Глава пятая. Живые стены. Незнакомка у воды.

      Роман Романович был в своих личных покоях, когда дом принес ему смерть.       Не крик. Не гонца. Не топот слуг по коридору.       Картину.       Стена напротив рабочего стола дрогнула так, будто под темной гладкой поверхностью проснулось что-то, долго лежавшее без движения. Сначала появилась едва заметная выпуклость. Потом вторая. Плоть под камнем пошла мягкими складками, собираясь в рельеф. Поверхность вспухала, вытягивалась, темнела, принимала форму неохотно, но точно, с той мерзкой честностью, на которую способны только живые стены. В личных покоях пахло кровью, воском, железом и свежей работой. Роман Романович как раз доделывал шляхтича.       Тот лежал на рабочем столе, еще влажный, еще не до конца привыкший к себе. Его тело было собрано заново, не создано природой, а исправлено, как Роман Романович понимал исправление. Мышцы лежали иначе, чем у человека. Суставы были выверены под движение, под рывок, под удар. Под кожей ходили слабые волны, словно плоть еще спорила сама с собой, где заканчивается прежняя форма и начинается новая.       Существо подрагивало. Не от боли. Боль была бы слишком простой, почти утешительной. Боль делает происходящее понятным: есть тело, есть рана, есть страдание. Здесь было хуже. Здесь тело больше не принадлежало себе, но уже принадлежало назначению. Оно еще помнило, что когда-то было человеком или почти человеком, однако это воспоминание становилось лишним, как старая одежда после превращения. На столе лежала не жертва.       Оружие.       Только что законченное. Роман Романович смотрел на него спокойно. В его взгляде не было восторга, не было злобы, не было наслаждения чужим уродством. Это и заставляло кровь стыть сильнее всего. Он не любовался мучением. Он проверял качество работы. Мастер не злится на глину и не просит у нее прощения. Мастер смотрит, держит ли форма. И форма держала. В этот миг стена закончила свое послание.       На ней проступил обеденный зал.       Не нарисованный.       Не вырезанный.       Воссозданный в плоти.       Темная поверхность стены подняла из себя маленький стол, расколотый в центре. Выдавила фигуру Елизаветы у двери. Тонкими рельефными линиями показала Валерию, замершую возле развороченного зала. Показала Марека Ковача и Давида Шпигеля в тот миг, когда черная кровь уже выбрала их и сделала из них не тела, а смысл.       Это была не картина художника. Художник, даже самый жестокий, все равно выбирает. Что показать. Что скрыть. Где дать тень, где оставить зрителю милосердную неточность. Дом милосердием не занимался. Он помнил, как было. Он показал именно так.       Снаряд.       Щелчок.       Черная кровь.       Распад.       Последний взгляд Шпигеля. И слова, не высеченные буквами, но переданные всей дрожью живой стены: Это письмо. Мы в нем только чернила. Это послание не для нас. Роману скажи... Это не просто удар. Пришли за ним. Роман Романович не отступил. Не вскрикнул. Не дал лицу измениться настолько, чтобы кто-то, будь здесь наблюдатель, мог назвать это испугом.       Но воздух в покоях стал тяжелее. Шляхтич на столе дернулся, будто почувствовал перемену в хозяине раньше, чем понял ее. Свечи рядом с рабочим местом вытянулись тонкими, напряженными языками. Тени по углам, до этого неподвижные и воспитанные, стали гуще. Роман Романович резким движением коснулся стены. Его ладонь вошла в живую поверхность не глубоко, но достаточно. Стена обхватила пальцы, признала его и тут же передала волю дальше. По всему дому пошел сигнал.       Не звук. Пульс.       Он ударил в стены, в переходы, в лестницы, в закрытые двери, в темные ниши, в покои слуг, в караульные места, в ходы, ведущие к поверхности, в те коридоры, которые не всегда оставались на одном месте. Камень и плоть одновременно начали дрожать. Где-то стены пошли волной. Где-то тонко заскрипела измененная кладка. Где-то дверь раскрылась без руки, потому что знала, кто должен пройти.       Тревога.       Одного этого слова даже не требовалось. В доме Романа Романовича не нужно было кричать: «Враг». Не нужно было бегать по коридорам, размахивая руками, как это любят делать живые, когда внезапно обнаруживают, что мир не обязан быть удобным. Те, кто принадлежал дому, знали: если стены пульсируют, значит, нападение уже началось. Если дом зовет, личный страх больше не имеет значения. Если хозяин поднял тревогу, каждый идет на свое место. Роман Романович убрал руку от стены и повернулся к свежесделанному шляхтичу. Тот лежал на столе, глядя на него снизу вверх. Его глаза были открыты. В них еще оставалась мутная новизна, но под ней уже проступала готовность. Не человеческая. Не солдатская. Не та бодрая, глуповатая храбрость, которой люди любят украшать рассказы о смерти.       Готовность инструмента. Роман Романович положил ладонь ему на голову. Жест мог бы показаться почти заботливым, если смотреть издалека, плохо понимать происходящее и вообще быть человеком с катастрофически развитой склонностью к самообману. Вблизи это было не благословение. Это было назначение. «Ты же говорил мне о том, что хочешь пролить кровь».       Шляхтич дернулся. Его новые пальцы сжались на краю стола. Под ногтями темнела плоть, еще слишком свежая, еще не успевшая стать привычной. Он с трудом повернул голову. Гортань, перестроенная под новый голос, издала низкий влажный звук, прежде чем слово обрело форму. «Да».       Роман Романович смотрел на него сверху вниз. «Видимо, шанс предоставился много быстрее, чем я думал. Поднимайся наверх к остальным. Они все тебе скажут, что делать».       Шляхтич начал вставать. Сначала неловко. Плечо дернулось, спина выгнулась, одна нога ударилась о край стола. Потом тело вспомнило вложенный в него приказ. Движения выровнялись. Он поднялся во весь рост, еще слегка подрагивая, словно каждая мышца училась подчиняться не себе, а хозяину. «Будь быстр».       Этого было достаточно. Шляхтич сорвался с места и исчез в коридорах. Его шаги сначала были неровными, тяжелыми, почти животными. Затем дом принял их, сгладил, направил. Через несколько мгновений звук растворился в подземельях, будто коридоры проглотили его целиком. Роман Романович щелкнул пальцами. Он не позвал старого слугу. Не того, кто знал личные покои, привычки хозяина, порядок оружия, движение стен и цену молчания. Он хотел нового. Новый гуль явился не сразу. Почти через две минуты. В обычную ночь это было бы долго. В ночь, когда артиллерия уже вгрызалась в крепость, две минуты становились маленькой пыткой времени. Дом дрожал. Где-то сверху глухо ударило снова. Пыль тонкой серой линией осыпалась с изгиба потолка. Живые стены шевелились, передавая тревогу дальше и дальше, в самые глубокие части владения.       Наконец в коридоре послышались торопливые шаги. Дверь распахнулась. В покои вбежал молодой человек. Лет девятнадцать. Хлипкий, красивый той еще не испорченной красотой, которую мир особенно любит ломать первой. Бледное лицо. Тонкая шея. Глаза, слишком живые для этого места. Они бегали по стенам, по столу, по свежесделанному шляхтичу, по рукам Романа Романовича, по темным пятнам на полу.       Он еще не привык.       Не к хозяину.       Не к покоям.       Не к тому, что стены могут смотреть в ответ. Одет он был почти нелепо: простой свитер, поношенные брюки, гражданская одежда, слишком мягкая, слишком бытовая для комнаты, где тело могло стать оружием быстрее, чем человек успевал понять приказ.       Он остановился, запыхавшись, и склонил голову. «Ваше высокоблагородие, слушаю вас».       В голосе у него была паника, плохо скрытая послушанием. Он получил тревогу вместе со всеми. Чувствовал пульсацию стен.             Бежал сюда через коридоры, которые наверняка казались ему уже не проходами, а внутренностями огромного зверя. И все же пришел. Роман Романович посмотрел на него. Снаружи снова ударило. Далеко. Глухо. Молодой гуль вздрогнул, но не отступил. «Настало время исполнить свой долг», сказал Роман Романович. «А твой долг защищать господина».       Юноша успел только вдохнуть. Левая рука Романа Романовича поднялась и легла ему на голову. Ладонь расширилась. Пальцы удлинились, распластались, обхватывая череп целиком. Плоть руки стала шире, мягче и одновременно сильнее. Молодой гуль застыл.              Рот его приоткрылся, но крик не вышел. Не потому, что страха не было. Страх был. Он стоял в глазах, блестел там, как вода в темном колодце. Просто Роман Романович уже погасил боль. Болевые рецепторы атрофировались под его волей. Это было не милосердие. Не надо оскорблять милосердие, оно и так редко встречается. Это была аккуратность. Боль заставляет тело дергаться.       Боль портит линию. Боль вносит беспорядок. А Роман Романович не терпел беспорядка, особенно когда работал быстро.       Он развернул юношу. Сорвал с него одежду. Свитер разошелся с влажным треском ткани. Брюки упали на пол, разорванные по швам. Голая спина молодого гуля оказалась в свете свечей. Тонкая, живая, почти беззащитная. На секунду она выглядела слишком человеческой для того, что должно было произойти. Потом Роман Романович обнажил его спинной мозг.       Не грубо.       Не мясницки.              Филигранно.        Кожа раскрылась ровно, будто ее разрезали не ножом, а самой необходимостью. Мышцы отошли в стороны, послушные, как шторы. Позвонки выступили белесыми узлами. Кровь не хлынула беспорядочно, а пошла тонкими линиями туда, куда ее направили.       Тело юноши дрожало, но не сопротивлялось. Он даже не дернулся. Вот это было страшнее всего. Не кровь. Не раскрытая спина.       Не живая плоть, принимающая форму щита. А то, что он стоял.       Что долг оказался крепче ужаса.       Что хозяин работал с ним так спокойно, словно создавал не чудовищную защиту из человеческого тела, а подгонял доспех. Наросты мяса поднялись по обе стороны от его спины. Роман Романович вел их двумя руками, расширял, утолщал, заставлял становиться плотнее. Ребра меняли угол. Лопатки расходились, превращаясь в основу будущей преграды. Кожа натягивалась поверх новых слоев. Там, где еще недавно была спина молодого человека, возникала живая поверхность, способная принять удар. Живой щит.       Теплый.       Дышащий.       Послушный.       Работа была сделана настолько точно, что слуга не потерял сознание. Даже не застонал. Только глаза его перестали бегать. Они смотрели в одну точку перед собой, широко раскрытые, влажные, страшно спокойные.       Роман Романович взял щит. Следующим усилием крови он достал свой любимый меч. Позвоночник снова вспомнил оружие. В теле хозяина что-то сместилось, вытянулось, собрало кость и волю в одну линию. Клинок вышел без прежней демонстрации, без урока, без медленного воспитания гостей.       Теперь это была не беседа.       Теперь это была война.       Он положил меч на стол, рядом с тем, что еще недавно было человеком. Затем снова коснулся стены и отправил Елизавете короткое сообщение.       Я выйду, как только надену доспехи.       В обеденном зале стена, к которой недавно прикасалась Елизавета, раскрылась буквами.       Не чернилами.       Не резьбой.       Буквы проступили из плоти.              Их края были неровными, влажными, чуть кровоточащими. Тонкие струйки стекали вниз, оставляя темные дорожки на стене. Дом писал не красиво, зато честно. А честность живой стены, будем откровенны, зрелище на любителя с очень испорченным сном.       Елизавета прочла послание.       Роман Романович готовился выйти. Она стояла среди разрушенного зала, и на ней еще сохранялся облик, который мог бы обмануть того, кто не знал ее природы. Высокая, бледная, с рыжими волосами цвета темной меди, рассыпавшимися по плечам и груди. Лицо холодное, почти мраморное, с тяжелыми веками и губами, в которых было слишком много спокойствия для этой ночи.              Черная одежда, сложная, темная, с цепями, тонкими украшениями, слоями ткани и кожи, делала ее похожей на хозяйку какого-то подземного собора, где вместо святых почитают кровь и форму. Плащ спадал вокруг нее тяжелой тенью. Нижняя часть тела уже сама по себе была напоминанием, что красота Цимисха редко остается человеческой: измененные ноги, когти, гибкий хвост, слишком органичный, слишком живой, чтобы быть просто украшением.       Она была прекрасна. И от этого страшнее. Потому что в ней не было случайного уродства. Ее облик не кричал о чудовище. Он убеждал, что чудовище может быть изящным, воспитанным, почти царственным. Как будто природа проиграла спор не грубой силе, а вкусу. Но теперь даже эта форма была недостаточна. Елизавета сорвала часть платья, чтобы ткань не мешала движению. Материя упала на пол, где уже лежали пыль, осколки и черные следы крови, уничтожившей гостей. Она двигалась быстро, но не суетливо. В ней чувствовалась привычка к секционным залам, к работе с телом, к знанию, что форма существует не ради красоты, а ради задачи.       Она изменила себя.       Сначала грудь.              Вокруг сердца, спереди и сзади, кожа пошла плотными волнами. Под ней поднялись темные пластины, не металл и не кость в чистом виде, а кератиновая защита, живая, встроенная в тело. Они ложились слоями, закрывая самое важное. Затем ноги: чешуя растеклась по бедрам, коленям, голеням, по измененным ступням с когтями. На сгибах она оставалась гибкой, на ударных линиях становилась плотнее. Хвост слегка дернулся, будто тоже принял новый баланс тела. Чешуя покрывала ее не как броня, надетая сверху. Как решение, принятое плотью. Елизавета стала чуть ниже к земле, собраннее, опаснее. Величественная хозяйка подземного зала превратилась в существо, готовое к секции, рывку, удару, защите дома. В ней по-прежнему оставалась красота, но теперь это была красота клинка в руке хирурга.       Валерия смотрела на нее и на то место, где только что умерли ее старшие. Несколько секунд назад она пыталась помочь. Или хотела попытаться. Рука сама потянулась к Мареку и Давиду, к черной крови, к распадающейся плоти. Она хотела отделить пораженное. Вырвать зараженное. Сделать хоть что-то. Так тело реагирует на потерю: глупо, быстро, честно. Но все закончилось слишком быстро. Ковач рассыпался. Шпигель стал чернилами. Рука Валерии осталась в воздухе, бесполезная, опоздавшая. Она медленно сжала кулаки перед собой. Не потому, что решила ударить. Потому что иначе пальцы дрожали бы. Она смотрела на пол. На темную жидкость. На то место, где еще мгновение назад были ее дуктус и жрец. Старшие братья стаи. Те, кто должен был знать, куда идти. Что делать. Кому верить. Кого убивать первым. Теперь от них остались следы, шипение и смысл, адресованный не ей.       Это било хуже смерти. Смерть хотя бы можно ненавидеть. Здесь их использовали. Как письмо. Валерия перевела взгляд на Елизавету. Увидела кровоточащие буквы на стене. Поняла: Роман Романович готовится воевать. И тогда Валерия фыркнула. Коротко. Глухо. От отчаяния. Это не был смех. Смех бы здесь сдох от стыда. Это был звук зверя, которому боль некуда положить, кроме как в зубы. Она позвала кровь. Когти вышли быстро. Пальцы вытянулись, ногти потемнели, разошлись, превратились в изогнутые звериные лезвия. Суставы изменили посадку, кожа у основания когтей натянулась. Рука перестала быть только рукой. Теперь ею можно было рвать.       Валерия посмотрела на Елизавету. Готовая следовать. Готовая делать хоть что-то. Готовая намесить, если появится тот, кого можно намесить. Елизавета легким движением руки указала сначала на Валерию, затем на безопасную часть стены ближе к входу. Жест был коротким. Без объяснений. Валерия поняла достаточно: держаться рядом, слушать, не лезть вслепую, ждать подкрепления. Дом атакован. Значит, каждый шаг должен быть не просто шагом, а частью обороны.       Сверху снова ударило.       Камень дрогнул. В этот раз звук дошел до них не отдельным грохотом, а частью огромного, нарастающего гула. Над ними рушилась ночь. С поверхности доносились крики, топот, команды, паника. Мужские голоса. Женские. Детские. Лошадиный визг. Металл по камню. Что-то тяжелое обвалилось с таким звуком, будто крепость кашлянула собственными костями. Гули Романа Романовича и шляхта двигались к главным выходам. Дом передавал их шаги через стены. Валерия слышала и чувствовала одновременно: кто-то бежит к арсеналу, кто-то поднимается наверх, кто-то занимает входы, кто-то выводит молодых, кто-то тащит оружие. Подземелье перестало быть домом в мирном смысле.       Оно стало организмом перед схваткой: напрягло мышцы, сжало пасть, распределило кровь. Валерия прислушалась к поверхности. Там был ад. Артиллерия била по крепости. Здания рушились. Люди кричали. Приказы рвались в грохоте. Мир, который еще час назад притворялся обычным июньским утром, теперь рассыпался на камень, дым, кровь и бегущие шаги. Было около четырех пятнадцати. До рассвета оставался час. Один час. Для живых это мало. Для каинитов это край ножа, медленно подносимый к горлу. Елизавета не вышла. Валерия тоже. Они оставались внутри, у входа, в тени дома, где еще можно было действовать. Наверху начиналась битва, но солнце уже шло следом за ней, равнодушное, точное, неумолимое. Солнцу плевать на дуктусов, жрецов, сир, домены, родовую землю и древние обиды. В этом смысле оно честнее большинства богов. Что, конечно, не делает его менее мерзким для тех, кто горит.       Валерия снова посмотрела на черную жидкость. Теперь, когда первый шок немного отступил, она смогла различить подробности. Это была кровь. Или нечто, очень похожее на кровь. Она больше не тянулась к ним. Не выбирала новую цель. Просто растеклась по полу там, где погибли Ковач и Шпигель, и тихо шипела. Тонкий пар поднимался над темными пятнами. Жидкость сделала свое дело. Теперь она была подписью. Валерия тихо произнесла: «Она к нам не приближается».       И облегчения не было. Потому что худшее уже произошло. Потому что кровь не обязана нападать второй раз, если первое послание доставлено. Почти сразу после этого дом, будто услышав ее слова, передал по коридорам новое движение. Роман Романович уже выходил к первой линии обороны. Роман Романович не стал долго смотреть на разрушенный зал. Он уже видел все, что должен был увидеть. Дом показал ему смерть гостей, черную кровь, стол, расколотый в самом сердце его власти, и последние слова Давида Шпигеля. Теперь смотреть было бесполезно. Мертвые не становились менее мертвыми от внимания, а месть, как ни досадно для любителей красивых страданий, требовала организации.       Он стоял у главного спуска в своих доспехах, с мечом и живым щитом, и подземелья вокруг него дышали тревогой. Стены больше не просто слушали. Они готовились. Роман Романович поднял руку и приложил пальцы к ближайшей живой поверхности. Дом ответил сразу. Камень под плотью дрогнул, словно подземелья ждали только касания, чтобы стать не домом, а крепостью внутри крепости. «Во-первых», сказал он негромко, но его голос пошел по стенам дальше, чем мог бы пойти обычный звук, «все боковые ходы от главного входа срастить. Оставить только проходы, ведущие прямо».       Стены поняли. Где-то в глубине дома проходы начали закрываться. Не обрушиваться грубо, не падать кучей камня, как это делают обычные стены, когда наконец решают прекратить свое унылое существование. Нет. Ходы срастались. Камень наползал на камень, плоть тянулась через зазоры, темные влажные перепонки затягивали арки. Трещины закрывались, как раны. Щели исчезали. Узкие коридоры, еще минуту назад бывшие путями, становились слепыми отростками дома. А там, где прежде можно было пройти в сторону, теперь поднимались щупальца. Они не бросались сразу. Они ждали. Длинные, темные, покрытые влажным блеском, они свисали с потолка и тянулись из стен, медленно шевелясь в холодном воздухе. На концах некоторых раскрывались костяные крючья. Другие заканчивались мягкими, цепкими утолщениями, похожими на руки без пальцев. Они были частью дома, но двигались так, будто у каждого было свое терпение и свой голод.       Враг, если войдет, сможет идти только прямо.       Туда, где его ждут. В этом была старая логика войны, простая и злая: лишить противника выбора, оставить ему дорогу и сделать эту дорогу пастью. Очень цивилизованно. Почти учебник по гостеприимству, если учебник писал Цимисх с обостренным чувством собственности. Елизавета почувствовала изменения сразу. Для нее дом не был просто стенами и ходами. Он отзывался в теле, в коже, в костях, в той странной внутренней связи, которую невозможно объяснить тому, кто всю жизнь прожил среди мертвого камня и мебели из нормального дерева. Подземелья сжались вокруг нее. Боковые проходы закрылись в ее восприятии, как закрываются веки. Где-то впереди Сир встал у линии обороны, и дом указывал на это яснее любой карты.       Она повернула голову к Валерии. Валерия стояла рядом, маленькая, почти теряющаяся в полумраке, скрытая под капюшоном. В этом была ее привычная защита: не смотреть прямо, не давать миру лишнего повода смотреть в ответ. Но сейчас на руках у нее уже были когти, а под капюшоном горела злая, пустая внимательность существа, которому только что выжгли часть стаи. Елизавета не стала говорить. Она просто указала двумя пальцами на Валерию, затем вперед. Жест был коротким и достаточно ясным. Валерия последовала за ней. Они пошли к главному спуску крепости. Путь больше не был прежним. Подземелья изменились не только физически. Они стали напряженнее, собраннее. До этого дом Романа Романовича мог пугать вежливостью, старой плотяной роскошью, ощущением чужой власти. Теперь он перестал быть вежливым. Не полностью. Совсем без манер Цимисхи, видимо, не могут даже во время артобстрела, трагедия воспитания. Но в стенах появилась хищная прямота.       Коридоры вытягивались перед ними. Двери открывались заранее. Боковые ходы уже затянулись живой массой. Иногда из свежесросшейся стены выступали влажные темные жилы. Иногда где-то в глубине новой преграды что-то шевелилось, как будто дом не просто закрыл проход, а оставил за ним сторожа.       Сверху падали снаряды.       Теперь это были обычные артиллерийские удары, без черной крови, без чужого послания, без проклятой изящности смерти, которая выбирает адресатов. Но обычный снаряд, как выясняется, вполне способен быть мерзким без мистики. Камень над головой дрожал. Пыль сыпалась с потолка. Где-то далеко треснули балки. В одном месте свод дал длинную серую трещину, и Елизавета на мгновение остановилась, вслушиваясь в дом, но тот удержал потолок.       Крепость наверху ломали.       Дом внизу сжимался.       У главного спуска они увидели Романа Романовича. Он стоял у линии обороны, и само пространство вокруг него казалось иначе собранным. Не так, как в обеденном зале. Там он был хозяином за столом. Здесь он был воеводой у входа. Доспехи делали его тяжелее, угловатее, ближе к старым войнам, в которых командир стоял не рядом с картой, а рядом с теми, кто будет умирать первым.       В одной руке был меч. При нем был живой щит, теплый, дышащий, созданный из тела юного гуля. Великолепная демонстрация того, что в этом доме даже защита умудряется выглядеть как обвинение мирозданию.       Мимо пробежал гуль, молодой, перепачканный пылью. Он нес приказ дальше, к арсеналу, к тем, кто мог ходить под солнцем, к тем, кто должен был занять живые стены.       Елизавета приблизилась к Сиру и слегка склонила голову.       Взгляд ее шел из-под лба, серьезный, внимательный. «Приказание?»       Валерия подошла ближе.       Сейчас, рядом с Романом Романовичем, ее малый рост становился особенно заметен. Метр сорок, может, метр пятьдесят, тонкая фигура под плащом, капюшон низко надвинут на лицо. Но в ее неподвижности не было слабости. Она смотрела на него снизу вверх, из тени, и несколько мгновений будто не могла решить, как начать.       Потом заговорила. «Господин Шпигель передал», сказала она, чуть замявшись. «Это было сообщение только для вас. Кто-то идет за вами».       Слова повисли между ними. Вокруг гремел обстрел. Стены пульсировали тревогой. Слуги бежали к своим местам. Но эта фраза вошла в пространство особенно холодно.       Кто-то идет за вами.       Роман Романович посмотрел на Валерию. «Отлично. Спасибо».       Он указал на нее. «Ты».       Валерия чуть напряглась. «Я не знаю твоего имени», сказал он, «но ты выглядишь достаточно умелой для того, чтобы следить за тем, что происходит в этой крепости».       Он протянул к ней руку в доспехе. Костяная броня раскрылась. Не снялась. Не откинулась механически. Именно раскрылась, как что-то живое, обнажая плоть руки под защитными пластинами. Кость и броня разошлись лепестками, влажно и бесшумно, открывая ладонь хозяина. Валерия едва заметно вздрогнула. Рефлекс. Не страх. Или не только страх. Трудно не вздрогнуть, когда древний Цимисх тянется к твоей голове раскрывающейся рукой, а ты за последние десять минут уже видела больше творческого подхода к телам, чем любая психика заказывала на весь век. Но она осталась стоять.       Роман Романович коснулся ее. Ладонь обхватила голову Валерии. На миг ее мир сузился до этого прикосновения: холод брони у края, тепло плоти, давление пальцев, запах крови, воска, пыли и старой силы. Его воля вошла не грубо. Не ломая. Точно. Как инструмент, вставленный в замок, который уже почти открыт. Он работал через мозг. Усиливал рефлексы. Валерия ощутила это не как боль, а как резкое прояснение тела. Коридор, шаги, дыхание, дрожь стен, далекие крики наверху, все вдруг стало ближе. Слишком близко. Мир обрел острые края. Пыль падала медленнее. Движения гулей в коридоре стали читаемыми. Свет свечей начал казаться не пятнами, а последовательностью вспышек. Мышцы под кожей были готовы сорваться с места раньше мысли.       Роман Романович убрал руку. «К следующему закату, к сожалению, это перестанет работать», сказал он. «Но здесь твоя главная миссия. Так как ты теперь поступаешь не просто как мой гость...»       Он посмотрел на нее внимательнее. «Ты поступаешь в мое распоряжение, так как твои главные мертвы. Я, как честный каинит, предоставлю тебе кровь, защиту и все необходимое в обмен на твою службу».       Короткая пауза. «Согласна ли ты?»       Валерия медленно сняла капюшон. Тень отступила от ее лица. И если Елизавета была страшна своей нечеловеческой красотой, то Валерия была страшна иначе. Бледная, тонкая, с кожей, натянутой на резкие черты. Лицо, в котором человеческое когда-то было, но ушло слишком далеко и оставило после себя только намек. Один глаз, глубокий и внимательный, смотрел из-под тяжелой складки кожи так остро, будто умел видеть не только форму, но и намерение. Второго не было, и пустота на его месте делала ее взгляд не слабее, а страшнее: мир как будто лишился половины права смотреть на нее в ответ. Череп гладкий, уши острые, рот сжатый, пальцы длинные, когтистые. В ней было что-то крысиное, ночное, подвальное, но не жалкое. Скрытное. Живучее. Такое, что видит трещины раньше каменщиков и слышит ложь раньше слов.       Она склонилась в небольшом поклоне. «Меня зовут Валерия».       Потом добавила: «В вашем распоряжении».       Роман Романович быстро провел краем когтя по ее коже, добыв каплю крови. Валерия не дернулась. Кровь темным шариком выступила на месте царапины. Он взял ее и бросил вверх, в мясной потолок. Капля ударилась о живую поверхность и не упала обратно. Потолок впитал ее, будто давно ждал именно этого имени. Роман Романович произнес несколько слов на языке, которого Валерия не знала. Старый язык Восточной Европы. Жесткий, влажный, глубокий, похожий на звук земли, открываемой лопатой после дождя. Слова не просто прозвучали. Они прошли по потолку, по стенам, по коридорам, по сросшимся проходам, по тем щупальцам, что уже ждали чужаков у боковых ходов.       Дом узнал Валерию.       Не как гостью. Не как чужую.       Как допущенную.       Роман Романович сказал: «Теперь это подземелье открыто для тебя. Оно не будет мешать твоим передвижениям. Находи тех, кто проник сюда, убивая их без зазрения совести».       Он добавил: «Прикоснись к стене, если тебе нужно будет послать мысль. Я ее почувствую. Если тебе будет нужно что-то еще».       Валерия кивнула. В ней еще жила потеря. Она стояла где-то за ребрами, холодная и тяжелая. Но поверх нее уже поднималась злость. Не красивая. Не возвышенная. Рабочая. Злость, которой можно дать направление.       Она исчезла.       Не ушла. Не отбежала.       Растворилась.       Тьма словно взяла ее обратно. Еще миг назад Валерия стояла рядом, маленькая, когтистая, с открытым лицом и острым взглядом единственного глаза. В следующий миг место рядом с Романом Романовичем стало пустым. Воздух чуть дрогнул, как от прошедшего сквозняка, и все. Тени сомкнулись вокруг нее так естественно, будто она всю жизнь была их частью. Хотя, если подумать, для Носферату это почти семейная традиция, только без праздничного стола, потому что кто их туда позовет, бедолаг. Валерия пошла.       И дом вел ее.       Сначала это было неприятно. Она ожидала проходов, лестниц, привычной путаницы коридоров. Но подземелье теперь не сопротивлялось. Наоборот. Оно подсказывало. Не словами. Не образами даже. Чуть изменившимся наклоном пола. Более теплой стеной слева. Едва заметным движением щупальца, указывающего туда, куда нужно. Тенью в глубине арки, которая становилась темнее, если путь был правильным. Она понимала, где что находится.       Не идеально. Не как Роман Романович.       Но достаточно, чтобы осознать главное: эта дрянь живая. Живая не в простом смысле. Не зверь, не растение, не человек. Подземелье было чем-то между телом, домом и приказом. Оно давало ей идти. Оно убирало препятствия. Оно смотрело, как она смотрит. И Валерия, сама привыкшая к теням, попыталась войти с ним в нечто вроде симбиоза. Пусть дом ведет. Пусть тени скрывают. Пусть слух ловит лишнее. Пусть ярость не мешает думать. Она проверяла места, куда мог проникнуть чужак. Входы. Выходы. Переходы. Сросшиеся боковые ходы она отмечала краем внимания: там дом уже сам стал ловушкой. Ей нужны были слабые места. Те, где вода, воздух, старая кладка, человеческая забывчивость или обычная мерзкая случайность могли оставить проход.       Так она вышла к пристани.       Подземной.       Сначала Валерия даже не поверила увиденному. Дерево под ногами скрипнуло. Настоящее дерево, влажное, старое, с запахом речной сырости, плесени и холодной воды. Узкий настил уходил во тьму. Где-то рядом тихо шевелилась вода, не видимая полностью, но слышная: мягкие удары о камень, ленивое плескание, влажное дыхание подземной реки. Воздух стал прохладнее. В нем чувствовался сквозняк, несущий запах Буга. Валерия примерно помнила расположение крепости. Эта пристань вела к реке. Прекрасно. Разумеется, в живом доме Цимисха есть подземная пристань к Бугу. Почему бы нет. Нормальные подвалы сейчас всем скучны, нужна водная инфраструктура кошмара.       Она остановилась в почти кромешной темноте. И почувствовала внимание.       Не стены.       Она это поняла сразу.       Дом молчал.       Не предупреждал, не указывал, не хватал проходы. Значит, это было не его внимание. Не хозяйское, не плотяное, не родовое. И не совсем на нее. Скорее на пространство пристани. На воду. На выход. На возможность выбраться или войти.       Кто-то здесь был.       Валерия осталась в тени. Сверху продолжали греметь взрывы. Звук доходил сюда глухо, через землю, через воду, через толстый слой камня. Далекие удары превращались в низкий рокот, от которого деревянный настил слегка дрожал. Вода отвечала мелкой рябью. И тогда из ниши вышла женщина. Неуверенно. Слишком неуверенно для разведчика. Она выглянула сначала головой, потом плечом, потом вся выскользнула в полумрак, будто надеялась, что если делать это достаточно медленно, подземелье ее не заметит. Замечательная стратегия. Почти как прятаться от пожара за занавеской.       У нее были длинные белые волосы, светлые почти до невозможности в этой темноте. Они выбивались из порядка, цеплялись за плечи, за ворот темной одежды, за влажный воздух. Лицо красивое, бледное, с большими глазами, в которых сейчас было столько растерянности, что она выглядела не шпионкой, а человеком, которого мир грубо выдернул из одной беды и немедленно запихнул в другую, чтобы не расслаблялась. Она была одета не для подземных кошмаров. И уж точно не для живого дома Цимисха. На ней была темная, изящная одежда, слишком тонкая, слишком городская, слишком нелепо красивая для пристани, где дерево скрипит над черной водой, а где-то наверху артиллерия перемалывает крепость. Она двигалась осторожно, но не профессионально. Скорее так, как двигается человек, который понятия не имеет, где находится, но уже понял, что спрашивать дорогу не у кого.       Незнакомка остановилась и огляделась. Для нее все началось раньше, снаружи. Когда началась бомбежка, она была вне черты города, пряталась от чужих взглядов и чужих форм. Она уже видела подобных людей в странной военной одежде в своем долгом странствии. Видела достаточно, чтобы понять: если небо начинает плеваться железом, а по земле идут люди с лицами приказа, надо не рассуждать, а нырять в ближайшую дыру.       Она и нырнула.       В канаву, ход, укрытие, как ей тогда показалось.       Теперь выяснилось, что это была не просто канава.        Это были катакомбы. Или подземелье. Или, как она начинала подозревать, чей-то очень невежливый желудок. Незнакомка прислушалась.       Сверху гремело.       В глубине тянуло сыростью. Она подняла глаза к потолку, потом зачем-то посмотрела вверх еще раз, будто ожидала увидеть там не камень, а небо. Потом вниз. Потом в сторону воды. Потом снова вверх. Стресс явно пытался договориться с ее разумом и проигрывал на каждом шагу. Она тихо пробормотала что-то себе под нос. Слов Валерия не разобрала. Но интонация была ясна: человек не понимает, что происходит, и собирается пережить это путем мелкой внутренней истерики. В этом царстве мрака, крови и живых стен она выглядела почти комично.       Не смешно. Нет.       Слишком страшно было вокруг.       Но комично в том отчаянном человеческом смысле, когда существо падает в бездну и по дороге возмущается, что тут скользко.       Незнакомка вытянула руку, будто искала сквозняк кожей. Потом шагнула туда, где воздух был холоднее. К коридору, ведущему глубже в подземелье. Валерия решила сразу. Здесь не должно быть никого. Не гуля. Не слуги. Не своей. Не сейчас.       Она бросилась.       Без лишних слов. Тени сорвались с нее, когда она пошла в атаку. Невидимость слетела в тот миг, когда тело выбрало действие. Валерия не собиралась насаживать незнакомку на когти. Пока нет. Ей нужно было повалить ее на землю, прижать, приставить когти к горлу и получить ответы. Хороший, простой план. Почти милый на фоне того, что обычно происходит в этих подземельях. Незнакомка почувствовала ее.       Не увидела сразу. Почувствовала.       В тот момент, когда Валерия уже почти настигла ее со спины, женщина резко дернулась в сторону.       И прыгнула. Назад. Прямо на лестницу.       Дальше все произошло настолько не героически, что даже подземелье, наверное, на миг растерялось. Незнакомка не ушла изящным движением. Не перекатилась кошкой. Не растворилась в тени. Она сорвалась вниз кубарем. Ударилась плечом о стену, потом бедром о ступень, потом, кажется, затылком, потом еще чем-то, что в приличном обществе не уточняют, и покатилась дальше, издавая серию глухих, возмущенных звуков.       Не падение.       Оскорбленный обвал личности по лестнице.       Валерия на мгновение замерла. Вот совсем на мгновение. Потому что враги так обычно не делают. Враги бьют, бегут, шипят, стреляют, призывают кого-то, умирают, в конце концов. Эта же беловолосая неизвестность только что избежала атаки и тут же самоустранилась вниз по лестнице способом, который мог быть либо гениальной тактикой, либо паникой, получившей ноги. Судя по звукам, второе уверенно лидировало. Валерия дернулась за ней. В этот момент незнакомка увидела ее.       Тьма уже не скрывала Валерию.       И перед беловолосой женщиной больше не было пустого пространства, сквозняка и неприятного ощущения, что за спиной что-то летит. Перед ней была Валерия.       Маленькая.       Сгорбленная.       Бледная, с острыми ушами, длинными конечностями, одним глубоким глазом и когтями, которые в темноте казались еще длиннее. Плащ висел на ней рваной тенью. Лицо было не лицом из человеческих сказок, где чудовищу положено рычать и пускать слюну, чтобы даже самый тупой понял, кого бояться. Нет. В Валерии была тишина подвала. Внимательность крысы. Неприятная разумность того, кто уже решил, где у тебя мягкое место. Незнакомка попыталась отползти, подняться и сбежать одновременно. Получилось примерно никак. Она залепетала что-то неразборчивое, слишком быстро, возможно, даже не на том языке, на котором ожидала сама. Руками она пыталась оттолкнуться от ступеней, ногами найти опору, лицом не показать, что только что впечатляюще познакомилась с лестницей. Стрессовая реакция окончательно выбрала юмористический жанр, очень вовремя, просто аплодисменты в морге.       Потом она все-таки вскочила. И бросилась прочь.       Куда вели перепуганные глаза.       Проблема была в том, что глаза у нее бегали быстрее мыслей. Она метнулась в сторону коридора, почти поскользнулась на влажных досках, зацепилась плечом за край стены и едва не потеряла равновесие снова. В этом движении не было ни воинской выучки, ни хищной грации, ни коварного замысла. Только чистый, оглушительный испуг, который взял тело за шиворот и поволок туда, где, по его мнению, могло быть спасение. Незнакомка не понимала, что происходит. Сверху грохотала война. Под ногами скрипела подземная пристань. Из темноты за ней выскочила маленькая одноглазая страхолюдина с когтями, и весь этот день, если это вообще еще был день, явно окончательно потерял право называться нормальным.       Валерия двинулась следом. На ее лице не было растерянности, но единственный глаз на мгновение сузился от удивления. Это было настолько нелепое бегство, что даже ярость чуть споткнулась. Враг должен был биться, прятаться, шипеть, бросаться в ответ, звать подмогу, умирать с достоинством, в конце концов. А эта беловолосая неизвестность просто панически неслась куда попало, будто подземелье лично выписало ей штраф за существование. Но чужая оставалась чужой. И приказ Романа Романовича звучал в памяти слишком ясно. Валерия сжала когти и пошла за ней быстрее.       Впереди по коридору метнулась белая прядь.       Сверху снова ударило.       Деревянная пристань жалобно скрипнула. Вода под ней вздрогнула, будто сама река хотела уйти отсюда и очень жалела, что она река.       Незнакомка бежала, не понимая, куда попала.             Валерия преследовала, не зная, кого нашла.                   А дом Романа Романовича, живой, раненый и злой, молчал вокруг них, позволяя охоте начаться.