Оловянный солдатик

      После Испании у Леона начались серьёзные трудности. Кто же мог подумать, что после адской экзекуции с извлечением паразита его подкосит обычная простуда и он на месяц с лишним загремит в больницу с воспалением лёгких.       Ему было больно даже повернуться с боку на бок, а каждую ночь снились то Краузер, то зомби, то сектанты, то так и не переставшее ныть глубоко в душе «Добро пожаловать, Леон!» на разноцветных бумажных флажках в разрушенном участке. А одним утром он увидел над собой знакомое миловидное личико.       Леон не понял, как до этого дошло, но Эшли принесла ему не только его любимые печенья (и как только узнала?!), но и повторное заманчивое предложение стать её личным телохранителем.       И, чёрт подери, лучше уж до конца жизни таскаться по джунглям за свихнувшимся Краузером.       Поначалу было неплохо. Вообще не плохо. Эшли ещё тогда, в самой критической ситуации, показала себя умной храброй девушкой, чьей железной выдержке позавидовали бы многие солдаты. Леон не очень хорошо понимал, что ему нужно делать, как личному охраннику, но то ли возвращение из ада к привычной жизни разбаловало Эшли, то ли он попал в среду, где ему было не место — с каждым днём ему становилось всё более неловко.       — Эй, челкастый, я тебя ещё не видел! — какой-то парень в кепке козырьком назад окликнул Леона, перекрикивая гнусавые визги под электрогитару из чьего-то магнитофона, — Ты из какой группы?       Леон даже растерялся. Где он точно не ожидал оказаться после всего, что случилось — это снова на учёбе, и ему повезло, что его спасла Эшли, позвав с собой… В кабинет биологии. Первый раз сопровождая Эшли, он сел вместе с ней за парту в лекционной, но в него слишком быстро начали кидаться бумажками, а сама она хихикала, сохраняя интригу, когда подружки бросали все конспекты и скорее начинали расспрашивать про её нового парня.       «Мистер Кеннеди, вы мешаете учебному процессу.»       С тех пор Леон стоял в углу кабинета со стороны преподавателя, и все пялились на него, как на экспонат в музее. Он мешает? Серьёзно? Не он первый начал разбрасываться предложениями сходить на вечеринку и не просил сам у себя потрогать пушку!       А пару мероприятий спустя (и как она это выдерживала так часто?!) мистер Грэхэм сообщил ему, что он совершенно не умеет себя вести, и больше-не-агента Кеннеди попросили не открывать рот лишний раз.       Леон и подумать не мог, что такое замечание его заденет, но впервые с окончания полицейской академии искренне почувствовал себя безмозглым бесполезным ничтожеством. К слову говоря, останься у Леона коллеги в полиции — все бы хохотали над ним до упаду, узнав, чем он теперь занимается, и сам Кеннеди понимал, что за дело: это всё было странно и как-то даже унизительно. Из агента, спасающего мир, к мальчику на побегушках.       — Леон, ну что ты? — ласково улыбнулась Эшли, подойдя к уже битый час стоявшему в коридоре Леону, — Чувствуй себя как дома. Ты, наверное, голодный и устал…       «Чувствуй себя как дома…» Леон уже не чувствовал себя не то, что дома; ни на работе, ни на службе, а в рабстве. Он даже не мальчик на побегушках, его подарили ей как живого солдатика в красивой коробке.       — Я позавтракал, спасибо.       На часах было уже за полночь. Эшли выглядела странно, настолько, что Леон её почти не узнавал: нелепая полосатая кофта с горящим сердечком, пластиковые чёрно-розовые бусы, какой-то ошейник, чуть ли не собачий, и раскраска на лице такая, что комментировать было неприлично.       — Ну может хотя пиццу на двоих? Ты точно знаешь, где достать лучшую, — Эшли беззлобно захихикала и постучала по его плечу разноцветными ногтями. Ей Леон мог простить даже шутку про итальянца, но в этой ситуации его смущала далеко не вредная еда.       Он не думал, что она нарочно его подставляет, говоря ему делать то, что отец не разрешил бы, но Леона уже несколько раз в весьма жётской форме отчитывали за то, что он «потакал деструктивным поступкам мисс Грэхем». Он подписывался её охранять, а не воспитывать, но похоже её отец видел в нём няньку, и как с няньки требовал.       — Если не пойдёшь со мной, я сбегу через окно! — Эшли картинно надула губы и дурашливо отвернулась, скрестив руки на груди. Леон закатил глаза.       По инструкции, он не мог её оставить, но и пойти с ней тоже не мог, потому что ему сказали не водить её в несогласованные скопления людей, но ведь она и правда сбежит через окно!       — Эти сукины дети могут орать не так противно? — Леон зашипел как енот, когда в него в очередной раз влетел какой-то пьяный подросток. Как-то так сложилось, что Эшли всё-таки потащила его на вечеринку.       — Леон, смотри! — Эшли схватила светящуюся палочку, и пританцовывая, принялась эффектно крутить её между пальцев, — вот это тут весело! Не стой столбом.       Весело? Это уже вообще не весело, даже если ему вручили неоновую палочку. И чем ближе Эшли пыталась вовлечь его в свою жизнь, тем дальше Леон себя чувствовал и от этой самой жизни, и даже от прежнего себя. А может, всё-таки Лас Плагас? А может, Раккун Сити?..       — Странные у тебя развлечения, — Леон перекрикивал колонку и старался не думать о том, насколько идиотом выглядит, придя сюда в костюмных брюках, и даже девчачий розовый галстук не спасал.       «So when you see her standing there with green eyes and long blonde hair…»       — Здесь я могу быть собой. Никто не знает, кто я, не перед кем не надо отчитываться и можно просто побыть с теми, кто разделяет твои чувства, — девушка, в которой Леон всё меньше узнавал мисс Грэхем и всё больше — героиню песни, поправила залаченную чёлку и прижалась к нему плечом, — а ты? Тебе нравится?       «…She won't be wearing underwear…» — на этом моменте Эшли странно подмигнула.       — Ненавижу эту группу, — фыркнул Леон. Эшли улыбнулась, явно радуясь тому, что Кеннеди в принципе был в теме, — если тебе уже плохо, зачем себя расшатывать сопливыми песенками? — он огрызнулся, явно что-то вспомнив. Выходит, смена обстановки всё-таки помогала? Нет, скорее просто у Леона не осталось благополучных друзей, а новых появляться не обещало.       Он сказал ей не пить, она выпила; на предложение прийти в себя пошла не с ним домой, а в комнату для девочек, и потом почему-то очень долго шмыгала носом…       — Эшли. Мы обсуждали это, — голос мистера Грэхема был тихим, ровным и спокойным, и от этого становилось страшно. Эшли просила Леона выйти и, несмотря на то, что едва на ногах стояла, всячески пыталась его выгородить, но её отец приказал ему остаться, — никаких вечеринок.       — В прошлый раз ты говорил, что проблема не в вечеринке, а в том, что я хожу одна!       — Это место в принципе не может быть безопасным, — вздохнул отец Эшли, — неужели тебе не хватает нормальной светской жизни? Почему тебя так тянет шататься по занюханным подвалам? — он холодно покачал головой и нахмурил брови. Я разочарован в тебе, юная леди, — Эшли пыталась сказать что-то в духе «но пап, мне уже не 15», но отец взглядом заставил её замолчать, — А вы, мистер Кеннеди, не выполняете свои базовые обязанности.       — Что я мог сделать? — развёл руками Леон, — я сопровождал мисс Грэхем в рамках инструкции. Про моё лицо много шутили в армии, но, поверьте, мне были бы очень рады в женском туалете, — Леон пытался поддержать Эшли и разрядить обстановку, но только получил выговор.       И снова он идиот. Взрослый, состоявшийся идиот без права голоса, которому платили так много, что не было даже смысла тратить, но ругали, как глупого школьника. И может быть и не было ничего плохого ни в этом занюханном подвале, ни в дурацких шмотках Эшли, ни в сопливой группе, но обязанность наблюдать за ситуацией и быть на стрёме превратилась из зова гражданского долга не то, что в обязанность — в каторгу, съедающую всю жизнь. Чёрт возьми, он ведь ещё в полицейской академии вытаскивал девчонок из передряг на вечеринках, всегда следил за всеми стаканами, сам не пил и не сосчитать уже, скольким из них прикидывался парнем, чтобы спасти от невменяемого пьяного тела, но это всё было другое. Он участвовал, наблюдая, а не наблюдал, делая вид, что участвует. В конце концов, выводом из всей этой «психотерапии» (впрочем, настоящая всё равно помогала куда хуже) Кеннеди мог сказать, ей всё-таки очень шли клетчатые гетры. А может ему такие же примерить?       — «В недрах тундры выдры в гетрах тырят в ведра ядра кедров. Выдрав с выдры тундре гетры…»       — Кеннеди, что ты там бормочешь? — окликнула его пожилая сварливая домоправительница.       Леон грешил на повреждение мозга от Лас Плагас, когда всерьёз испугался, что теряет способность разговаривать, но, проверившись ещё раз, понял, что проблема была не в этом, и теперь просто пытался хоть как-то тренировать атрофировавшийся за пару месяцев язык. «Добрый день, мистер Грэхем, доброй ночи, мистер Грэхем, разрешите отчитаться». На этом его репертуар заканчивался, исключая односложные ответы и кивки, когда Эшли ему что-то рассказывала, и даже ведь Клэр, несмотря на клятвы о дружбе до гроба, не звонила поболтать, когда миру не угрожала опасность. Да даже если бы и звонила — у него не было права ответить, а в личной комнате всё равно стояла прослушка.       — Ничего, — бросил он и пошёл в другую сторону. И даже никакой фирменной колкости. Леон шатался туда-сюда, не зная, куда себя деть. Он везде был не к месту, но везде парадоксально требовалось его присутствие, и эти холодные пафосные взгляды, смотрящие на него как на беспородного щенка, уже настолько в печенках сидели, что воинственный трезвенник Кеннеди начал мечтать напиться до состояния некоторых усердно трудящихся ребят из знакомой спасательной бригады.       — «В недрах тундры выдры в гетрах…»       — Леон! — раздался из комнаты звонкий голос Эшли.       Ну вот, опять.       — Я закончила с домашним заданием и подумала… — она кокетливо покачивалась вместе с дверью и очень искренне улыбалась своему официальному защитнику, — Ты не хочешь со мной прогуляться в саду?       Леон демонстративно покашлял, всем видом показывая, что ещё не восстановился после пневмонии.       Мистер Грэхэм после того инцидента начал трястись над дочерью с параноидальным вниманием, и Леон после пары неприятных случаев сообразил, что единственной действенной тактикой было просто стоять и не реагировать, что бы не происходило, и в случае реальной опасности действовать силой.       — Ладно… — она взяла его за руку, затащила в комнату и закрыла дверь на ключ, — Леон, мне кажется, тебе не идёт эта рубашка.       Он ещё и носил дурацкую белую рубашку по форме, чувствуя себя в ней как на школьном выпускном.       — Да уж, — хмыкнул Кеннеди, поправляя колючий воротник, — ты сказала мне ходить, как хочется, а твой отец — что ему неприятно видеть оборванца на месте человека на ответственной должности. У меня башка лопнет скоро.       — Ему просто не нравится, какие слухи появляются, когда ты рядом со мной в гражданском, — пожала плечами Эшли.       — И какие же? — усмехнулся Леон, говоря так тихо, чтобы не попадало в прослушку в коридоре. Со стороны походило на киношный флирт.       — Что ты мой парень, — Эшли лукаво подмигнула Леону и нырнула в шкаф. Спустя пару минут поисков она достала оттуда модную футболку с черепом и какие-то очень дорогие потёртые джинсы.       — Откуда у тебя мужские вещи? — удивился Кеннеди, всё ещё стараясь говорить не слишком громко, — ещё и моего размера.       — Из магазина, глупенький, — она вручила ему одежду и стала искать дальше, — я купила это для тебя, потому что ты сам ни за что в жизни это бы не сделал, — очень скоро у Леона была ещё и стильная рубашка в клетку с коробкой конверсов в придачу, — но знаешь, думаю, у этих слухов есть почва…       И как-то так незаметно для него вышло, что она знала о нём всё, она полностью владела его жизнью: Леон даже не задавался вопросом, откуда она знает, какой у него размер одежды, штаны какого кроя на нём нормально сидят (это не знал даже он сам!), и откуда была его любимая потерянная куртка, дубль которой как-то невзначай появился у него на вешалке в один момент. А ещё знала, какую еду он любит, что у него аллергия на финики, что он боится собак, в школе играл в театральном кружке, и даже… Даже — почему он ни разу за девять лет не позвонил своему отчиму. Это нельзя было назвать сбором компромата, пускай рассказ о последнем мог шокировать неподготовленного слушателя, скорее — типичной одержимой влюблённостью девочки-подростка, которую все видели по телеку, но никто не испытывал в живую. А Эшли вся была… Как из телека.       — Ну… — он покраснел, но не от того смущения, какого от него ожидала Эшли, — спасибо тебе. Но мне неловко, скажу честно, — она была умная, милая и добрая, но, чёрт возьми, он не хотел, чтобы всё было так, не хотел, чтобы надо было разбираться с тем, что он ей нравится и навсегда всё ломать, говоря, что это не взаимно, — да и носить мне некуда…       Эшли чувствовала любую фальшь, а врать у Леона выходило невероятно плохо. Она знала, что он понял, и что бездарно пытался изображать взаимность, и можно было просто продолжить эту игру позже, но в её глазах мелькнуло что-то, что там обычно не ожидаешь увидеть у такой, как она.       — Я отнесу это к себе, ладно? Как освобожусь — обязательно примерю…       Леон уже было выдохнул и собрался уходить, но Эшли остановила его одним взглядом, ровно так же, как это умел делать её отец.       — Я хочу, чтобы ты это сделал сейчас, — и с той же сталью в голосе.       Эшли не была избалованной и капризной, но знала, что если действительно захочет — ей всё будет можно.       — Отвернись тогда, — Леон сыграл дурачка и как можно было медленно начал расстёгивать пуговицы, — а то твой отец мне голову оторвёт за домогательство.       — Его здесь нет, а камера сейчас не работает, — она села на край кровати и подтянула Леона на два шага к себе, ухватившись за пряжку ремня, — я даже могу тебе помочь.       — Слушай, я не должен, это… — Леон перехватил её руку, но в его палец тут же впился острый накрашенный ноготь.       — Нет, сделай это. Я так сказала.       От её тона было даже страшно. Да, странно это было говорить, когда выжил в Раккун Сити, но этот голос парализовал Леона до дрожи, запирая в ступоре между паникой и отвращением.       Леон расстегнул ещё пуговицу и, взглянув в глаза Эшли, помотал головой, без слов пытаясь убедить передумать.       — Я приказываю тебе.       Как унизительно, чёрт дери, как унизительно! Леону едва не плакать хотелось от того, насколько использованным он себя чувствовал. Но он, скованно и неловко двигаясь, так, что если не знать его, со стороны было похоже на влюблённое смущение, выпутался из рубашки.       — Какой красавчик… — она странно улыбнулась и провела пальцем по покрытой мурашками коже, — и как такое можно было прятать?       Зазвенела пряжка. Это было даже хуже, чем когда к нему полезла Ада. Леон делал, зная, что не может ослушаться — уже слишком поздно, и, если Эшли соврала про камеру, запись покажет, что это он её домогался, и его просто посадят, спасибо, если не убьют.       — Покажись ещё, — она, поняв, что он слушается, смягчила тон и с интересом наклонилась ближе. Леон, для живописности, наоборот отошёл чуть назад, перешагивая через скомканные брюки, и принял какую-то дурацкую позу, как для особых мужских журналов.       — Продолжай… — она протянула к нему руку и коснулась резинки белья. Леон, будь он в состоянии сказать хоть слово, обязательно пошутил бы что-то про то, что это у него ещё форменные остались с Бразилии, но успел прийти к мысли, что надо было просто вдохнуть, сделать, и забыть.       Позировать выходило всё хуже — у него уже все конечности тряслись и глаз дёргался. Леон ненавидел себя за это и считал слабаком, но чувствовал, что если не скажет ей — впадёт в состояние, в котором не будет за себя отвечать. И… И вообще… Почему бы ему просто не потерпеть? Она девчонка, что она ему сделает? Одно дело — попытаться дать по и без этого разбитой морде Краузеру, у которого что-то в больной голове щёлкнуло полезть к нему, а другое…       — Эшли… Прекрати, — голос у него дрожал так, что он сам его не узнавал, — Пожалуйста. Мне неприятно.       Эшли провела ногтями по его груди и нарочно поддела свежий шрам, приказывая замолчать.       — Пойми, ты очень красивая, просто… Просто…       Смысла объяснять не было, даже если бы он нашёл в себе силы сказать правду. Кто будет слушать его объяснения? Кого интересуют его чувства, если это не декорация к образу хорошего мальчика? Он просто игрушка. Он просто вещь. С ним никогда не будет по-другому.       «Оловянный, мать его, солдатик».       Леон стоял как изваяние, сложив по уставу руки за спиной, а она целовала его, хихикала, что-то говорила, прижималась к нему грудью и гладила по растрепавшейся чёлке. Он зажмурился, будто бы ему и правда нравилось с ней целоваться, и изо всех сил старался думать про что-то другое, но всё от всего, что приходило в голову, в глазах щипало. Яркие пересвеченные кадры из далёкого детства, которого будто никогда и не было, лица друзей, которых он больше никогда не увидит, и даже…       — И ещё кое-что… Я забыла, — когда Кеннеди открыл глаза, Эшли, как ни в чём не бывало, мягко улыбнулась и подошла к комоду. В ушах у него кошмарно звенело, и больше всего хотелось пойти помыться и больше не попадаться ей на глаза, но, одевшись обратно в полминуты, он так и остался стоять там, где стоял, — Раз уж это взаимно… Ты всегда будешь возвращаться ко мне, — она достала из кармана широкое кольцо, похожее на обручальное, и, взяв ладонь Леона, надела ему на безымянный палец, — даже если мы официально не можем пожениться.       Леон просто смотрел в стену, уже ничего не чувствуя ни кожей, ни сердцем.