Часть 13

Да ен смотрела на неподвижное тело брата и не чувствовала ничего, кроме оглушающей пустоты. Слёзы текли сами, руки дрожали, а мир вокруг словно исчез. Да Ён бросилась к нему и рухнула на колени рядом. Дрожащими руками она коснулась его лица, не сдерживая слёз. — Сухо… Сухо, пожалуйста… — голос ломался от рыданий. — Открой глаза… прошу тебя… Сухо, не смей меня оставлять… пожалуйста…

***

Через полчаса тишину у здания спортзала нарушил тихий шелест шин дорогих представительских седанов. Никакой полиции или скорой для Сухо никто из банды вызвать не успел — влиятельный отец Бом Сока узнал о случившемся раньше, чем информация успела выйти за пределы района. Двойные двери зала распахнулись, и внутрь уверенным шагом вошли трое мужчин в строгих, дорогих черных костюмах. Это были личные адвокаты семьи О. Они двигались быстро, цинично, с ледяным спокойствием профессионалов, которые привыкли заминать любые грязные преступления золотой молодежи. Сам Бом Сок сидел на полу ринга в паре метров от неподвижного Сухо, поджав колени к груди. Он был абсолютно сломлен, его взгляд застыл в одной точке, он никак не реагировал на окружающих, полностью уйдя в себя от пожирающей изнутри вины. Он даже не хотел, чтобы его отмазывали — его сознание просто отключилось. Главный адвокат с ледяным презрением окинул взглядом стонущего на полу Ён Бина и его второго дружка, который только пришел в себя. Двое последних парней из банды, испугавшись суровых людей в костюмах, как раз в панике ломанулись к запасному выходу из зала. — Зафиксируйте их лица, — сухо приказал адвокат своему помощнику, даже не повернув головы в их сторону. — Свидетельские показания переписать. О Бом Сока в отчетах не было. Всю вину за нападение и нанесение тяжких телесных повреждений Ан Сухо возложить на тех двоих, которые только что сбежали. Чон Ён Бин пойдет как соучастник. Адвокаты сработали идеально, имя сына депутата просто вычеркнули из дела, цинично перекинув всю уголовщину на последних выбежавших из зала парней, чьи семьи не имели ни денег, ни власти, чтобы защитить своих детей. Двое охранников грубо подхватили безжизненного, безмолвного Бом Сока под руки и выволокли его из зала, сажая на заднее сиденье тонированного авто. В богатом, огромном особняке семьи О ,стояла удушливая, мертвая тишина. Бом Сок сидел на коленях посреди роскошного кабинета своего приемного отца. Очки отлетели куда-то под массивный дубовый стол, одно стекло треснуло. Влиятельный депутат — мужчина с ледяным лицом и тяжелым взглядом — медленно вытащил из шлевок широкий кожаный ремень. Его руки не дрожали. Его волновала не жизнь покалеченного парня, а собственная репутация перед скорыми выборами. Он не хотел ломать Бом Сока окончательно, но его бешеная злость требовала выхода. — Ничтожество, — глухо процедил отец, делая шаг к сыну. — Я трачу миллионы, чтобы отмыть твое имя, а ты связываешься с уголовщиной в грязных спортзалах? Ты хоть понимаешь, что ты чуть не разрушил мою карьеру?! Первый удар ремня с присвистом рассек воздух и пришелся Бом Соку по спине. Парня швырнуло вперед, на дорогой ковер, но он даже не вскрикнул. Из носа потекла кровь, тело горело от дикой боли, но внутри... внутри было гораздо страшнее. В его ушах всё еще стоял тот самый глухой хруст его ботинка о висок Сухо. Отец наносил удар за ударом, жестоко и методично избивая сына, а Бом Сок лишь сильнее сворачивался калачиком, закрывая голову руками. Ему было плевать на побои. Его психика была уничтожена. Когда отец наконец остановился, тяжело дыша, он брезгливо швырнул ремень на стол и приказал охране: — Заприте его в комнате. Завтра утром он улетает из страны. Чтобы я больше не видел этого бракованного ублюдка в Корее. Бом Сока грубо утащили в его комнату и заперли на замок. Он остался один в темноте, раздавленный виной, зная, что его адвокаты чисты, а его единственный друг сейчас медленно умирает на больничной койке по его вине.

***

Стены больничного коридора казались Да Ён стерильно-белыми, почти прозрачными. Пахло спиртом, лекарствами и той самой удушливой, безнадежной тишиной, которая бывает только в отделениях реанимации. Час назад врач наконец вышел к ней. Он говорил долго, подбирая мягкие, но абсолютно пустые слова, из которых Да Ён отчетливо расслышала только одно: «Глубокая кома. Слишком сильные повреждения головного мозга. Прогнозы делать рано, всё зависит от его организма». Мир вокруг неё просто треснул и осыпался мелкими осколками. Сухо, её сильный, вечно уставший после ночных смен брат, который всегда закрывал её собой от любых проблем, сейчас лежал на кушетке, подключенный к аппарату искусственного дыхания. Его лицо было бледным, неузнаваемым, покрытым синяками и бинтами. Да Ён шла к выходу из больницы на автопилоте. На ней всё еще были те самые пижамные штаны и легкая футболка, которую ей в спешке разрешили прикрыть чьей-то старой больничной курткой. На ногах — жесткие казенные тапочки. Сентиментальная, хрупкая реальность, в которой она жила до этой субботы, была уничтожена. Осталась только глухая, разрывающая грудь боль. Она толкнула тяжелую стеклянную дверь и вышла на крыльцо больницы. Раннее утро только вступало в свои права. Город тонул в сером, холодном тумане. Да Ён сделала пару шагов вниз по бетонным ступеням, обхватив себя руками за плечи, чтобы унять крупную, непрекращающуюся дрожь. — Эй. Тихий, хриплый голос заставил её замереть. У подножия лестницы, прислонившись спиной к кованому забору, стоял Кан У Ен.