1

Мир сузился до одной точки. До тела под ее руками и замер в этом моменте. Гермиона склонилась к нему, целуя холодные губы. Северус тяжело опускает веки, словно сдаваясь на волю утягивающей его тьмы. А может, ему невыносимо видеть, что последние секунды она тратила на заведомо бесполезную борьбу. Как отчаянно, безнадежно пыталась спасти его, зная — и он знал, — что не сможет. Гермиона бессвязно, горячо шептала мольбы держаться, не уходить. Она просила невозможного. В глазах потемнело, и стало невыносимо больно. Не только внутри. Ее тело также кричало о спасении. Сознание тянуло в пелену тьмы, желая отключить мозг от страданий. Дрожащей рукой она пыталась нащупать пульс, но не нашла. Его нет. Он ушел. Оставил ее одну в этом несправедливом мире. Гермиона даже не закричала. Она просто замерла над ним, держа его руку в своей, и неотрывно смотрела в его лицо. Оно оставалось таким непозволительно спокойным. Ни хмурой морщинки между бровей, ни суровых складок у губ. Поверить в это невозможно, у нее просто не было душевных сил поверить в это. Он не сказал ей самого главного. Да, она теперь все прекрасно знала сама, но он не сказал. Кажется, она умрет вместе с болезнью и Северусом. Не сможет вынести. Уткнувшись в его шею, она закрыла его от пепла и снега и замерла так. Она не оставит его, не отпустит. Никогда. *** Гермиона могла бы сказать, что этот месяц в Мунго показался ей адом. Но это не так. Ад был внутри. Она бродила по черному и беспросветному лабиринту своей души, пронизанному безнадежностью и холодом, в котором застыли несбыточные надежды. И, кажется, она сама. Гермиона позволяла себя лечить, проходила обследования и пережила полнолуние без особых проблем. Ген оборотня проявился в ней, но настолько слабо, что ее не ставили на учет. К ней постоянно приходили Уизли, потому что Гарри она не желала даже видеть. Миссис Уизли постоянно плакала, приносила домашнюю еду, которую после ее ухода уносили из палаты, потому что Гермиона ни к чему не притрагивалась. Рон сидел с ней и пытался рассказывать какие-то истории из жизни, чем вызывал глухое перманентное раздражение. Даже с возрастом вести задушевные беседы он так и не научился, и хоть эмоциональный диапазон у него расширился, все же оставался в ничтожно малых пределах. Малфой сначала прислал письмо с его искренними соболезнованиями и сожалениями. А когда Гермиона на него не ответила, он явился сам, заверяя, что она может жить в Брекенридж хаус хоть до конца жизни, и он ни копейки больше с нее не возьмет, и все услуги, которые она ему должна, можно считать аннулированными. Несмотря на то, что он потерял отца, Малфой считал, что Люциус совершил непоправимую ошибку, снова поддавшись своей природной трусости. Когда пришло время возвращаться в охотничий дом, Гермиона впервые почувствовала хоть что-то. И это был страх. Гарри через Рона предложил снять ей квартиру, Рон предложил пожить у него, Уизли предложили перебраться в Нору, но она возвращалась туда, где сердце обещало не выдержать боли. В доме все осталось таким же, каким было после их приезда, после их единственных счастливых дней. Всего несколько дней счастья. Разве жизнь справедлива? Конечно, нет, и Северус вечно об этом напоминал. Боль иногда трансформировалась в злость. Зачем он тогда ушел? Зачем оставил ее? Почему не смирился и просто не держал за руку, как обещал? Еще пара дней, и они бы поняли, что болезнь не взяла новый виток, она просто умирала внутри, освобождая тело от своего вечного присутствия. Все пошло не так в тот вечер, она злилась на Северуса за его уверенность и силу, за храбрость, которая позволила ему ринуться за ней. Это было невыносимо глупо — следовать в одиночку за стаей оборотней. Почему он не оставил ее? Они тогда были уверены, что ей осталось несколько часов. Зачем был этот риск, когда смертный приговор уже выписан? О Мерлин, как она злилась на него. Ее ярость выплескивалась в разгром мебели, и она впервые тогда хотя бы закричала. Слез не было, это был отчаянный крик, полный ужаса, неверия и боли. Гермиона заперлась в этих руинах Малфоевского дома и не находила в себе силы ни на что. Учеба началась, но потеряла смысл, вся дальнейшая жизнь потеряла смысл. Она не знала, что ей делать дальше, поэтому предпочла уйти в себя и сделать эти брусчатые стены своей могилой. Здесь время замирало, сны, если и приходили, были бесцветными, как и ее жизнь. Она стала пленницей чужой смерти, запертой в мире, где каждый шаг — на месте, и неотвратимость конца была единственной дорогой наружу. Через время кто-то начал приносить еду, еще спустя несколько суток ее разбудил Крукс, запрыгнувший к ней на ледяную постель. Он ткнулся в ее щеку мокрым носом, желая вызвать в ней былую реакцию, но Гермиона лишь зарылась в его мягкую шерсть пальцами и притянула к себе, желая согреться. У Гермионы не возникло вопросов, как он тут оказался, но тем не менее она вскоре получила ответ. Чертов Гарри Поттер не мог оставить ее в покое даже после всего, что сделал. Его забота ей осточертела, она его ненавидела. Его рука пустила тот нож, именно его. Если бы не он, Северус был бы жив. Она не хотела и пока была не готова увидеть ситуацию шире. Ей нужно было кого-то винить, и Гарри подходил на эту роль идеально. Поттер сам себя назначил ее тенью, словно мученик принял всю ее злобу и ненависть, позволяя обвинять себя, и постоянно был рядом, как бы она его ни гнала. Он топил камин, приносил ей еду, терпел, когда она швыряла в него вещи. Гермиона бы восхитилась его терпению и упрямству, если бы оно так ее не раздражало. Однажды, когда она уже смирилась и просто игнорировала его присутствие, он решился с ней поговорить. — Гермиона, ты не можешь позволить себе жить так дальше, — сказал Гарри, ставя поднос с едой на тумбочку рядом с ее кроватью. — Хотя бы ради него. Последние слова заставили ее неохотно поднять взгляд и обжечь им Гарри, но она не ответила ему. Она не знала, как жить с такой дырой внутри, не знала, затянется ли она когда-нибудь или просто станет привычной. — Знаешь, он ведь постоянно выбирал тебя, — Гарри отошел к окну, глядя на лес. — Даже когда отрицал свои чувства. Он же мог с самого начала ничего не делать. И потом, когда стер тебе память о себе, он мог с чистой совестью сказать, что сделал все, что в его силах. Он говорил это и будто только сильнее вбивал в ее тело острые иглы. Она знала, и так знала это. Гарри отвернулся от окна и посмотрел прямо на нее, засунув руки в карманы. — Снова и снова, каждый раз, когда мог уйти, он оставался и выбирал тебя. И в самый последний момент тоже выбрал. Встал между тобой и смертью. И я знаю, что ты меня никогда не простишь, и я не заслуживаю твоего прощения. Но смирись, я просто не уйду. Я задолжал Снейпу, и если оставлю тебя в таком состоянии, ты умрешь. И ради чего тогда умер он, Гермиона? Ответь! Ради того, чтобы ты тихо ушла следом? Не слишком ли это жестоко? — Что ты от меня хочешь? — хрипло, с тихой ненавистью прошептала Гермиона, поднимаясь на руках и усаживаясь в кровати. — Чтобы я продолжила жить, как ни в чем не бывало? Пошла учиться дальше, работать и радоваться жизни? — Я не прошу тебя радоваться жизни, но не ты первая проживаешь смерть любимого. Сам Северус когда-то пережил подобное, и да, как человек он был мерзким, но он нашел в себе силы жить дальше и приносить этому миру пользу. Он создал цель и жил этой целью. Сделай точно так же, чтобы его смерть не была напрасной. Гермиона поняла, что Гарри серьезен в своих намерениях, когда через месяц он все еще оставался с ней, полностью взяв заботу на себя. Он почти не ходил на работу, Гермиона не знала подробностей, только то, что говорил ей Рон, что у Гарри проблемы и его, скорее всего, ждет отстранение от должности аврора. Ей было плевать сейчас на все. И так продолжалось еще месяц, до одного мрачного, затянутого серыми тучами утра, в которое сквозь туман разума она осознала одну встревожившую истину. В последнее время ей постоянно было плохо, она не могла есть из-за тошноты, вызывая тревогу Гарри, который считал, что Гермиона себя довела уже до того, что ее организм отторгает еду. Когда ее вырвало, она впервые вспомнила, что за все эти месяцы у нее ни разу не было месячных. Гермиона списала бы это на истощение или остаточные последствия лунного цикла, но что-то заставило ее потянуться за палочкой. Дрожащие пальцы вычертили в воздухе сложную руну медицинского диагноза. Заклинание вспыхнуло теплым, пульсирующим золотистым светом. Гермиона замерла, глядя на это свечение остекленевшим взглядом. Рука медленно, словно чужая, опустилась на плоский живот. Внутри нее теплилась жизнь. Крошечная искра, уцелевшая в эпицентре смерти и боли. Частица Северуса. В тот момент дыра в ее груди не исчезла, но она перестала засасывать в себя остатки ее разума. Она все еще была там, на дне, но у нее появился смысл оттолкнуться и всплыть. Когда тем же вечером Гарри молча поставил перед ней очередную тарелку с остывающим ужином, она впервые за долгое время посмотрела ему прямо в глаза. — Мне нужны мои учебники, — ее голос звучал сухо, надтреснуто, без капли прежней теплоты, с неожиданно появившейся сталью. — И мне нужно расписание лекций. Я слишком много пропустила. Гарри вздрогнул, но ничего не спросил. Зато тут же спустился вниз и перенес в ее комнату все учебники, записи. Он сам отправился к целителю Сметвику и решил все проблемы, связанные с ее пропусками, к которым она раньше была равнодушна. Он принес ей список лекций, расписание и разрешение целителя приступить к учебе. Гермиона училась с маниакальным, холодным упорством. Она стала еще более замкнутой, отстраненной, почти механической в своих действиях. Она не улыбалась, не вела светских бесед, но она жила. Ради того, кто зрел под ее сердцем. Спустя два месяца она поняла, что ей нужно сделать еще одну вещь, к которой, казалось, она никогда не будет готова, но теперь была так необходима, что Гермиона едва досидела до окончания занятий. Паучий тупик встретил ее сыростью и пронизывающим ветром. Гермиона медленно подошла к старой, обшарпанной двери дома Северуса. Она знала о мощнейших охранных чарах, сплетенных на крови, паранойе и темной магии, которые не впускали чужаков. Она подняла руку и приложила ладонь к дереву. Дверь угрожающе нагрелась, магия заискрила, готовая ударить проклятием, но вдруг замерла. Чары скользнули по ее коже, проникли глубже, словно принюхиваясь, и почувствовали его. Кровь Принца, бьющуюся внутри нее. Гермиона переступила порог, и магия дома мягко сомкнулась за ее спиной, отрезая от остального мира. Здесь было темно, сыро и пыльно, но время будто остановилось. Она закрыла глаза, и у нее перехватило дыхание. Запах. Тот самый, невыносимо родной запах — терпкий аромат полыни, старых пергаментов, крепкого черного кофе и чего-то неуловимо холодного, зимнего. Его запах. Она прошла в гостиную, провела кончиками пальцев по корешкам книг, опустилась в его потертое кресло и впервые с той самой ночи тихо, беззвучно и отчаянно заплакала, свернувшись клубком. Она забрала оттуда несколько его личных вещей и книг, чтобы они всегда были рядом. Время не лечило, оно лишь учило жить с болью, превращая ее в фоновый шум. Гермиона родила в конце сентября. Мальчик был абсолютно здоров. Она дала ему фамилию отца и назвала Сайрусом Снейпом. Никаких следов проклятий, никаких отголосков ликантропии. И Гарри снова был рядом. Он дежурил в коридоре Мунго, а потом, когда их выписали, взял на себя половину бессонных ночей. Гермиона продолжала свое отстраненное, целеустремленное движение вперед. Пока она зубрила сложные рецепты зелий и заклинания регенерации тканей, готовясь к практике в больнице Святого Мунго, Гарри качал колыбель. Он научился мастерски менять пеленки, заводить смесь, потому что Гермиона отказалась кормить грудью, чтобы не быть привязанной к ребенку, и петь колыбельные, пожертвовав собственным карьерным ростом, лишь бы она могла стать тем целителем. Их отношения превратились в странный, но прочный симбиоз, где не было места долгим разговорам по душам, но была абсолютная поддержка. Со стороны Гарри, Гермиона же не находила сил на это. Она могла только учиться, идти к цели, которая смутным, пока еще неопределенным пятном маячила где-то внутри. Приносить пользу этому миру, как когда-то Северус. Она любила своего ребенка, но надежда, что он закроет дыру внутри нее, не оправдалась. Гермионе больше помогало убиваться на учебе и работе, чем качать Сайруса на руках. Пока она работала, мозг был сосредоточен только на том, что важно в данный момент, с ребенком же Гермиона снова погружалась в воспоминания, сожаления о том, что потеряла и что не случилось. Поэтому она была рада, что ребенком так дорожит и занимается Гарри на пару с Кикимером, которого он попросил вернуться, когда понял, что Гермиона ему не особый помощник. Она видела, что он был разочарован ею как матерью, но ее мало волновало то, что Гарри о ней думает. Она не просила его оставаться рядом, он сам выбрал этот путь и не стеснялась напоминать об этом. Единственное, что иногда она думала: Северусу бы не понравилось, что Гарри проводит с Сайрусом столько времени, и тогда, подпитанный чувством вины, в ней просыпался материнский инстинкт, и она старалась проводить с сыном как можно больше времени. Впрочем, до первого сложного случая на работе, который мог задержать ее до поздней ночи, а иногда и до утра. Волшебный мир уже не раз их тайно поженил, а когда родился ребенок, то и вовсе устроил череду скандальных статей в Ежедневном Пророке. Весь волшебный мир считал, что Сайрус — наследник Избранного. Гермиона сначала злилась, но потом успокоилась. У Сайруса была фамилия отца, придет время, и он одним лишь своим присутствием в Хогвартсе даст понять всем, как они все ошибались. Шесть лет спустя. Гермиона сидела на крыльце дома, сложив руки на коленях, и наблюдала за садом. На ней все еще была надета мантия целителя, лицо оставалось бледным и непроницаемым, как фарфоровая маска. Этот дом в Годриковой впадине Гарри купил три года назад, решив, что Сайрусу нужно жить там, где у него будет возможность играть с другими детьми, а не расти диким зверенышем в одинокой хижине посреди леса. Гермиона не спорила, ее голова почти все время была занята другим. Поэтому Гарри сам занимался поиском места, дома и покупкой. Полностью отремонтировал его, купил новую мебель, создал для каждого из них здесь свой уютный угол. В Годриковой впадине было тихо и спокойно, в самых лучших традициях маленьких английских деревушек. По траве, заливаясь звонким, абсолютно счастливым смехом, носился черноволосый мальчишка. Он гонялся за садовым гномом, пока Крукс лениво наблюдал за ним из тени кустов, страхуя маленького хозяина, чтобы гном не навредил. Внешне мальчик был пугающей, точной копией своего отца. Та же нездоровая бледность кожи, те же смоляные прямые волосы, падающие на глаза, тот же разрез черных, как оникс, глаз. Но на этом сходство заканчивалось. Гермионе хотелось бы думать, что дело в возрасте, но она интуитивно чувствовала, что той глубины, острого ума и собранности ее сын не унаследовал, как и храбрости. Как она разозлилась, когда увидела, что, не поделив что-то с соседским мальчишкой и получив от него сильный толчок в спину, Сайрус тихо расплакался и побрел прочь. Разозлилась она тогда на сына и прочитала ему целую лекцию о том, что он должен уметь за себя постоять, если не хочет вырасти никчемной размазней, отчего Сайрус расплакался только сильнее. Дверь позади нее скрипнула. Гарри вышел на крыльцо, неся две кружки чая, и сел рядом. Мальчик, заметив его, бросил гнома и с радостным воплем кинулся к нему. — Гарри, он меня даже не поцарапал, — он бросился к крыльцу, с разбегу врезаясь в колени Поттера. Гарри рассмеялся, подхватил его на руки и взъерошил черные волосы. — Иначе Крукс ему наваляет. Он уже понял это. Сын называл его Гарри. Но в какой-то момент однажды он назвал его папой, еще не понимая, какую роль исполняет тот в его жизни, и запутавшись, ведь видел точно такую же модель семьи у других, но там были папы. Гермиона тогда впервые кричала и на сына, и на Гарри. Он никогда не должен был называть его так, потому что отец у него один, и это не Поттер. Не сразу, но Сайрус понял. — Мне кажется, стоило бы перестать рассчитывать на Крукса, — заметила Гермиона, протягивая руку и подхватывая чашку с чаем. Они посмотрели на нее и переглянулись, никто не ответил на ее выпад, но Гарри спустил Сайруса с колен и подтолкнул. — А ты проверял в помидорах? Мне кажется, там завелась парочка вредителей. Иди погоняй их и скажи, чтобы имели совесть и оставляли нам хоть немного. Гермиона проводила сына долгим, тяжелым взглядом. — Ему всего шесть, а ты хочешь, чтобы он уже разбрасывался авадой в гномов, чтобы доказать тебе что-то? — Гарри сказал это без упрека, просто как напоминание. Он вообще ее не упрекал ни в чем, чем Гермиона пользовалась. Не учил, не обвинял. После отстранения от должности аврора ему пришлось долго работать на подхвате, начиная с самых низов, и она знала, что, если бы он не уделял столько времени ей, он бы смог вернуться в строй гораздо раньше. — Я не понимаю, — в ее негромком голосе слышалось только легкое замешательство. — Почему он совсем не такой. — Какой же? — усмехнулся Гарри, делая глоток. — Он так похож на него. Каждый раз, когда я смотрю на его лицо, у меня сжимается сердце. Но внутри… — она слегка покачала головой. — Он слишком простой, слишком громкий, поверхностный. Его не интересует ничего, кроме игр и глупой беготни. Он не горит знаниями, не читает книги, даже магия у него прорывается редко. Гарри перестал улыбаться и строго посмотрел на нее. Он смотрел так, как раньше, видя сквозь все ее регалии, которые она успела заработать. Она стала блестящим специалистом, уважаемым лекарем, а он все равно видел ее пустой и сломанной. Гарри как никто знал ее. За эти годы она поняла, что он, кажется, правда ее любил, что не только вина держала его рядом. И она пользовалась его любовью, грелась в ней, но взамен ни разу не давала ответного тепла. Все, на что Гарри мог рассчитывать, — это редкий секс, когда он мог дать своим чувствам выход, наполняя ее своей любовью и получая лишь физический отклик на это. — Гермиона, он не обязан быть как его отец, — Гарри говорил мягко, но в его словах ощущался едва ощутимый нажим. Она поджала губы, глядя на свои сцепленные пальцы. — Ты ждешь от него характера Снейпа, — продолжил Поттер, поворачиваясь к ней. — Ты ищешь в нем тень человека, которого потеряла. Но он — не Северус. Он отдельный человек. Северус стал таким из-за боли, из-за жестокости мира, из-за того, что его никто не защитил в детстве. А у твоего сына есть ты. Есть я. Есть дом, где его любят, где нет войны и страха. И я не позволю, чтобы кто-то когда-нибудь его обидел. Даже в Хогвартсе. Гермиона молчала, ее лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнула едва заметная уязвимость. — Ты не можешь ожидать, что он понесет на себе тяжесть характера отца, — закончил Гарри, глядя, как мальчик в саду радостно ловит солнечные блики и направлял их зеркальцем Круксу, который без особого энтузиазма пытался их поймать. — Позволь ему просто быть ребенком. Не жди в его глазах вселенской мудрости в шесть лет, не жди, что он станет сильнейшим магом, поступит на Слизерин и станет варить первоклассные зелья. Не души этим ожиданием ни его, ни себя. Гермиона опустила взгляд на свою остывающую кружку. Она знала, что Гарри прав. Логика всегда была ее сильной стороной. Но глубоко внутри, за глухими стенами своей скорби, она просто очень скучала по человеку, чье лицо теперь каждый день улыбалось ей так доверчиво и светло. 4 года спустя Письмо из Хогвартса принес школьный филин. Сайрус писал им крупным, размашистым почерком, полным детского восторга, что Распределяющая Шляпа отправила его на Рейвенкло. Гермиона прочитала пергамент, сидя за кухонным столом, и ее лицо, как всегда, осталось непроницаемым, но внутри разлилось холодное, глухое разочарование. Не Слизерин. В нем не было ни капли той изворотливой, мрачной гениальности, что отличала Северуса. Не Гриффиндор. В нем не было и ее огня. Сайрус оказался просто умным, любознательным мальчиком, для которого знания были игрой, а не оружием. Гарри же, напротив, просияв, хлопнул ладонью по столу. — Рейвенкло! Это великолепно, Гермиона! Он найдет там отличных друзей, там спокойно, и ему не придется нести на себе клеймо наших факультетских войн. — Да, наверное, ты прав, — она сдержанно кивнула и осмотрела его с ног до головы, он как раз цеплял кобуру к поясу. — Ты вернешься поздно? — Да, у меня сегодня еще и дежурство, поэтому, думаю, увидимся завтра. Он подошел к ней и оставил быстрый поцелуй в волосах, она позволила, как и всегда. А затем развернулся, взмахнув мантией, и вышел из дома, не забыв погладить по пути лениво поднявшего голову Крукса. Гарри все же смог вернуться работать в Аврорат. Снова был аврором, руководил целым отделом и постоянно ходил на рейды. Некоторые реформы, проведенные Кингсли за эти десять лет, позволили ему рассчитывать на должность, даже несмотря на то, что Гарри теперь был оборотнем. Он отлично себя контролировал, принимал необходимые зелья и имел потрясающий послужной список. Он сполна искупил то, что натворил той ночью, когда привел неподготовленных авроров на растерзание оборотням. Гермиона проводила его взглядом, пока он не скрылся из виду. Она очень долго ждала этого момента, она не знала, как он будет ощущаться, когда эта мысль впервые пришла в ее голову и опалила душу. Но сейчас вдруг ощутила: да, пора. Сайрус был в безопасности, в надежных стенах древнего замка. Ее миссия как матери, как опекуна, как человека, поддерживающего иллюзию нормальной жизни, подошла к концу. Теперь пора было утолить жажду, с которой она жила много лет. И имя ей — месть. *** Азкабан встретил ее пронизывающим холодом и шепотом безумцев. Дементоров здесь больше не было, но сами стены, казалось, источали отчаяние. Гермиона шла по сырым коридорам уверенным, тяжелым шагом. Оборотное зелье надежно скрывало ее за обликом Гарри Поттера. Его лицо, его походка, его уверенность и его палочка, которую она протянула для идентификации личности. Гарри ее потеряет, когда проснется, но это будет не так уж скоро, Гермиона об этом позаботилась. В конце концов, после полнолуния ему бы неплохо хорошо отдохнуть. Охрана пропустила ее без единого вопроса, заметив, что аврор не в настроении. Она старалась не ежиться, когда пробравшийся в стены замка ветер задувал под одежду. В коридорах было холодно, но в отсеках с камерами приятное сухое тепло расползалось от стен. Заключенные содержались в хороших условиях. Некоторые этого не заслуживали. В частности, Аксель. Он и жизнь-то не заслуживал. Когда Гарри десять лет назад сказал, что он избежал поцелуя дементора, Гермиона поняла в очередной раз, что жизнь чертовски несправедлива. Такое ничтожество, как Аксель, продолжало жить, а Северуса больше не было. Это не давало ей покоя все эти годы. И в какой-то момент она решила, что иногда правосудие нужно брать в свои руки. Он сидел на каменном полу, худой, обросший, но в его желтых глазах все еще горел звериный, злобный блеск. Когда скрипнула решетка, он поднял голову и оскалился. — Поттер, — прохрипел он. — Пришел посмотреть, как себя чувствуют оборотни в Азкабане? Хочешь позаботиться о собратьях? Ты-то вон, гляжу, отлично выглядишь после полной луны. Гермиона достала палочку и наложила заглушающие чары, чтобы никто не смог их услышать. Достала пузырек и выпила его залпом, чтобы принять свой прежний облик. Аксель смотрел на нее не мигая, а когда она возникла перед ним в своем образе, рвано, лающе рассмеялся. — Вот так встреча, — довольно проговорил он, осматривая ее снизу вверх алчным взглядом. — Не ожидал, что снова свидимся. Чем обязан такому визиту, Грейнджер? — Я хочу поговорить. Аксель хрипло рассмеялся, обнажая гнилые зубы. — О чем же нам с тобой говорить спустя десять лет? — У меня есть вопросы, но сначала, — она достала из-под мантии небольшую флягу. — Выпей, чтобы прийти в себя. Я знаю, что подавляющие чары Азкабана не дают вам обращаться, и вы мучаетесь всю ночь, пока у вас ломаются и срастаются кости. Это зелье даст тебе возможность обойти чары и превратиться в волка в следующую луну, а сейчас просто уймет боль. Здесь хватит на двенадцать лун. Аксель даже с места не двинулся. — Ты думаешь, я дурак? Нахрена тебе мне помогать? Яд притащила? Лицо Гермионы выражало лишь холодное презрение. Она открутила крышку и демонстративно поднесла флягу к губам, сделав большой глоток. — Я поговорить хочу, а ты хоть и скалишься, я знаю, что от боли сдохнуть хочешь. Она протянула ему флягу и замерла в ожидании. Желтые глаза горели яростным огнем, она видела в них сомнение. Но звериная подозрительность Акселя дала сбой. Боль оказалась решающим фактором, и оборотень выхватил из ее рук зелье и сделал сразу несколько глотков. Облегчение растеклось по его телу, напряжение ушло из атрофированных мышц и рябью пробежало по лицу. Да, зелье, что она принесла, было идеальным, рабочим. Он утер губы и закрутил крышку, после чего спрятал зелье и выдохнул. — Ну, говори. Чего хотела? — На самом деле мне нечего тебе сказать. Я лишь хотела посмотреть, как подействует изобретенный Северусом яд на тебе. Лицо Акселя дрогнуло, глаза испуганно метнулись на флягу и опять на нее. — Ты же выпила… — Да, вот и посмотрим, кого оно убьет быстрее. Ты, наверное, знаешь, что Северус потрясающий зельевар, лучший в Британии, а может, и в мире. Это особый яд, даже твой волчий нос не способен его учуять. У него вообще осталось множество гениальных рецептов в заметках, которые он не успел реализовать. Знаешь почему? Аксель скривился, сплюнул и попытался броситься на нее, но Гермиона его остановила движением палочки. — Да, потому что ты, ублюдок, никак не мог успокоиться. Мести тебе захотелось? Ты хоть помнишь, за что так отчаянно мстил? Наверное, нет, потому что ты чудовище, и тобой двигало только бессмысленное желание убивать, которое ты прикрывал местью. Гермиона почувствовала жжение в груди, вызванное ядом. Она сжала небольшой флакон, что лежал во внутреннем кармане мантии, — противоядие, которое нужно бы уже принять, которое она должна принять. — А мстить нужно с холодной головой. Я все думала, как же несправедлива судьба, которая дала тебе еще целых десять лет жизни. — Какая тут жизнь, сука? Ты попробуй хоть месяц тут провести. — И я подумала, — не обращая внимания на слова Акселя и кровь, что пошла из его рта, продолжила она. — Судьбу иногда нужно брать в свои руки. Как бы тебе ни было плохо здесь, Аксель, но ты жил. А он нет. Гермиона смотрела прямо в наливающиеся кровью глаза и жалкие попытки Акселя добраться до нее. Ноги слабели, и она, прислонившись спиной к стене, сползла по ней на пол камеры. Она ослабила действие заклинания, позволив Акселю ползти к ее ногам. Ей не было страшно. Она с удовольствием смотрела, как он царапает ногтями камень, как искажается болью его лицо, и улыбалась. Впервые за много лет искренняя улыбка озарила ее лицо. Она достала противоядие и швырнула его в стену, заставив рубиновую жидкость окропить грязные стены и жалкими каплями скользнуть на пол. Яд подбирался к сердцу, в груди жгло огнем, а рот наполнился привкусом железа. Аксель замер у ее ног, оцарапав когтями одежду, но так и не добравшись до нее, чтобы убить. Ничего, за него это сделает яд. Гермионе было больно, она понимала, что умирает, но, как ни странно, жизнь не проносилась мимо образами, она застыла лишь одним, незыблемым и любимым. Гермиона закрыла глаза, не переставая улыбаться, потому что так четко она не видела его прежде, кажется, он стоял прямо перед ней и протягивал руку. Боль исчезла, уступая место долгожданной, мягкой тьме. Она шла к нему. *** Дождь смешивался со снегом, холодными каплями оседая на черных зонтах. Кладбище было безмолвным и серым. Гарри стоял у свежей могилы, чувствуя, как внутри него что-то окончательно надломилось. Одиннадцать лет он боролся за нее. Одиннадцать лет он думал, что вытащил ее со дна, что работа, учеба и ребенок вернули ее к жизни. Но теперь он понимал страшную правду — он не справился. Он потерял ее очень давно. Еще там, на поляне, когда оттаскивал от тела Снейпа. Все эти годы она была лишь призраком, приняв ту роль, что от нее ждал он и потом мир. Она ни разу за эти годы не была счастлива, что бы он ни делал, а видит Мерлин, он делал все, что в его силах, и даже больше. Рядом с ним стоял Сайрус. На его шее был повязан сине-бронзовый шарф Рейвенкло. По его щекам катились тихие слезы, которые он время от времени вытирал рукавом пальто. Он был слишком юн, чтобы понять всю глубину бездны, поглотившей его мать, но достаточно умен, чтобы чувствовать: она никогда не принадлежала ни этому миру, ни ему полностью. Гарри положил руку на плечо мальчика и крепко сжал. Сайрус поднял на него свои черные, как оникс, глаза — глаза Северуса Снейпа, в которых сейчас плескалась боль потерянного и преданного ребенка. Что ж, Гермиона так хотела увидеть в нем глубину. Она ему ее обеспечила, нанеся рану, которая никогда не будет затянута до конца. Она хотела видеть в этих глазах совсем недетскую мудрость и добилась этого. Сайрус понимал гораздо больше, чем хотелось бы Гарри. — Мы справимся, Сайрус, — хрипло произнес Гарри, не сводя глаз с двух надгробий, теперь стоящих рядом. — Я всегда буду с тобой. Положи эти цветы своим родителям. Он послушно шагнул вперед, опуская на землю букет белых лилий, а потом порывисто уткнулся в его мантию, и его плечи наконец затряслись от рыданий. Гарри крепче прижал его к себе и сжал зубы. А потом, обнимая мальчика за плечи, повел прочь. Ветер тихо зашумел в ветвях деревьев, словно прощаясь. Гермиона Грейнджер наконец-то нашла свой покой.