Часть 1

      Май.       Первый день отпуска.       Будильники отключены.       Тишина.       Кируми, лёжа в нагретой постели, потягивается и щурится от света, проникшего сквозь щёлку между тёмными плотными шторами.       Насколько удачным было решение всего её агентства, которое насильно отправило свою лучшую горничную в отпуск на целый месяц? Она изо всех сил отказывалась, отпиралась, искала оправдания, но как только все узнали, что её потенциальный отпуск совпадает с отпуском её молодого человека, отправка Тоджо на временный отдых осталась вопросом времени.       С этими воспоминаниями она постепенно приходит в сознание и что-то тихо бубнит про себя. Наконец, она различает звуки вокруг себя: за окном дождит. Шум на крыше ритмично повторяется раз за разом, как ветер приносит новую волну ливня. Сытые по горло дождевой влагой, журчат под крышей желоба и водостоки. И тем не менее, дождь не приносит ожидаемой и столь желанной прохлады: к невыносимой жаре добавляется ещё и влажность, от которой дышать гораздо труднее.       В полусонном состоянии, едва-едва раскрыв глаза, девушка встаёт с постели, включает в квартире осушитель воздуха, завешивает шторы ещё плотнее и возвращается обратно.       Раз повернуться. Два. Три. Четыре.       Не спится. Совсем не спится. Видимо, включить осушитель стоило ей той малой крохи сонливости, которая у неё оставалась после короткого сна, а ворочаться — только тревожить чужой сон.       — Да сколько сейчас времени… — бубнит она себе под нос и проверяет телефон, вытащив его из-под подушки. — Ага. Четыре утра. Замечательно.       Пробурчав что-то ещё, она натягивает на себя одеяло и, укутавшись, вновь проваливается в сон…              …Только для того, чтобы теперь проснуться от духоты и летнего зноя в середине мая. С кухни аромата жареных кофейных зёрен и ликёра. В полусне, пока головой Кируми ещё не очнулась, она ощупывает кровать — чтобы обнаружить, что она опустела.       — А?.. — девушка вскакивает с кровати, поправляя кружевное декольте лиловой ночной рубашки. — К-Корекиё?..       Из кухни слышно только кофемашину, которая очень громко мелет зёрна и журчит, наполняя стеклянный стакан.       — М-м-м… — девушка, потирая висок, бредёт на кухню, ничего не видя перед собой. — Корекиё, милый, что ты делаешь?..       — Подсмотрел один рецепт, хотел тебе предложить.       — И какой же?..       Кируми прислоняется щекой к худощавому надплечью молодого человека и обнимает со спины. Её руки бережно проводят вдоль живота, пальцы едва касаются туловища, чтобы потом аккуратно лечь на рёбрах. По телу Корекиё пробегает дрожь, он невольно вздыхает, но тут же прикрывает рот ладонью:       — М-мх, Руми, — Шингуджи с трудом оборачивается к ней, но видит, как она лежит головой на его плече с зажмуренными глазами, — ты… ты ещё не проснулась. Не хочешь ли доспать, спящая красавица?       Она стискивает пальцы на рёбрах, вонзаясь в тонкие длинные ямки между ними. Корекиё, выгнувшись, шипит и цедит воздух сквозь зубы.       — М-м-мх!..       — Из записей братьев Гримм? — бурчит Кируми в лопатку Корекиё, всё ещё с силой стискивая его рёбра.       — К-к-к, упаси. Нет-нет, из более… из более современной редакции.       В ответ Тоджо одобрительно кивает и мурчит, выдыхая горячий воздух в шею Шингуджи. Она полусонно открывает глаза, чтобы посмотреть, над чем он там возится: по их ногам и от его рук стелется морозная прохлада тончайшим шлейфом, едва заметным при таком сильном зное.       Пломбир!       Корекиё собирает мороженое ложкой, придаёт ему форму шариков и наполняет по очереди два широких стеклянных стакана. Получается далеко не с первого раза: он тихо ворчит про себя, когда в очередной раз кусочки пломбира с небольшими льдинками пачкают и руки, и стол, а шарик не торопится закругляться, как следует.       — Нужно было дать ему немного подтаять. Оно размягчилось бы и стало более пластичным.       — Оно растает в любом случае, просто не хочу, чтобы раньше времени.       — Дай ему всё же подтаять.       — Зачем?       Не выдержав, Кируми хватает и разворачивает Корекиё к себе лицом — чтобы затем, схватив за одну из длинных прядей, всегда торчавших у него спереди, притянуть к себе и едва-едва коснуться его губ своими.       — Если ты сейчас в мороженое прямо из холодильника нальёшь очень горячий кофе, то потом из этих стаканов придётся собирать мозаику. Конечно, если при этом мне удастся извлечь из тебя все осколки.       Фольклорист глотает комок в горле и тихо смеётся.       — Что-то… что-то я об этом и не подумал, — и нежно целует её в ответ. — Благодарю тебя, Руми.       Она задумчиво прислоняется к Шингуджи и обнимает его, скребя короткими ноготками вдоль позвоночника и мышц вокруг него. По спине фольклориста пробегают мурашки, и он вытягивается в струну.       — Что случилось? — он аккуратно касается её затылка и, не видя сопротивление, ворошит короткие серебристо-салатовые волосы. — Ты как-то необычно… себя ведёшь.       — М-м-х, всё в порядке, — раздаётся ему в спину, вибрации от голоса Кируми расходятся по его коже. — Я… Наверно, я рада, что ты тоже сегодня отдыхаешь. Есть ли у тебя какие планы на сегодня?       Куски мороженого приобретают ещё более шарообразную форму, стоит им только немного подтаять. Кристаллики льда и снежинки сглаживают пломбир, и теперь, слегка подтопленный, он растекается тонким белым слоем вдоль стенок и дна стаканов.       — Совершенно никаких. Пожалуй, кроме приятного времяпровождения с лучшей девушкой, которую я когда-либо знал. А ты сама знаешь, я знал много девушек.       — «С лучшей девушкой», говоришь? — Кируми выглядывает из-за плеча Корекиё.       Заметив, как мороженое расплавилось достаточно, чтобы продолжить приготовление десерта, Шингуджи наливает в отдельный стакан эспрессо и затем распределяет его по стаканам с пломбиром.       — Ты не говорил, что сегодня планировал на кладбище.       Корекиё с трудом ловит чайную ложку, коварно выскочившую из его руки, и оборачивается на Кируми.       — Я сказала что-то не то?       В ответ фольклорист резким движением подносит к губам горничной ложку с десертом. Зауженный край касается зубов со слабым стуком.       — Это было давно и не правда, — и Шингуджи протягивает стакан с мороженым и кофе. — И ты отлично знаешь, кого я имел в виду.       Пломбир быстро плавится от горячего кофе, и Кируми, забрав ложку у Корекиё, уже свободно перемешивает мороженое и пробует. Эспрессо обычно бодрит её уже одним своим запахом: нельзя с точностью сказать почему — то ли он и вправду её бодрит, то ли так работает уже который год эффект плацебо; но, смешанный с мороженым, кофе делает скачок бодрости плавным, пломбир растекается тонким слоем по языку с нежным сливочным вкусом, а слабый, едва заметный запах мяты оставляет лёгкую травянистость.       — В следующий раз нужно чуть меньше мяты, — комментирует горничная, протыкая из раза в раз шарики пломбира, чтобы они быстрее соединились с эспрессо. — Можно ещё через тёрку их протереть. Я бы ещё использовала те зёрна, которые нам привёз Амами-кун из поездки. У них очень качественная обжарка, и тогда у твоего аффогато будет более богатый вкус.       — Какие из зёрен-то хоть? — интересуется Корекиё и шинкует пломбир в стакане; девушка замечает, как напрягаются мышцы и вены на его шее. — Я только сегодня домолол его последний мешок из Гондураса после поездки в Южную Америку. А он обещал привезти ещё из Вьетнама и Индонезии по мешку, — он неловко смеётся. — Ах, Руми, мне кажется, я с вами скоро насовсем забуду вкус чая.       — Никто не заставляет тебя его пить.       — Но кому-то же надо?       Кируми опирается о стол рядом с Корекиё и продолжает пробовать мороженое. Она тщательно вглядывается в то, как желтеет пломбир, как он тает, долго держит мелкие кусочки на языке, вдумчиво следя за каждым оттенком вкуса.       По правую руку от горничной слышится звон стекла: фольклорист ставит стакан и расставляет руки по бокам от девушки. От неожиданности Кируми пачкает мороженым нижнюю часть своего лица и роняет ложку.       — К-Корекиё…       — У тебя тут что-то на лице.       Когда Кируми тянется к щеке, чтобы убрать след от мороженого, Корекиё хватает её руку, сжимает её и отставляет в сторону.       — М-мх?!       Фольклорист быстро приближается к её лицу, чтобы слизнуть пломбир. Медленно, медленно, мучительно медленно он чистит от мороженого и щеку, и розовеющие губы, чтобы затем протиснуться языком сквозь зубы. Похлопав ресницами и широко открыв глаза, горничная, однако, не сопротивляется — только всё больше рдеет с каждой секундой поцелуя, пока кровь не приливает даже к ушам. Чем больше его язык скользит вдоль её, чем чаще скрещивается разогретое дыхание, тем слабее становится рука Кируми, а она сама с трудом держит глаза открытыми.       Поцелуй прерывается, но жаркие выдохи Корекиё всё ещё висят на губах. Если судить по движению рта, то он явно что-то спрашивает — но она не слышит совершенно ничего. В голове лёгкой рябью расплывается туманная пелена. Слух становится чуть острее только после того, как Шингуджи вновь повторяет свои слова:       — Руми, теперь я хотел бы спросить твоё мнение не как эксперта, а как человека. Ты же распробовала десерт? Как он тебе?        — М-м-мх, Корекиё…       Кируми выскальзывает ладонью из его хватки и своими грубоватыми рабочими руками нежно обрамляет его бледное лицо. На скулах фольклориста проступает едва-едва заметный румянец, как будто он не в первый раз видел нечто подобное, — но то, как бешено клокочет его сердце, слышно сейчас и ей.       — Д-да?..       — Я тебе скажу, как мне на вкус твой аффогато, — девушка хватает юношу за обе тёмные передние пряди, рывком притягивает к себе и глубоко смотрит ему в глаза, — если ты кое-что сделаешь для меня.       Жаркое дыхание Кируми разгоняет кровь в жилах Корекиё: кажется, с каждым вздохом, который попадает на его губы, он теряется всё сильнее, думает и отвечает ей медленнее. Со следующим же вздохом фольклорист сам обрамляет её лицо и вновь целует. Его руки скользят ниже и ниже, пока не останавливаются на талии.       — Гм, но разве это не глясе? Или всё-таки аффогато? Ты уж прости, я немного запутался.       — Неужели из всего, о чём ты мог спросить, тебя интересует только это?       — Нет, разумеется. Но что же, по-твоему, я должен сделать для того, чтобы заслужить твоё признание?       Тоджо, красная от ушей до ключиц, с трудом наклоняет голову и, посмотрев на Шингуджи снизу вверх, снова целует его, взяв его лицо одной рукой и стакан с десертом — другой. Она толкает туловищем дальше от кухонного стола. Шаг, шаг, ещё шаг, ещё, ещё, ещё! — под её напором Корекиё пятится, чувствуя только по памяти, куда именно она ведёт. Идёт и идёт — пока фольклорист не падает на незаправленную постель. Кофейный аромат резко сменяется её запахом: её свежим постельным бельём, её тонкими цветочными духами, её потом.       Кируми забирается наверх Корекиё и садится на его пах. Тут же следует протяжный скулёж — и Шингуджи тут же вдавливает свою ладонь в губы, тщетно впихивая стон обратно.       — Киё, мы так давно не проводили вот так время вместе… Мне всё некогда, ты тоже вечно занят. Можем ли мы… — она опускается к его лицу, только чтобы вновь поцеловать его — но теперь она едва касается его губ своими. — Можем ли мы немного… понежиться, вот так, пока день ещё не наступил? М-мх?..       Девушка выгибается, как только чувствует под своим нижним бельём движение члена.       — Р-Руми…       Корекиё кладёт длинные тонкие руки на её талию, вдавливает пальцы в её нежную и мягкую кожу — и жмурится, тянется к ней, тянется для ещё одного поцелуя.       — Руми, что же ты со мною делаешь?       Их губы соприкасаются. Тоджо, нависая над Шингуджи, чувствует дрожь в своих руках: недостаток сна сказывается на её теле не в её пользу; тело не слушается, тело слабеет, и руки складываются под её собственным весом. Она падает на юношу плашмя, успев только положить свою голову ему на плечо.       — Нужна помощь?       И по разгорячённой, вспотевшей спине, вдоль шёлковой сорочки и кружев, Корекиё аккуратно проводит тонкими, холодными пальцами. Они то поднимаются вверх, чуть ли не до последних шейных позвонков, то опускаются так низко, что вот-вот задерут подол. Когда пальцы у головы, фольклорист ворошит её короткие серебристо-зелёные волосы, расправляет мокрые завитки на затылке, и горничная жмётся к нему плотнее; когда же его рука приближается к пояснице, девушка горячо выдыхает ему в шею.       Шингуджи встаёт, и Тоджо проваливается на кровать, распластавшись во весь рост на постели — такой тёплой, что она больше напоминает ей пенную ванну, в которую хочется нырнуть с головой. Девушка с трудом поднимает голову, чтобы проследить, зачем юноша встал.       Кируми смотрит на Корекиё, выглядывая через плечо. Он, возвышаясь над ней остроконечной башней, тяжело дышит, а румянец, поначалу едва заметный, разрастается по его скулам. Юноша наклоняется к ней, щурится и по-лисьи улыбается ей.       Как жалко, должно быть, она выглядит.       И как странно она чувствует себя.       В груди всё спёрло, в горле пересохло несмотря на то, что от подушки до уголка её рта уже протянулась тонкая ниточка слюны, а всё, что находится ниже талии, сжимается в болезненно-приятном спазме.       — Так нужна ли моя помощь, Руми? — Корекиё опускается к ней и целует её пылающее плечо.       Нужна. Нужна. Очень нужна.       Но почему эти слова сами не выходят из её рта? Она сама попросила понежиться с ним.       Что не так?..       — Быть может, тебя нужно немного разогреть?       — К-Куда больше?.. Жарко ведь…       — Не в этом плане.       Корекиё кладёт руки ей на талию и проводит вверх. Кончиками пальцев он касается основания её груди, а затем медленно — мучительно медленно, ещё медленнее, чем когда он её целовал, — обрамляет ладонями грудь.       — А-а-ах!.. — протягивает девушка и тяжело выдыхает. — М-м-мх…       — Скажи мне, если не нравится или не хочешь, — юноша шепчет ей на ухо и убирает руки от груди. — Я тут же прекращу.       — Нет… Нет-нет-нет, прошу тебя, Киё, прошу, не прекращай!..       Шингуджи возвращает руки обратно. Пока он массирует грудь, то сжимая её, то стискивая соски, почему-то Тоджо становится… легче. От того ли, что всё её тело, включая интимные места, будто размякли, от того ли, что Корекиё сам берёт инициативу, — но думать ей теперь значительно труднее.       — По… Помоги… Прошу тебя.       Не переставая тихо цедить воздух сквозь зубы, Кируми приподнимает подол ночнушки, обнажая бёдра и ягодицы. Корекиё садится напротив неё так, чтобы одна нога оказалась между его, а другая перемещалась более свободно, и помогает расправить сорочку — но чего-то, кажется, здесь не хватает.       — Хм, ты сегодня спала без нижнего белья? — парой пальцев он нежно гладит то место, где обычно располагается боковой шов.       Кируми тут же прячет лицо в подушку, переворачиваясь на живот.       — Я чи-читала, что тогда в шёлковом белье спи-спится лучше и так полезнее для кожи…       — К-к-к, о, разумеется.       Корекиё приподнимает её ногу, кладёт на бедро и подносит пальцы к её паху. Он бережно водит пальцами вдоль вульвы, дразня подушечками пальцев разбухший, покрасневший клитор. От каждого касания её пах пульсирует и пульсирует, смачивается её прозрачными, липкими, но жидкими, как вода, соками. Раздразнив достаточно, фольклорист вводит пальцы во влагалище без каких-либо трудностей.       — Тебе настолько сильно хочется, к-к-кх? Оно так легко вошло…       Кируми только сжимает подушку и кричит в неё:       — Ничего не говори!..       — Совсем ничего? — Корекиё игриво целует её плечо и двигает пальцами внутри влагалища, входя ими всё глубже. — Даже то, как легко я могу двигаться внутри тебя? Как сильно ты стискиваешь мои пальцы сейчас? Как нежно и мило ты всхлипываешь с каждым моим—       — К-Киё!..       — …толчком. Мх, что-то не так?       — Мне нужно больше… Я чувствую, что мне нужно больше…       — Уверена?       — Д-да… Иначе бы я и не просила, верно?..        Вновь оторвавшись от кровати, Корекиё аккуратно опускает ножку Кируми и, сняв с себя всю одежду внизу, кладёт уже возбуждённый член между её ягодиц и толкается вдоль них. Темп нарастает, нарастает и сбивается, и с каждым толчком Шингуджи чаще промахивается, пока не начинает ёрзать вдоль намокшего паха Тоджо, смачивая член её соками снова и снова.       — Не мучай меня…       — Ну-ну, Руми, — фольклорист аккуратно вытирает слезинку, застрявшую в её глазу, — ты так сильно хочешь меня, да?       — М-гм… н-н-нх, прошу тебя…       Корекиё берётся за бёдра, нажимает большими пальцами на небольшие ямочки на пояснице и постепенно входит в лоно Кируми: сначала только головкой, но затем — всё глубже, пока не войдёт всю свою длину. Девушка щурится, стискивает простыню под собой и тихо выдыхает в подушку.       — К-к-к, какая ты умница, — Шингуджи дотягивается рукой до головы Тоджо и треплет её волосы, гладит до щеки и едва-едва тискает двумя пальцами её горячее ушко, массируя мочку. — Какая ты молодец.       Их тела соприкасаются снова и снова, с каждым толчком. К голове Кируми приливает кровь, и она, теперь вся красная с головы до пят, с трудом соображает, что происходит. Корекиё так глубоко и тщательно движется внутри, так раздвигает стенки её влагалища и массирует их своей плотью, что она пускает слюни и, кажется, со слезами смотрит на него — или мимо него, куда-то вдаль.       Так приятно. Так хорошо…       — Ты слегка отвыкла от этого, тебе не кажется? — замечает Шингуджи, постепенно наращивая темп и крепче держась за бёдра.       — Вполне. Когда мы в последний раз так проводили время?..       — Хм, я и не помню. Ты всё время в разъездах, командировках, колесишь по Японии и по всему миру…       — И ты ревнуешь меня к моей работе?       Не успев договорить, Кируми вздрагивает и выгибается в спине, резко оторвав голову от подушки: ей внизу становится ещё жарче, чем до этого. Корекиё отпускает её бёдра и теперь опирается предплечьем над ней. Его рука аккуратно проскальзывает под её животом и дразнит клитор.       — Н-Нгх!..       — М-мх, м-м-м, ах… глупости какие, — усмехается Шингуджи, дыша Тоджо на её горячую, чувствительную кожу. — Ты сама прекрасно знаешь…       Корекиё усерднее массирует клитор, и влагалище Кируми сильнее и сильнее стискивает его член. Толчки замедляются — но только потому, что фольклорист целует её лопатки.       — Я соскучился, Руми…       — Я… Я!..       Громкие, громкие вздохи. Вздох, вздох, вздох — дыхание Кируми расплывается по простыне.       — Я тоже… Я тоже соскуч-чилась, Киё… Киё!..       Кируми сжимает простыню под собой, комкает, стискивает. Чем чаще Корекиë касается еë тела своим, тем больше стонов вырывается с еë губ. Его пальцы дразнят клитор, не останавливаясь ни на мгновение.       — Как... Как тесно... — юноша стонет ей в основание шеи, жадно покрывая её жаркими поцелуями.       Кируми чувствует, как длинные чëрные волосы щекочут ей разгорячëнную кожу: каждый волосок ложится на неë, словно ниточки шëлка. С каждым толчком в голове всё меньше и меньше мыслей.       — Ты так сжимаешься, Руми... Ещё немного, и...       — А-ах?! Н-нгх, м-мх, К-Киë... Прошу, мы же—       Толчок.       — Мх! Мы же говорили об этом.       Толчок. Ещё толчок. И снова, и снова.       — Я— нгх! Я знаю, Руми, знаю! Но внутри тебя так тепло. Я не могу остановиться... М-мх, Руми... Руми, Руми, Руми... Как прекрасно, как прекрасно!..       Поцелуи. Лëгкие, воздушные, холодные, едва касаются еë лопаток. Кируми вздрагивает и сжимается, вонзает зубы в простыню и прокусывает её.       — М-м-м, — Корекиë почти ложится сверху на Кируми, аккуратно сжимает еë руку и переплетает пальцы между собой. — Мне никогда не было так хорошо, как сейчас, ты знаешь?       Тоджо с трудом держит остатки сознания при себе — но еë тело отказывается еë же слушаться. Оно просит раствориться в этом пылу, в телесном жаре, слиться воедино с другим человеком, которому она обнажила всю себя.       Она тает. Тает, как шарик ванильного мороженого в горячем чëрном кофе.       Кируми закрывает глаза, пытается выровнять дыхание.       Внезапно вес на еë спине уменьшается. И внутри неë самой становится свободнее — только влагалище быстро сжимается, чувствуя пустоту.       — А-а-ах?.. К-Киë, ты?..       Корекиë резко переворачивает Кируми на спину, ложится с нею рядом, вводит пальцы во влагалище и быстро заталкивает их поглубже, раздвигая стенки изнутри. С каждым толчком пястье его руки нажимает на клитор с новой силой.       — К-Киë! Погоди, погоди, я скоро!..       — Хорошо, — шёпот Шингуджи горячим дыханием обтекает её шею. — Постарайся ещё чуть-чуть…       Кируми наконец не выдерживает — и она покрывает липкими, текучими соками его руку, всю морщинистую от её телесной влаги. Девушка тяжело дышит, сжимает простыню из последних сил. Но Корекиë не останавливается.       — Стой, погоди, Киë, я уже...       Отдышавшись, он приступает вновь — и оргазм новыми волнами, одна за другой, накрывает Кируми с такой силой, что она прекращает сопротивляться.       — М-м-м, ты так прекрасна сейчас, ты бы видела себя...       — А-ах?..       С трудом держа глаза открытыми, она наконец видит Корекиë: он весь красный, дышит так же тяжело, как она, но с его лица не уходит довольная улыбка. Он ластится к ней, прижимается и, видимо, начинает остывать: тело Тоджо пропотело так сильно, что этого хватает, чтобы остудиться и прийти в себя.       Кажется, Кируми может успокоиться: наконец-то еë тело чувствует себя отдохнувшим. Но она кладëт голову на грудь Корекиë и тянет руку к его члену.       — Ты же ведь не закончил...       — Я не думаю, что тебе—       Стоит только коснуться его головки кончиками пальцев — как струя семени вырывается из крайней плоти, и белые капли падают ему на живот и грудь.       — Ки... Кируми... Т-тебе не стоило, правда. Я...       Она проводит рукой вдоль члена несколько раз, едва-едва сжимая, снова, и снова, и снова, сжимает всё сильнее — и его плоть, пульсируя, выделяет семя. Оно брызжет струя за струёй, а затем небольшим потоком течëт по самому члену и руке Кируми.       Тоджо поднимает голову: Шингуджи запрокидывает голову и стонет, цедит воздух сквозь зубы, жмурится и толкается бёдрами вдоль её ладони, ещё держащей его член. Когда Кируми отпускает его, она тянется к Корекиё и аккуратно целует в губы, искусанные до крови. Вкус горького эспрессо, вкус сладкого пломбира, вкус железа сливаются в их поцелуе.       — Мне кажется… Мне кажется, мы что-то забыли, — приходя в себя, интересуется Кируми, — тебе не кажется?..       — Думаешь?       Они поднимают глаза на стакан с десертом, одиноко стоящий на прикроватной тумбочке.       Есть ли разница между аффогато или глясе, когда оно полностью растаяло, и кофе с мороженым слились воедино?