Часть 1

Утро Школьный коридор гудел как растревоженный улей. Звенели шкафчики — металлический лязг, от которого закладывало уши, хлопали дверцы, пахло дешевым кофе из автомата в холле и чуть горьковатым пластиком новых рюкзаков. Кто-то на бегу дожевывал пончик, разбрасывая крошки по линолеуму. Из динамиков над доской объявлений лилась бодрая, совершенно неуместная в восемь утра мелодия, приправленная шипением динамиков. Сквозь толпу пробиралась Рейнбоу Дэш, на ходу споря с Эпплджек. Радужные пряди выбились из хвоста, она то и дело откидывала их со лба резким движением головы. — Я говорю, наша группа выступит лучше всех, — Рейнбоу взмахнула рукой, едва не задев первокурсника с горой учебников, тот охнул и прижал стопку к груди. — У меня есть парочка новых риффов. — Твои риффы хороши, только когда мы играем вместе, а не когда ты пытаешься переорать всех соло, — Эпплджек поправила лямку рюкзака, сползавшую с плеча, и на секунду прищурилась — не всерьез, скорее по привычке. Рейнбоу фыркнула, но спорить не стала, только сильнее сжала ремень гитарного чехла за спиной. Чуть поодаль, прижав к груди книгу в потертой обложке, шла Твайлайт Спаркл. Она что-то бормотала себе под нос, водя пальцем по строчкам конспекта, — завтра контрольная по физике, а она вчера забыла дочитать параграф про электромагнитную индукцию. Флаттершай держалась рядом, почти бесшумно ступая в своих мягких балетках, и лишь иногда бросала короткие взгляды по сторонам. Пинки Пай скакала где-то впереди, успев подмигнуть каждому встречному, и от ее ярко-розовых кудрей, казалось, исходил собственный солнечный свет. Обычное утро в Кантерлот-Хай. У шкафчиков у противоположной стены стояли двое. Они не примыкали ни к одной из компаний, но и не выглядели изгоями — просто держались чуть в стороне, образуя свой собственный, незаметный мирок. Флейз Эшворт слушал друга, кивая и улыбаясь. Его улыбка была открытой, почти солнечной — но если присмотреться, она не касалась глаз, которые оставались спокойными и внимательными. Светлые, почти выгоревшие на солнце волосы слегка закрывали лоб, спадая на глаза неряшливыми прядями. На нем была свободная светлая толстовка с потертыми манжетами — когда-то белая, а теперь цвета топленого молока. Под ней угадывалась простая футболка, но цвета было не разобрать. Темные спортивные штаны с едва заметным пятном на колене — возможно, осталось после вчерашней готовки, а может, он просто не заметил. На ногах — белые кеды, такие же незаметные и уставшие, как и вся его фигура. Весь его вид говорил: «не обращайте на меня внимания, я просто есть». Каиро стоял напротив, в пол-оборота к другу. Если Флейз казался невесомым, то Каиро был собран, как пружина. Его темные, почти черные волосы были коротко подстрижены — никакой лишней длины, которая могла бы мешать. На плече висел потертый гитарный ремень с металлическими заклепками — в нескольких местах кожа треснула, но пряжка была новой, недавно замененной. Самой гитары рядом не было, но ремень он носил постоянно, словно это была часть его униформы, знак принадлежности к чему-то большему, чем просто школьная жизнь. Одет он был в темную джинсовку — не новую, но ухоженную, потертости на локтях выглядели скорее частью стиля, чем следствием бедности. Под курткой — простая черная футболка без рисунка. Черные джинсы, грубые берцы на толстой подошве. Взгляд у него был прямой, дерзкий — он не отводил глаз первым. — ...и я ему говорю, слушай, парень, если ты не чувствуешь ритм, иди в хор. Нет, он лезет со своим мнением. Каиро говорил и жестикулировал, то и дело поправляя ремень на плече. Рассказывал о вчерашней репетиции, о споре с каким-то самоуверенным барабанщиком. Заметив сирен, он чуть сощурился, и его челюсть на секунду напряглась. — Выскочки, — бросил он негромко. Флейз перевел взгляд на три фигуры, которые уже скрылись за поворотом. Его улыбка стала чуть жестче — держалась только уголками губ. — Может, у них просто день плохой, — сказал он мягко, без надежды в голосе. — У них каждый день плохой. И дело не в дне. Флейз ничего не ответил. Только чуть наклонил голову, провожая сирен взглядом, а затем повернулся обратно к Каиро, снова надевая свою солнечную маску — знакомую, отрепетированную улыбку. Они появились из-за поворота — три фигуры, которые всегда держались вместе. Адажио Даззл шла первой. Спина прямая, подбородок чуть приподнят, руки сцеплены за спиной, как у офицера на плацу. Она не смотрела по сторонам — не потому что боялась, а потому что не считала нужным. Ее взгляд скользил по коридору, оценивающий и холодный, как у директора, обходящего свои владения. Одиннадцатиклассники расступались, кто-то отводил глаза, кто-то ускорял шаг. Ария Блейз двигалась чуть позади — неровный шаг, руки в карманах косухи, на голове огромные наушники с облезлой кожей на амбушюрах. Из них глухо, но агрессивно пробивались гитарные переборы, такие плотные, что, казалось, воздух вокруг нее вибрировал. Она ни на кого не смотрела. Вернее, смотрела, но так, будто каждый встречный был ей должен по грошу, и она ждала, когда этот долг наконец попробуют не отдать. Соната Даск, замыкающая шествие, наоборот — вертела головой во все стороны, и ее длинные волосы хлестали по воздуху, как флаги на ветру. Ее глаза загорались при виде каждой мелочи: кто-то уронил телефон, кто-то смеялся над шуткой, в столовой, кажется, сегодня дают картошку фри. — Ой, смотрите, там пончики новые! — Соната дернула Адажио за рукав, и та на долю секунды потеряла равновесие, едва заметно качнувшись. Ария сняла один наушник, не сбавляя шага. Ее голос прозвучал ровно, без эмоций, но с такой интонацией, от которой хотелось исчезнуть. — Соната, заткнись. — Но они с посыпкой! И, кажется, с шоколадной глазурью! — не обиделась Соната, только шире улыбнулась. Адажио вздохнула, едва заметно качнув головой. Ее губы дрогнули в чем-то похожем на улыбку, но улыбка не сложилась — так и застыла где-то между раздражением и усталостью. Урок Урок музыки. Единственный предмет, где сирены чувствовали себя не в тени, а в своем элементе. Класс сидел полукругом: стулья с продавленными сиденьями, на нескольких подлокотниках — старые графитные надписи. В воздухе пахло пылью от бархатных штор и терпким деревом старых стульев. Учительница, мисс Поммель, что-то писала на доске мелом — ноты, интервалы, схему строения мажорного аккорда. Мел крошился, оставляя белесую пыль на ее темной юбке, она то и дело стряхивала ее, не переставая говорить. Адажио сидела у окна, положив ногу на ногу. Ее кроссовки были белыми, но на левом боку виднелась едва заметная черная полоса — давняя царапина, которую она не удосужилась затереть. Ария уткнулась в парту, наушники спрятаны глубоко в рюкзаке, но пальцы отбивают невидимый ритм по пластиковой крышке стола — дробь, почти неслышная, но постоянная, как тиканье часов. Соната вертела в руках сломанную ручку, покусывая колпачок, и смотрела в окно на ворону, которая что-то клевала на асфальте. — ...и поэтому тональность соль-мажор часто используют для светлых, радостных произведений, — мисс Поммель обернулась, и ее каблуки щелкнули по полу. — Давайте послушаем. Кто хочет спеть? Класс притих. Стул скрипнул под кем-то, кто заерзал, пытаясь стать незаметнее. Никто не тянул руку. — Госпожа Даззл? — взгляд учительницы остановился на Адажио. Адажио медленно поднялась. Она не торопилась, поправила волосы — движение плавное, почти театральное. Сделала шаг к центру класса. Ее кроссовки бесшумно ступали по линолеуму. Она запела. Сначала тихо — просто ноты, просто гамма. Голос ровный, чистый, без вибрато. Но на третьем такте что-то изменилось. Не в голосе — в воздухе. Он стал плотнее, словно перед грозой. Несколько учеников напряглись, машинально выпрямив спины. Один парень на первой парте потер виски, сморщившись, — у него заломило зуб, острая вспышка боли, которой не откуда было взяться. Девушка рядом с ним отодвинулась, бросив на него странный взгляд, смесь удивления и неприязни. Мисс Поммель замерла с мелом в руке, ее пальцы побелели на грифеле. Адажио закончила. В классе повисла тишина на пару секунд дольше обычного. Кто-то выдохнул — шумно, как после долгой задержки дыхания. — Хорошо, — учительница прочистила горло, и ее голос дрогнул. — Очень... выразительно. Адажио вернулась на место, не глядя ни на кого. Ария усмехнулась в кулак — коротко, сухо. Соната посмотрела на подруг, задержав взгляд на Адажио, и быстро отвела глаза, снова принявшись за сломанную ручку. Квартира Съемная квартира на окраине. Третий этаж без лифта — лестница с облупившимися ступенями, где на повороте вечно пахнет кислыми щами из чьей-то квартиры. Обои в прихожей пузырятся от старости, и если провести пальцем, то под ними чувствуется холодная, влажная штукатурка. На кухне подтекает кран — кап, кап, кап, с интервалом в три секунды, как метроном. Но здесь есть кровать на троих, стол и четыре стула — три целых, один с отломанной ножкой, подпертый стопкой книг. На подоконнике чахнет герань в пластиковом горшке — Соната принесла ее прошлой весной, но все никак не вспоминает полить. Адажио сидела за столом. Перед ней — мятые купюры, монетки горкой, три квитанции. Она пересчитывала в пятый раз. Складывала, перекладывала, снова складывала. Кончики ее пальцев были сухими, с заусенцами — вчера она отмывала пол в ванной, сильным средством, без перчаток. Свет лампы выхватывал круги под глазами и неестественно прямую спину — не расслабленную, а натренированную годами привычки держать себя в руках. За ее спиной, в углу комнаты, на полу — Ария. Она сидела на старом пледе, который уже давно потерял цвет и скатался в катышки. Колени поджаты к груди, лоб упирается в колени. Наушники снова на голове, глаза закрыты. Музыка льется прямо в уши — громкая, агрессивная, с гитарными риффами, которые режут слух, но для Арии это — спасательный круг. Ее пальцы, лежащие на коленях, чуть заметно подрагивают в такт, даже когда трек затихает. В комнату ворвалась Соната. — Там кот во дворе! Такой пушистый, весь рыжий, с белым пятном на морде! — она крутилась волчком, размахивая руками, и ее голос звенел на высоких нотах. — Он мяукал, а я ему кусочек сосиски дала, из своего бутерброда! Представляете? Он сначала фыркнул, а потом съел — и замурчал! Прямо у ног терся! Она взмахнула рукой слишком широко. Локоть задел край стола. Кружка — старая, с отбитой ручкой, которую они так и не выбросили, — полетела вниз. Бамс. Звук ударил по стенам — резкий, дробный, с металлическим призвуком. Осколки разлетелись по полу, один отскочил к ножке дивана, другой закатился под батарею. Ария дёрнулась, словно её ударили током. Она распахнула глаза. Посмотрела на разбитую чашку. Зрачки расширились, дыхание сбилось — поверхностное, частое, почти как всхлипы. Она вжалась спиной в угол, колени подтянула ещё выше, сжалась в комок. — Это... — голос Арии сорвался до шёпота, хриплого, как после долгого молчания. — Это не я сделала. Она не кричала. Не плакала. Просто сидела, сжавшись в комок, и смотрела на осколки так, будто они могли её ударить. Ее пальцы вцепились в край пледа так сильно, что побелели суставы. Соната замерла на месте, прижав руки к груди. Ее лицо побледнело, глаза стали круглыми, и она часто заморгала, сглатывая. — Я... я не хотела... Адажио встала. Не резко. Спокойно. Отодвинула стул — тот жалобно скрипнул ножками по полу. Подошла к Арии, присела на корточки перед ней. Их глаза оказались на одном уровне. — Знаю, — сказала Адажио. Голос тихий, твёрдый, без тени паники. — Это Соната. Случайно. Ария не дышала. Ее плечи были напряжены, как струны. — Посмотри на меня. Ария подняла глаза. В них — испуг, старый, заученный, от которого не избавиться за год или два. — Всё в порядке. Адажио не обняла её. Не погладила по голове — никаких лишних, сюсюкающих жестов. Просто сидела напротив, закрывая собой осколки, и ждала. Тишина в комнате стала густой. Слышно было только капанье крана на кухне — кап, кап, кап. Через несколько секунд Ария выдохнула. Не глубоко, но ровнее. Пальцы разжались на пледе. Адажио кивнула, поднялась, пошла за тряпкой — в ванную, где пахло стиральным порошком и сыростью. Она молча собирала осколки, складывая их в газету, вытирала пол, потом протерла его ещё раз, насухо. Спина прямая, плечи не сутулятся, движения четкие, без лишних усилий — как у человека, который привык убирать за другими. Соната виновато переминалась с ноги на ногу, теребя край своей футболки. А потом тихо присела на корточки и начала собирать мелкие кусочки — те, что Адажио не заметила: один у плинтуса, второй под столом. Ее пальцы дрожали, но она старалась. Ария снова надела наушники. Но музыку сделала чуть тише — на одно деление вниз. На всякий случай. Когда осколки оказались в мусорном ведре, Адажио вернулась за стол. Снова взяла мятые купюры. Пересчитала. Сложила в конверт. — На оплату хватит, — сказала она в пустоту, и в ее голосе не было облегчения, только констатация. — Почти. Соната улыбнулась — робко, виновато. Ария не сняла наушники, но уголки её губ дрогнули. Вечер За окном темнело. Фонари зажигались один за другим, разгоняя сумерки, и их желтый свет падал на подоконник, на чахлую герань, на стол, где ещё остались крошки от недавнего ужина. В квартире на окраине, на третьем этаже без лифта, горел тусклый свет — одна лампа на всех, потому что вторая перегорела ещё на прошлой неделе, а купить новую забыли. Три девочки сидели рядом — каждая в своём углу, но в одной комнате. Соната, свернувшись калачиком на краю кровати, тихо напевала что-то себе под нос, но тут же замолкала, будто вспоминая, что петь больше нельзя. Ария снова надела наушники на полную громкость, но её глаза были открыты, и она смотрела в одну точку на стене. Адажио сидела на единственном цельном стуле, подперев щеку кулаком, и смотрела в окно. Завтра снова будет школа. Коридоры, взгляды, уроки. Толпа, которая расступается перед ней, и смешки за спиной. Контрольная по физике. Холодные обеды в столовой. Адажио перевела взгляд на подруг. — Справимся, — сказала она тихо. Не уверенно, но твердо. Как человек, который не может позволить себе сомневаться. Ария чуть заметно кивнула — одно короткое движение головы. Соната легонько коснулась её плеча и убрала руку. Так, будто хотела обнять, но не решилась. За окном завыл ветер, и первый фонарь на той стороне улицы моргнул, собираясь перегореть. Конец первой главы