Часть 1

Махито выставляет ладони, позволяя Джунпею упасть в его объятия – это такое эстетическое удовольствие – наблюдение за поверженными, и ничего в этом мире не сравнится с этим прискорбным чувством, проходящим сквозь естество. Пронизывающим – эти садистские наклонности были у него с рождения – это сама его суть, а может быть он просто мазохист: нравится наблюдать свои же страдания, отражая на них реальность. Поломанная кукла – чужие ладони льнут к нему, обрамляя его изуродованное шрамами тело – негоже проклятиям иметь человеческий облик. Проклятия не опустятся до этого – люди ничтожны, люди создали их, возводя в культ свои грехи, но Махито опускается, делает вид человека, чтобы расположить к себе, чтобы подмять под себя, чтобы главенствовать – это ехидство, эта чернота в груди разрушает, вынуждая отплевываться проклятой энергией оставаясь наедине с собой, потому что не в правах проклятия тягаться с людскими чувствами, негоже проклятиям быть с людьми. Махито не желает, совершенно точно не желает этого, но отрицание разрушает вдвойне, когда он чувствует на себе чужие обмякшие ладони и обжигающие тело слезы, когда он спрашивает себя «зачем?», принимая тепло Йошино. Он слушает чужое «зачем?» – вымученное, оно тихо звучит, распространяется по этому воздуху, и Махито продолжает, вдыхая разрушающий его кислород, который он разделяет с человеком, над которым продолжает измываться. Нет смысла отрицать свою сущность – так ты только повергнешь себя в отчаяние, но Махито некуда девать эту неприязнь к себе, как и ко всем окружающим его людям – ведь он сам состоит из частиц людей, и он от этого разрывается, ему просто необходимо это на кого-то обрушить, и этим кем-то в очередной раз оказывается Джунпей. Как глупо и как наивно, будто это может его спасти, но привязанность, какой бы она ни была, способна проклясть проклятие, разве не иронично? Махито хочет избавиться от этого, избавиться от Йошино, избавиться от себя, но не может сделать этого, потому что начинать надо с первого, иначе кто-то из них останется в живых потом, а это просто недопустимо, когда они почти что единое. Невозможно даровать добро, когда ты состоишь из зла, когда зло сочится из тебя, и сколько не отрицай это – оно неизменно. Неизменно чужое тихое дыхание и его сшитые неотесанными штрихами конечности – эти шрамы, напоминающие о его сущности. Он по-другому не может – не может жить по-человечески, не может видеть взаимность, потому что его чувства не тождественны людским, на них никто не вправе ответить, даже он сам. Он требует неосуществимого, заставляя страдать он хочет получить что-то, что смогло бы заполнить пустоту где-то там, где у людей находится сердце или же мозг, но это невозможно, потому что пустота естественна и постоянна – она его неотъемлемая часть, и она всегда будет там. Непоколебимое уныние в глазах человека напротив проклинает его – он не видит разочарования, нет, он видит желание безвозвратно исчезнуть, пелена жизни скрывается под жаждой самоубийства. Махито хотел бы, чтобы всё было иначе, как-нибудь вывернуто, чтобы по-другому, пусть сама планета, мать его, перевернется, пусть он получит возможность нагнуть, прогнуть под себя этот мир. О человек, чьи глаза как морские глубины, чей голос как тающий лед, посодействуешь ли ты мне в этом? Быть может, нам повезет.