...

— А ну пошла. Быстрей! Он стоял у заглушенной машины и смотрел, как пленную девушку-летчицу под руки уводят в сарай двое гестаповцев, совершенно не стесняясь в выражениях и рукоприкладствуя. Руки, сцепленные за спиной, чуть напряглись, когда он заставлял себя смотреть. Её убьют, она еврейка. Это было так... Несправедливо. Не стоит ему забивать голову глупостями. Но все же он не может уйти от мыслей о девушке, взятой в плен. Он наблюдает, как Шмидт выходит из сарая в приподнятом настроении. — Извините, но вам придётся подождать. Как правило, евреи бегут от нас, а эта сама пришла. Прямо с неба свалилась. Шмидт развел руками, слегка ухмыляясь. Вздохнув, Освальд всё же ответил ему. — Она всё правильно сделала, только ранение в плечо и внезапный ветер отнёс её... к нам. Я могу зайти? Он указывает рукой в сторону сарая, спрашивая Шмидта. Хотелось увидеть эту девушку. Он не знал, зачем, просто считал должным... Она хороший летчик. Шмидт снисходительно кладёт руку на его плечо, разворачивая Освальда от сарая и провожая в сторону. — Она сейчас занята. У нее два визитёра, прямиком из Гестапо. Пока что они увлечены беседой, так что мы лучше... подождём. Слышится звук ударов и крики несчастной девушки из сарая. Он не может сдержаться от того, чтобы не обернуться. Освальд чуть хмурится, поворачиваясь обратно к Шмидту, на языке вертится вопрос. — Что вы с ней сделаете? Шмидт становится серьёзным, строго глядя на лётчика-аса. Освальд понимает, что это глупо, но всё равно ждёт ответ. — А вы не знаете? — Но она же военнопленная. Он не может заставить себя поверить в то, что её убьют. Зачем это всё? Девушка — прекрасный лётчик. И ей суждено умереть только потому, что она еврейка. — Военнопленных евреев не бывает. Шмидт даже повышает голос, но Бёльке не ведётся, продолжает хмуро смотреть, стискивая зубы. Тогда Шмидт продолжает свою тираду шёпотом, обернувшись пару раз, чтобы убедиться, что их не подслушивают. — Или вы хотите, чтобы меня вместе с ней поставили к стенке? Пришла очередь Шмидта поджимать губы, потому что Освальд молча, но упрямо смотрел на него. Неужели это так закончится? — Единственное, что я могу сделать, это дать вам поговорить с ней несколько минут. Всё-таки Шмидт понимает его. Иначе не разрешил бы. Сдал под трибунал, возможно, и всё. Вот это новость была бы: ас немецкой авиации расстрелян за контакт с еврейкой! А для него просто нет разницы — парень, девушка, русский, еврей, француз... В небе всё по-другому. — Хотя я уверен, вам она тоже ничего нового не скажет. Освальд отвернулся на пару секунд, чтобы успокоиться. Нет. Не понимает. Шмидт его не понимает. Просто оказал милость асу. Взгляд уже почти отчаянный, он не сдерживается и срывается на тихую эмоцию. — Дайте ей уйти! Его ударяют по руке, Шмидт снова оборачивается в поисках случайно подслушавшего их солдата, но всё чисто. Никому нет дела до их разговора. — Вы с ума сошли?! Здесь не в воздухе! Это там, там вы смогли бы сделать это. Не сбивать, а дать ей уйти. А здесь... — Отдайте её в штаб. Там ее отправят в лагерь... Не берите грех на душу! Бельке трясёт Шмидта, пытаясь заставить ей послушаться. Но всё, что он получает — это уже раздраженное и чуть злое лицо и глаза, едко рассматривающие летчика. — Таков приказ. Освальд в отчаянии отпускает Шмидта, хмурясь и отводя взгляд, но сразу же возвращая его. Шмидт уже чуть спокойнее качает головой. — Тем более эти двое у меня спрашивать не будут. Не забыли, откуда они? Ге-ста-по. Там не свойственны подобные сантименты. Бёльке ставит руки на пояс, сдерживая вздох разочарования. Да, точно... Гестапо. Он молча смотрит снова на Шмидта, который уже в легком раздраженном недоумении качает головой и пожимает плечами, глядя на летчика. — И что вас так взволновали эти евреи? После короткой паузы Освальд снимает фуражку, отводя взгляд. А Шмидт всё продолжает. — Их жгут в день тысячами. Травят газом и жгут. Бёльке теребит фуражку, проводя пальцами по серебристой кайме и козырьку. Его лицо всё еще выдает его эмоции. Да он и сам не знает, с чего вдруг он так переживает за судьбу лётчицы. В этот момент снова слышится её крик и глухие звуки ударов. Он поднимает голову, поворачиваясь к сараю, но его взгляд перехватывает Шмидт. — Вот здесь, рядом. В Польше. Освальд хмуро смотрит на Шмидта, прежде чем отвернуться в задумчивости. Дверь сарая скрипнула, и он тут же повернулся в сторону вышедших оттуда гестаповцев. Шмидт тоже сразу отреагировал на их выход, начиная суетиться и уходя от лётчика. — Господа. Они остановились друг напротив друга. — Девушка оказалась неразговорчивая, я так понимаю? — Это не так важно. Приготовьте пленных. Сейчас будет показательный расстрел. Солдат гестапо невозмутим и строг. Бёльке со своего места видит, что в глазах нет ни капли жалости. Показательный расстрел? Замечательно. Что ещё могут придумать эти звери, если не показательный расстрел. Он видит, как Шмидт подзывает его к себе. — Подойдите. Освальд старается придать своему лицу невозмутимое выражение и полагает, что у него получилось. Может потому, что его лицо всегда выглядит строго и невозмутимо? — Позвольте представить, майор Бёльке. Он хотел задать пленной пару профессиональных вопросов. В ответ гестаповец лишь отмахивается рукой. — Хоть три. А вы займитесь пленными. У нас мало времени. Освальд смотрит на Шмидта, прежде чем двинуться в сторону сарая. Двери перед ним открывают, и лётчик входит в полумрак. Он сразу видит избитую девушку, прикрывшую глаза в бессилии и впитывающую последние лучи солнца перед смертью. Она, конечно, понимает, что её убьют. Но от этого ни ей, ни ему не легче. Она реагирует спустя пару секунд, боязливо прижимаясь ближе к балкам сарая и не отрывая взгляда заплаканных пронзительных глаз от него. Он осторожно проходит чуть ближе к ней. Он знает русский язык. Пусть у него не очень хорошее произношение, но он понимает. А она может понять его. Освальд аккуратно присаживается на корты рядом с девушкой. — Разрешите? Услышав русский язык, она немного успокаивается. Бёльке снимает фуражку перед ней и подвигается чуть ближе. Девушка смотрит на него очень внимательно, не цпуская из вида ни одно его движение. — Я восхищён вашей выдержкой. Можно... Он немного тушуется под взглядом, не оставляя в покое свою фуражку. Эта девушка очень... Сильная. И сейчас Освальд говорит искренне. — Можно я задам вам один вопрос? Он терпеливо ждёт ответа от неё. Не зря — она устало, но довольно уверенно кивает ему. Освальд чуть кусает губы, глядя на кровоподтёки и синяки на её лице. Она не заслужила этого. — Бес... Это ваш командир? Шипящие звуки немного слетают из-за волнения, поэтому выходит очень кривая фраза. Ей требуется время, чтобы понять, о чём он спрашивает. Но вот она снова кивает. Он чуть улыбается, чтобы... Чтобы что? Подбодрить её? Звучит смешно. — Он хороший лётчик. Я встречал его в воздухе. Она молчит некоторое время, а потом... Потом начинает говорить. Тихо, но уверенно. Какая сила кроется в этой хрупкой девушке? Звон ее голоса наполняет тишину сарая, и он звучит слишком пронзительно, чтобы Бёльке мог проигнорировать его. Завораживает. — У нас все такие. Если он ещё раз... вас там встретит... Вас убьют, майор. В конце она переходит на шёпот. Разговор отнимает у неё последние силы, но Освальд чувствует невероятное уважение к ней и восхищение её стойкостью. Почему их всегда отправляют на смерть? Он смотрит на ее лицо. Пушистые чернявые волосы, спутанные и грязные от крови, ничуть не портят ее. Но было бы лучше, если бы её здесь не было. Если бы не ветер, она осталась бы жить. Он улыбается, опуская взгляд, потому что последнее слово она произнесла с той едкой ненавистью, с которой могут говорить только самые смелые перед лицом смерти. У негочк счастью, есть ответ на это. — На всё воля божья. Она ничего не отвечает, но видно, что его ответ немного застал ее врасплох. Спустя небольшую паузу он решается сделать кое-что для неё. Всё, что может. Он не хочет смотреть, как в нее стреляют, пока она стоит связанная у стенки. Он тянется в карман, доставая складной нож. Девушка смотрит на него со страхом и обидой. Она подумала... Конечно, она подумала, что он хочет причинить ей боль. Гестаповцы так и сделали всего десять минут назад. Но Бёльке не зверь и не бездушная машина. Он всё понимает. Он смотрит на девушку и после паузы осторожно тянется к ее связанным рукам, разрезая бечёвку. ...Ее руки удивительно нежные для летчицы. Видимо, женскую красоту неспособна испортить никакая война. Неосознанно он задерживает свои ладони на ее руках. Он хотел попрощаться, но взгляд поднимается к летчице и замирает на ней. Она смотрит на него с неожиданной благодарностью, пока в глазах блестят непролитые слёзы. Он молчит, вглядываясь в темные, почти чёрные глаза. Даже синяки и кровь не могли испортить лицо этой девушки. Он замечает, что до сих пор не убрал свои руки, только после того, как девушку начинает немного трясти. Он тихо вздыхает, как бы извиняясь, и спешит убрать руки, занимая их своей фуражкой. Конечно, не смотрит на неё, немного хмурясь и разглядывая свои руки. Что с ним? Почему-то грудь давит от осознания того, что этой девушке подготовлена показательная смерть. Надо уходить, пока ещё чего не натворил здесь. Он поднимает взгляд и понимает, что девушка всё это время смотрела на него — они встретились глазами. — Прощайте, фройлян. И простите. Он чуть опускает голову, чтобы нацепить фуражку и уйти. Его останавливает рука летчицы, обхватившая его запястье. Бёльке замирает, позволяя ей что-то делать. Что бы она ни задумала. Он заворожён ей. Она опускает его руку своим усталым движением и чуть отрывается от балки. Их лица в сантиметрах друг от друга. Второй рукой Бёльке сжимает фуражку до побеления костяшек, чувствуя, как стучит быстрее обычного его сердце. Он может лишь смотреть в глаза пленной девушки, ожидая от неё действий. Она сомневается, но все равно тянет его. Её желание сказать спасибо самым неожиданным и нежным способом, каким могут это сделать только девушки, оказывается сильнее страха. Он прикрывает глаза, чувствуя легкое прикосновение её порезанных губ к своим. Очень несмелый поцелуй, её первый? И она отдала его немцу, который ее сбил. Последний перед ее смертью. Она не затягивает, не умеет. Она сделала так, как могла, и когда ее прикосновения исчезают, Бёльке открывает глаза. Он чувствует, что на его губах осталась ее кровь. Надо бы... Стереть ее перед тем, как выйти отсюда. Он молча поднимается, наконец надевая фуражку, и отдаёт ей честь. Он лишь прикрывает глаза, накидывая веревку обратно на запястья. Ему остаётся только выйти из сарая. Он так и делает. Перед выходом старается слизнуть кровь с губ. Когда ее выводят с уничижительной табличкой на шее, он не может смотреть. Садится в машину, чтобы никто не видел его эмоций. Он боится, что может не сдержать пару слёз. Он её сбил. Он виноват в её смерти... Но он не хотел этого. Она... Уходит красиво. Бежит как по взлётной полосе, расставив руки в стороны. Освальд крепко цепляется за руль, заставляя себя смотреть на то, как она падает после выстрела. И снова встаёт, несмотря на боль, пока пули в грудь не убивают ее.