, — процедил сквозь зубы мужчина. — Во чтобы то ни стало, мы должны сохранить нашего великого Сондока!       — Мы сохраним наш голос свободы, — вторила женщина.       Мне не нравится это столетие.       Дни шли в полном безмолвии, мы даже с Соном почти не разговаривали. Наши Апсары и Калавинки уже давно хранят обет молчания. Это так грустно.       — Я не помню твой крик, — как-то прошептал мне Сондок.       Я не ответил. А что я скажу?       Года 1920-1930. Наглая ложь, но нас этим не сломить       Вокруг нас снова какая-то суета, люди собрались: одни с почтением держат какие-то бумаги, вторые, напротив, стоят склонив головы. Чувствую быть беде.       — Возможно, для многих из вас, — начал мужчина с бумажкой в руках, громким и уверенным голосом, — с детства учили тому, что этот колокол — чистейший памятник великого правителя. Так знайте же, что отлит он был на крови младенца. И благодаря этой крови имеет свой чистый звук. Так настолько ли он чист, как вы привыкли думать?       Чего?! Что за муть городит этот человечишка! Дайте я его сейчас оглушу как надо. Сондок в негодовании, я слышу, как он бьется о свои же стенки. А этот идиот продолжает говорить о нас такие гадости, что хоть стой хоть падай. Я бы упал на него сейчас. Чтобы раздавить. Да кто ему поверит?!       — Вам придется поверить в эту страшную правду, — будто вторил моим мыслям этот противный человек. — Ваши предки были дикарями. А этот колокол — кровавый памятник их жестокости.       Кто-нибудь, заткните этого вруна!       Люди не поднимали головы. Слушали молча. А мы бы с Сондоком сейчас с удовольствием покричали. Да только гул ветра кружит внутри нас, не донося и звука до тех, кому он мог дать облегчение и просветление.       Этот идиот приходил еще не раз и каждый раз врал так уверенно, что мы с Сондоком перестали на него реагировать. Пусть говорит, что хочет. У нас все равно уже отобрали все. Доживем как-нибудь свой очередной век.       А, знаете, что бы этот идиот ни говорил, к нам продолжали приходить люди. Стояли, смотрели на нас долго и плакали. Мне не нравятся их слезы. Им больно. А мы с Соном их даже поддержать не можем. Нам совершенно точно не нравится это столетие! Люди здесь жестокие.       Год 1945. Освобождение. Новый Кит и возвращение голоса       Около нас суетятся люди и что-то строят. А, может? Неужели…       У нас новый Кит! Ох, родной ты наш, как же нам тебя не хватало!       Через пару дней здесь у нас собралось столько народа, что я даже всех не вижу. Не припомню, чтобы за все время нашего существования около нас было так много людей.       А нам позволят подать голос?       Я кричал ровно тридцать три раза. Радостно, с упоением и всем своим желанием. В мой первый крик люди замерли и, затаив дыхание, слушали нас в полной тишине. Все три минуты. Нас трогали ладонями, очень аккуратно и еле ощутимо, как рассказывал потом Сондок, чтобы уловить все наши низкие звуки. Потому что вибрируем мы долго, даже если вам кажется, что мы затихли.       Я кричал с таким упоением, что не сразу заметил, как это множество людей рыдает, а кто-то даже падает на колени.       — Голос свободы, — молвил какой-то важный дядя, улыбаясь нам с Сондоком со слезами на глазах. — Наш звук истины вернулся.              Год 1975. Нас признали ценностью       Нам давали голосить не часто. Я слышал разговоры о том, что мы разрушаемся. И это грустно. Как ни крути, у нас была интересная жизнь. Новый Кит, похоже, останется нашим последним другом. Правда, он молчит. Но я с ним часто разговариваю.       Нас, кстати, опять переместили. Здесь просторная беседка и намного больше места и зелени, чем было до этого.       — Умиротворяющее место, — огласил Сондок. Ему точно здесь нравится.       XXI век. Интересные гости       К нам постоянно приходят, но голосить мне дают еще реже. А потом и вовсе какие-то важные дяди с кучей разных штук, проводя на нас «исследования» — такое слово назвал мне Сондок, — запретили Киту в нас бить. Совсем. Да как же так!       Опять мы молчим. Но это ощущается не так страшно, как в тот раз. Кстати здешний смотритель с нами часто разговаривает. Иногда приходит не один и всем рассказывает нашу историю жизни. Мне нравится, как у него это получается. Интересно. Не то что мы с Соном, балаболим без умолку все подряд, что вспомним.       В основном, к нам приходят люди средних лет и старше, а мы с Соном пытаемся им своими неумелыми действиями, через ветер, донести наши рассказы. Но они, конечно, нас не слышат. А жаль.       Однако, мне кажется, что после посещения нас одним молодым мужчиной к нам стали приходить люди помоложе. Мы его запомнили еще с первого раза. Он разговаривал с нами. Размышлял о жизни, о нашем предназначении. Редко, кто с нами о таком говорит. Интересно, кто он такой, что к нам проснулся такой интерес после его посещения? О, а вот и он. Снова к нам пришел.       — Наверняка опять простоит у нас около часа, — прохихикал Сондок, разгоняя внутри себя легкий гул. — Почему нам больше не дают возможности разносить наш звон для всех желающих нас услышать. Что ему наши иерогифы? Он их уже не раз читал. А больше в нас и нет ничего...       — Великий закон Будды глубок и невидим, — я услышал уже знакомый приятный глубокий низкий голос этого мужчины, который читал текст, что столько веков мы хранили на себе, — но его истина раскрывается через образы и звуки. Образ Будды мы видим в статуях, а его живой голос воплощается в звоне этого колокола, — он прервался и, обойдя нас медленно по кругу, продолжил. — Этот звук чист, как сама истина. Каждый, кто услышит его, очистит свой разум от ста восьми земных страданий, а грешники в подземном мире обретут покой.       — Звучит монументально, — подошедший к нему молодой парень с восхищением смотрел на нас, задрав голову.       — Я бы хотел услышать его голос, — ответил ему чтец.       — Намджун, твой разум чист, — улыбнулся ему его сопровождающий, — просто не стоит так много думать.       — Я не могу не думать, — легкая улыбка, явно грустная, осветила лицо человека, голос которого мне очень понравился. Я бы ему с радостью покричал. Если он думает, что его разум надо очистить, я был бы не против помочь ему.       — Можем услышать его звучание в специальной комнате, на записи.       — Хотелось бы вживую.       Они ушли, а мне стало грустно. Давно такого не было. Иногда к нам приходят люди, для которых я действительно очень хочу покричать. Хочу, чтобы и он услышал, как Сондок «дышит», даря людям покой.              2025 год. Мы чье-то вдохновение       На днях у нас был смотритель с очередным гостем. Круглый такой дядя в очках, смешно выглядит. Смотрел на нас долго. Я даже засмущался. А еще он так много расспрашивал о нашем звучании, что я насторожился.       Около нас опять много людей со своими странными штуковинами. Готовятся к чему-то, похоже.       Мне дали покричать! Правда, всего лишь один раз, но это так радостно! Мы с Сондоком старались, как могли. Кит тоже молодчина. Уверенно бьет нас, правда, я его уже совсем не боюсь. И даже радуюсь его налетам на нас.       «Записано!» — расслышали мы шепотом сказанное слово после нашего затухания.       И что это значит? Зачем так делают? Для чего это?       — Хотят твой крик увековечить в вечной памяти, — рассмеялся Сондок.       — Чушь не говори! — взбрыкнул я как обычно. — Может, наш звон будут слушать миллионы людей и ощущать душевный покой, — знаю я, что пафосно звучит, но мы все же когда-то были очень важны для кого-то.       Тогда я еще не знал, насколько был прав. Но потом к нам хлынули толпы молодежи, и все они говорили про какой-то альбом, про какую-то группу, которая настолько гениально смогла вписать наш «очищающий разум звук» в свою музыку, что они просто обязаны нас увидеть своими глазами.       Мы стали чьей-то музыкой? Надеюсь, мы смогли таким образом для кого-то стать чьим-то моментом покоя и очистили души страдающих от мирских забот и страданий. А еще я надеюсь, что даже так, через запись, души умерших обретают покой. Хочу верить, что хотя бы с одним нашим прослушиванием кому-то из грешников становится легко.              Наверняка мы исчезнем в скором времени. Но я, Поло, хочу верить, что наша вынужденная тишина будет жить с этой записью. И не умрет еще много веков. Потому что нам с Сондоком сказали, что я есть изначальный звук истины. Я — живой голос Будды.       - Ну вот опять ты за свое, - проворчал Сон. - Просто кричишь, когда страшно. А там само как-то получается.       Я хотел обидеться, но не стал. Он прав. Гул мой очистит вашу душу от страданий… ну, или хотя бы чуть-чуть успокоит.       Только не бросайте память о нас в тишину.