Провокация.

Ледяной ветер Снежной хлестал по лицу, забивая дыхание колючей крошкой. Шпили Заполярного дворца вонзались в больное, серое небо, но внизу, в лабиринте обледенелых руин старой обсерватории, бушевал свой, гораздо более концентрированный шторм — из ненависти, магии Бездны и холодного, расчетливого бешенства. Дотторе перекатился, чувствуя, как вонзаются в плечо осколки льда и камня. Воздух разрезало мерзкое, чавкающее хлюпанье — из портала, сотканного из тьмы и звездной пыли, выстрелило фиолетовое щупальце, толстое, словно питон, и усеянное мелкими, жадно пульсирующими присосками. Оно врезалось в то место, где он только что стоял, раздробив каменную плиту в труху. — Неплохая реакция, Доктор, — голос Кары, пропитанный ядом и скукой, эхом разнесся среди руин. — Для человека, который полжизни просидел в своей вонючей лаборатории, нюхая реактивы. Она стояла на уступе разрушенной колоннады, идеальная и чужеродная в этом хаосе. Платиновые волосы, собранные в строгий хвост, не трепал ветер — казалось, сама Бездна оберегает ее от прикосновений этого мира. Темный, безупречно скроенный костюм, подчеркивающий фигуру, был слегка припорошен снегом, а на губах играла тонкая, почти незаметная улыбка. Улыбка человека, который знает, что победит, просто потому что всегда побеждает. Дотторе медленно поднялся, игнорируя боль в плече. Маска-клюв, это атавистическое наследие чумных докторов, надежно скрывала его лицо. Винные глаза за прорезями были абсолютно спокойны. Не спокойствием мудреца, а спокойствием океана перед цунами. — Моя реакция, — его голос звучал ровно, почти механически, — результат точного расчета, а не жалких потуг угодить безмозглой силе, которую ты зовешь «Бездной». И я не «нюхал реактивы». Я синтезировал соединение, способное разъесть хитиновую броню твоих питомцев за 3.8 секунды. Хочешь проверить? Он выбросил вперед руку в черной перчатке. С кончиков пальцев сорвались три крошечные, почти невидимые колбы. Они ударились о камень у ног Кары и лопнули с тихим, стеклянным звоном. Мгновенно в воздухе распустилось облако едкого, изумрудно-зеленого газа, шипя и пожирая снег. Кара не дрогнула. Ее улыбка стала на миллиметр шире. Одно из щупалец, извиваясь, рванулось вперед, раскрылось подобием зонта и втянуло в себя все облако, сжавшись в тугой узел. Раздался мокрый, утробный звук, и щупальце выплюнуло в ближайший сугроб сгусток чистой, кристаллизовавшейся отравы, которая теперь была совершенно инертной. Снег вокруг сгустка окрасился в гнилостно-зеленый. — Впечатляет, — холодно констатировал Дотторе, и это было единственное признание, которое он мог ей дать. Его рука незаметно скользнула к поясу, где в специальном креплении висел шприц-пистолет с мутной, янтарной жидкостью. Его личная разработка. Нейротоксин, воздействующий на синапсы даже тех существ, чья нервная система была лишь условной метафорой. Испытано на себе, в малых дозах. Последствия — трое суток паралича левой руки и дикие галлюцинации. Но формула была верна. — А ты — нет, — бросила Кара, спрыгивая с уступа. Приземлилась она мягко, по-кошачьи, даже не потревожив наст. — Ты предсказуем, как и все ваше жалкое, богобоязненное сборище. Вся ваша «святая» организация — просто стадо баранов, ведомых истекающей любовью богиней. А ты — самый умный баран в стаде. Но все еще баран. Она медленно двинулась к нему, и каждое ее движение было наполнено грацией хищника. Сиреневые глаза смотрели с веселым, оскорбительным превосходством. Она видела его шприц-пистолет. Она знала про нейротоксин. И ей было плевать. — Ты тратишь свой гений на пластыри и микстуры для крестьян, — продолжала она, растягивая слова, словно смакуя их. — Исследуешь болезни, которые можно было бы превратить в оружие, и ищешь от них лекарства. Это... жалко. Твой разум — это скальпель, которым ты режешь хлеб. — Мой разум — это мое дело, — резко оборвал ее Дотторе. Ровный голос впервые дал трещину, сквозь которую пробилось глухое раздражение. — И я предпочитаю резать хлеб для голодных, чем, подобно тебе, вырезать узоры на чужих внутренностях ради забавы. Ты — не гений. Ты — мясник с претензией на искусство. Твоя жестокость — не инструмент, это твоя суть. Ты просто любишь это дерьмо. Кара остановилась в пяти шагах от него. Ее бровь изогнулась. Оскорбление достигло цели, но вместо гнева она, к удивлению Дотторе, тихо и хрипловато рассмеялась. — О, наконец-то, — промурлыкала она, и ее голос неуловимо изменился, став ниже, интимнее. — Из-под маски бездушного ученого показался человек. А я уж думала, у тебя там вместо члена пробирка с физраствором. Дотторе замер. Слова ударили наотмашь, пошлые и грязные, словно она плюнула ему в душу. Именно туда, куда она и целилась. В его, мать его, скрытые, подавленные, никому не нужные эмоции. Гнев — яркий, горячий, первобытный — захлестнул его с головой, смывая логику и холодный расчет. — Заткнись, — прошипел он, сжимая шприц-пистолет так, что побелели костяшки пальцев, скрытые перчаткой. — А что такое, Доктор? — Кара шагнула ближе, облизнув нижнюю губу. В ее сиреневых глазах плясали безумные огоньки. — Неужели я попала в точку? Действительно пробирка? Или просто давно не было повода достать инструмент из футляра? Все спасаешь человечество, забывая о потребностях собственной бренной плоти? Она зашла сбоку, и еще одно щупальце Бездны, тонкое и гибкое, выскользнуло из тени у ее ног. Оно не атаковало. Оно просто скользнуло по ее собственному бедру в откровенной, собственнической ласке. — Смотри, — сказала она, и ее голос сочился фальшивым сочувствием. — Моя сила может дать мне все, что я пожелаю. Даже удовольствие. А твоя? Только мозоли на руках от перегонного куба. Ты жалок в своем целибате. Наверное, даже кончаешь формулами. Дотторе сорвался. Это был не тактический маневр, не просчитанная атака. Это был бросок дикого зверя. Он забыл про шприц-пистолет, про магию, про все на свете. Он врезался в нее всем телом, сбивая с ног, впечатывая спиной в холодную, каменную стену руины. Маска-клюв оказалась в сантиметре от ее лица. Его руки, сжимавшие ее плечи, дрожали от едва сдерживаемой силы. — Я. Сказал. Заткнись, — прорычал он, и его голос, лишенный обычной монотонности, был страшен. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Твоя грязь пачкает все, к чему ты прикасаешься. Ты паразит, возомнивший себя вершиной эволюции. Каре было больно. Его пальцы, словно стальные клещи, впивались в плечи. Но улыбка не сошла с ее лица. Наоборот, она стала шире, обнажив идеально ровные зубы. Она добилась своего. Она вывела из себя самого невозмутимого из Предвестников. — Ого, — выдохнула она ему прямо в клюв маски, обдавая его лицо теплым дыханием. — А под халатом-то, оказывается, мужчина. Чувствуешь? — Она подалась бедрами вперед, вжимаясь в него. — Это адреналин. Это ненависть. Это единственное, что делает таких, как мы, живыми. Твое сострадание — мертво. Твоя помощь людям — ложь самому себе. А вот ЭТО, — она снова двинула бедрами, на этот раз более настойчиво, и в ее сиреневых глазах вспыхнул жестокий триумф, — это правда. Ты меня ненавидишь. И твой член, даже если он и есть, сейчас тверже всех твоих научных доказательств. Дотторе смотрел на нее, и мир вокруг сузился до ее зрачков, до ее губ, до гнилой, завораживающей глубины Бездны в ее глазах. Он ненавидел ее. Всей душой, всем своим существом. За каждую загубленную жизнь, за каждое слово, за этот смех, за это тело, которое она использовала как очередной инструмент пытки. Его разум кричал, что это ловушка, что она манипулирует, что это очередной ее трюк. Но ненависть, которую она в нем разожгла, требовала не слов. Не убийства. Убить ее сейчас — значило бы признать, что она победила, что она смогла пробить его защиту. Нужно было другое. Нужно было раздавить ее. Не магией. Не логикой. Так, как она сама того — сама того не понимая — просила. — Ты хочешь увидеть, есть ли у меня член? — прошептал Дотторе, и его голос, охрипший от бешенства, был самим обещанием насилия. — Ты хочешь почувствовать, на что способна моя «бренная плоть», когда ее не сковывает этика? Что ж. Он резко дернул правой рукой.  И швырнул перчатку в снег. Обнажилась кисть — бледная, с сеткой старых, белых шрамов и свежих химических ожогов. Живая карта его работы. Без перчатки она выглядела странно уязвимой и еще более пугающей. Он не стал снимать маску. Маска была его броней. Но руки... руки ему были нужны. Кара на мгновение замерла, увидев эти шрамы. В ее глазах мелькнуло что-то — не жалость, нет, скорее хищный, исследовательский интерес. Она увидела не слабость. Она увидела еще одно доказательство его фанатизма. И это завело ее еще больше. — Сними вторую, — приказала она сиплым голосом. — Я хочу чувствовать твои руки на своей шее. Это не было просьбой. Это была команда. И впервые за все время их противостояния Дотторе подчинился. Он стянул зубами вторую перчатку и отбросил ее в сторону. Теперь его руки, покрытые шрамами, дрожали не от слабости, а от концентрированной, готовой выплеснуться ярости. Он схватил ее за горло, не лаская, а именно схватил, фиксируя, перекрывая доступ воздуха ровно на ту грань, за которой начинается паника. — Скажи, если я делаю что-то не по твоему сценарию, — прошипел он. В ответ Кара рассмеялась — сдавленным, глухим смехом — и, вцепившись ногтями в его запястья, с силой притянула его к себе, впиваясь поцелуем в твердый клюв маски. Это был не поцелуй, а укус. Попытка пробиться сквозь преграду. Ее колено резко ударило его по бедру, раздвигая его ноги, заставляя потерять равновесие. Дальше не было ни слов, ни связных мыслей. Была свалка. Две фигуры в черном и белом, рыча, катались по битому камню и снегу, сдирая друг с друга одежду. Это не было похоже на страсть. Это была драка, перенесенная в другую плоскость. Удары перешли в грубые, собственнические захваты. Оскорбления — в шипение и стоны, полные боли и яростного удовлетворения. Дотторе сорвал с нее пиджак, оторвав рукав. Пуговицы брызнули в стороны. Кара в ответ рванула застежку его белого мехового плаща, заставляя того упасть на камни грязной, смятой кучей. Ее ногти оставили четыре глубокие царапины на его шее, над воротником рубашки. Его рука, затянутая в остатки рубашки, грубо сжала ее грудь, без тени ласки, просто доказывая свою власть над этим телом. Когда он, наконец, резким, одним движением, сорвал с нее брюки, Кара выгнулась дугой, и из ее горла вырвался звук, средний между стоном боли и торжествующим воплем. Она вцепилась в его волосы, собранные в хвост, намотала их на кулак и рванула на себя, заставляя его зашипеть. — Давай! — выплюнула она ему в лицо, глядя в винные глаза через прорези маски. — Покажи мне, на что способна эта «помощь людям»! Вколи мне свой нейротоксин, трахни меня до полусмерти, сделай хоть что-нибудь, что не будет просчитано твоим сраным мозгом на десять шагов вперед! И Дотторе сделал. Он вошел в нее резко, одним грубым, рваным толчком. Без подготовки, без нежности. Это было наказание. Наказание за каждое ее слово. Кара вскрикнула, и ее тело на мгновение напряглось до предела, а затем обмякло, принимая его. Ее глаза, полные безумного торжества, не отпускали его взгляда. — ...Мелочь, — прохрипела она, облизывая пересохшие губы, и ее внутренние мышцы нарочно, сжались вокруг него, вырывая из его горла глухой стон. — Я думала, Второй Предвестник... будет покрупнее. — Я думал, шлюха Бездны будет... поуже, — прорычал он в ответ и начал двигаться. Это был грубый, животный ритм. Никакой романтики. Никакой нежности. Только ненависть, выплеснутая в физической близости. Каждый толчок был ударом. Каждый стон — оскорблением. Снег под ними таял от жара их тел, превращаясь в холодную, грязную лужу, пропитывающую остатки одежды. Осколки льда и камня впивались в спину Дотторе, но он не чувствовал боли. Кара, царапая его плечи и спину, оставляя на бледной коже кровавые борозды, чувствовала лишь экстаз от того, что ей удалось сломать этого идеального, бесчувственного героя. — Ну же... — шептала она, задыхаясь, двигаясь с ним в одном, диком ритме. — Глубже... Сильнее... Разведи меня, как одну из своих вонючих формул... Докажи, что ты не импотент... Что можешь кончить... БЕЗ разрешения своей сраной Царицы! — Она... тут ни при чем! — Дотторе почти кричал, теряя остатки контроля. Его мир сузился до этой женщины, до ее запаха, до ее грязных слов, до этой безумной, всепоглощающей ненависти-страсти. Он одной рукой сдавил ее горло, заставляя замолчать, а второй держал за бедро, оставляя синяки. Финал был быстрым и сокрушительным. Их накрыло одновременно, волной, смывшей и мысли, и ненависть, оставив лишь опустошающее, животное наслаждение. Дотторе рухнул на нее, придавив своим весом к холодной земле. Его дыхание, частое и рваное, вырывалось из-под маски облачками пара. Кара, разжав пальцы, наконец, выпустила его волосы. Ее глаза, устремленные в серое небо, медленно теряли безумный блеск, становясь просто уставшими и почти спокойными. Несколько долгих, бесконечных минут они лежали в тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра. Их тела, минуту назад сплетенные в ненависти, теперь казались двумя выброшенными на берег рыбами. Дотторе медленно, с трудом оторвался от нее и сел. Его белая рубашка была разорвана и испачкана кровью — и его, и ее. С волос сбился хвост, и длинные голубые пряди липли к потному лбу и шее. Он смотрел на свои руки — руки в шрамах, которые только что сжимали ее горло и бедра. Руки, которые создавали лекарства и держали оружие. Кара даже не пошевелилась, чтобы прикрыться. Она лежала, раскинувшись на обломках, словно королева после битвы, которую она — по ее собственному счету — выиграла. Ее идеальная прическа была уничтожена, на коже расцветали синяки, а в уголке разбитой губы запеклась кровь. — Ну вот, — произнесла она лениво, повернув голову и глядя на него с прежней, непотопляемой насмешкой. Ее голос был хриплым после всего. — Оказывается, и ты можешь быть грязным, Доктор. Не такой уж ты и святой. Не такой уж и герой. Дотторе не ответил. Он нашел взглядом свой шприц-пистолет, валяющийся в снегу неподалеку. Можно было дотянуться. Сделать один укол. И все закончить. Нейротоксин подействует мгновенно, даже ее магия Бездны не успеет среагировать на уже введенное вещество. Он посмотрел на Кару. Она смотрела на него, и в ее сиреневых глазах не было страха. Только холодное, спокойное знание. «Ты не выстрелишь. Ты только что кончил в меня. Ты, мать твою, не сможешь». И она была права. Дотторе медленно встал. Поднял с земли свой грязный, припорошенный снегом плащ, накинул на плечи. Нашел одну перчатку, вторую. Надел. Боль в спине, в расцарапанной шее, в саднящих мышцах была реальной, отрезвляющей. Он поднял шприц-пистолет, убрал в крепление на поясе. — Я ненавижу тебя, — сказал он, и его голос снова обрел ровность, но теперь в нем звенела какая-то новая, надломленная нота. — Я ненавижу тебя еще больше, чем час назад. И я сделаю все, чтобы остановить тебя. Не потому, что я герой. А потому что то, что ты творишь, — мерзость. А то, что произошло здесь... — он запнулся, подбирая слово, — ...это всего лишь еще одна разновидность мерзости. Которая ничего не значит. Он повернулся и, не прощаясь, пошел прочь, проваливаясь ботинками в глубокий снег. Спина была прямая, шаг — твердым. Фигура в белом плаще быстро растворялась в пелене метели. Кара проводила его взглядом. Она медленно села, поморщившись от боли внизу живота. Ее тело ныло, на коже отпечатались его пальцы. Она потрогала разбитую губу, посмотрела на кровь на своих пальцах. И улыбнулась. Не веселой, не злой, а странной, задумчивой улыбкой, которую никто в Ордене Бездны никогда не видел. — Ничего не значит? — прошептала она в пустоту. — Как знать, Доктор. Как знать. Она подняла с камня длинную, светло-голубую прядь, которую вырвала из его хвоста. Покрутила ее в пальцах, и та засветилась мягким, фиолетовым светом Бездны, а затем исчезла, сохраненная в личном, карманном измерении. На память. Или для дела. Кара никогда ничего не делала просто так, и эта близость, эта грязь, эта ненависть — все это было лишь еще одним ходом в очень, очень длинной партии.