Глава 6. Не приказ

Драко посмотрел. Не на Тео, не на дверь сторожевой будки, не на белый свет, который вытекал из-под неё тонкой больничной полосой. На Гермиону. И это было хуже, чем если бы он бросился сразу. Она видела, как команда входит в него не красивой вспышкой, не театральным проклятием, а телом. Сначала изменились глаза: зрачки сузились, взгляд стал слишком прямым, почти пустым, будто в нём оставили только одну задачу. Потом сбилось дыхание — короткий, рваный вдох, пауза, больное расширение грудной клетки. Потом руки. Пальцы в крови сжались на железе ворот так сильно, что металл под ними начал сереть и расходиться тонкими трещинами. Белый свет в будке горел ровно. Послушно. Гермиона ненавидела это слово. — Драко, — сказал Тео. Малфой не ответил. Он смотрел на Гермиону так, будто вся остальная сцена перестала существовать: связанный человек на мокром камне, кровь, сломанная рука, утренний холод, Тео между ними, раскрытые ворота, поместье за спиной. Всё это стало фоном. А она — точкой, в которую его заставили смотреть. — Драко, на меня, — повторил Тео уже жёстче. — Заткнись, — сказал Малфой. Голос был тихий. Плохой. Не сорванный, не истеричный, а собранный настолько, что от него стало холоднее, чем от света под дверью. Тео не отступил. — Это запись. Не она. — Я знаю. — Тогда смотри на меня. — Я сказал, заткнись. Гермиона не двигалась. Палочка была в руке, но она не поднимала её. Слишком много вариантов могли стать ошибкой. Оглушить Драко — получить откат по рунам. Заговорить — усилить команду. Молчать — оставить его один на один с голосом, который звучал как её собственный. Из будки снова донеслось: — Посмотри на меня. Драко дёрнулся. Не вперёд. Внутрь себя. Его плечи подались, будто кто-то невидимый дёрнул за крючья, вшитые под кожу. Руны вспыхнули по шее, поползли к челюсти. Гермиона увидела, как одна тонкая линия прошла под ухом и погасла у края волос, оставив после себя серый след. — Тео, выключи это, — сказала она. Тео бросил на неё короткий взгляд. — Я пытаюсь. — Пытайся лучше. — Какая, блядь, полезная инструкция. Он ударил по замку будки ещё одним заклинанием, на этот раз не взрывным, а режущим. Белый свет внутри вздулся, как мокрая ткань под кипятком, но дверь не поддалась. Только из щели пахнуло сильнее: чистящими чарами, сухим металлом, больничной стерильностью. Малфой сделал шаг к Гермионе. Тео тут же оказался перед ним. — Нет, — сказал Нотт. Драко остановился почти вплотную. Они были одного поля, одной старой, грязной связи, и Гермиона увидела это не умом, а телом. Тео стоял так, будто уже знал, куда Малфой ударит. Драко смотрел на него так, будто ненавидел за это знание сильнее, чем за сопротивление. — Уйди, — сказал Драко. — Нет. — Тео. Вот это было опасно. Не «Нотт». Не фамилия, которой можно резать. Имя. Низко, с усилием, почти сквозь зубы. Тео не дрогнул, но Гермиона увидела, как у него сжалась рука на палочке. — Я здесь, — ответил он. — Я не хочу, чтобы ты был здесь. — Знаю. — Тогда уйди. — Нет. Драко усмехнулся. — Всё ещё любишь смотреть? Тео побледнел. Гермиона почувствовала, как фраза ударила между ними, как железный предмет, брошенный на плитку. Не просто оскорбление. Не просто попытка ранить. Это было что-то из Брута. Из тех комнат, где один стоял, другой был зафиксирован, а третий называл это наблюдением. — Не сейчас, — сказал Тео. — А когда? — Драко наклонился ближе. — Когда я снова буду достаточно тихим, чтобы тебе было удобно меня спасать? — Когда ты перестанешь пытаться добраться до неё через меня. — Я не пытаюсь. — Врёшь. Драко ударил. Не в лицо. В плечо. Быстро, резко, без размаха. Тео отшатнулся, но не упал. Удар был не таким, как в кабинете. Не униженным. Не вспышкой. Рабочим. Убрать препятствие. Гермиона подняла палочку. — Малфой. Он повернул голову к ней. И она поняла, что совершила ещё одну ошибку. Его взгляд стал живее. Не мягче — именно живее. Как будто её голос дал ему не команду, а направление. — Не называй меня так, если хочешь, чтобы я оставался на месте, — сказал он. Тео резко повернул голову к ней. — Грейнджер, молчи. — Да идите вы оба. — Не геройствуй. — Я не геройствую, Нотт. Я стою у ворот с кристаллом, за которым пришёл санитарный ублюдок, и с человеком, которого сейчас рвёт на части из-за моего голоса. Мне как-то неудобно тихо постоять в углу. — Угол сейчас был бы неплохим вариантом, — сказал Тео. — Поздно. Драко рассмеялся. Коротко. Хрипло. Сломанно. — Вот это мне в тебе и нравилось. Гермиона замерла. Тео тоже. Слова вышли до того, как Драко успел их остановить. Он понял это сразу. Лицо стало злее, жёстче, почти грязнее от собственной уязвимости. — Не смотри так, — сказал он Гермионе. — Как? — Как будто нашла ещё одну улику. Она сделала шаг вперёд. — Это ты сказал. — Я много чего говорю, когда меня ебёт собственная нервная система. — Тогда скажи точнее. — Не заставляй меня. — Я не заставляю. — Твой голос заставляет. Фраза упала между ними. Тео тихо выругался. В будке что-то щёлкнуло. Запись зашипела, оборвалась, потом снова включилась, уже с помехами: — Остановись… посмотри… остановись… Слова накладывались друг на друга, теряли смысл, но от этого становились хуже. Не фразы — куски. Обрывки её голоса, вставленные в чужую систему. Драко зажал уши руками. Поздно. Команда была не снаружи. Он согнулся, резко, почти до колен, и Гермиона увидела, как по его спине под рубашкой прошла волна серого света. Не ровная. Судорожная. Как если бы руны тянулись друг к другу под кожей и не могли найти правильный путь. — В дом, — сказал Тео. — Он не дойдёт, — ответила Гермиона. — Дойдёт, если ты не будешь говорить. — Тогда веди. Тео подошёл к Драко сбоку, оставляя между ними воздух, чтобы не схватить его без разрешения. — Я трону тебя. — Нет. — Драко. — Не трогай. — Хорошо. Тогда сам. До лестницы. Десять шагов. — Не считай. — Девять. — Нотт… — Восемь. Драко поднял голову. Взгляд был бешеный. Но он сделал шаг. Один. Потом второй. Гермиона шла сзади молча. И это молчание стало почти физическим усилием. Она привыкла действовать словом: спорить, приказывать, доказывать, резать аргументом там, где другие давили силой. Сейчас слово было оружием не в её руке, а в чужой ране. У ворот остался связанный нападавший. Тео успел наложить на него ещё один контур, грубый, но рабочий. Тот лежал на боку, хрипел, кровь шла из разбитого рта на мокрый камень. Гермиона заставила себя не смотреть долго. Не потому что жалко. Потому что если смотреть долго, придётся признать: часть её всё ещё была рада, что он больше не может к ней прикоснуться. Это было отвратительно. И честно. Малфой дошёл до ступеней. На третьей его повело. Тео дёрнулся, но снова остановился. Не тронул. Драко ухватился за перила сам, так резко, что старый металл застонал под ладонью. — Сам, — сказал он сквозь зубы. — Да, — тихо ответил Тео. — Сам. Гермиона молчала. Они вошли в дом через боковую дверь, не через парадный вход. Мэнор встретил их холодом и темнотой. Внутри пахло воском, старым камнем, дорогой пылью и чем-то лекарственным — не таким резким, как в лечебнице, но знакомым. Стабилизирующие зелья. Мази от ожогов. Травы, которыми маскируют боль, чтобы она не мешала ходить прямо. Драко остановился в коридоре. — Не сюда, — сказал Тео. — Мне всё равно. — Не в холл. Там портреты. — Пусть смотрят. — Нет. — Они и так смотрели всю жизнь. — Не сегодня. Драко резко повернулся к нему. — Ты заебал решать, кто будет на меня смотреть. Тео замолчал. Гермиона поняла, что это опять Брут. Всё было Брутом. Даже коридор Малфой-мэнора. Даже портреты на стенах. Даже старые фамильные ковры, которые глушили шаги так же хорошо, как панели в аудиокомнате. — Где безопасно? — спросила Гермиона тихо. Драко вздрогнул от её голоса, но не сорвался. Тео ответил вместо него: — Восточная гостиная. Там нет портретов. И толстые стены. — Идём туда. Драко засмеялся. — Опять. Гермиона поняла не сразу. Потом поняла. Идём. Ещё одна обычная фраза, похожая на приказ. — Прости, — сказала она. Он резко поднял глаза. — Не надо. — Что? — Не извиняйся так. Не делай голос мягче. От этого хуже. Ей стало почти физически дурно. — Тогда как мне говорить? — Никак. — Не получится. — Тогда грубо. Тео посмотрел на Драко. — Что? Драко не отвёл взгляда от Гермионы. — Пусть говорит грубо. Пусть злится. Пусть смотрит так, будто хочет врезать мне, а не спасти. С этим легче. — Почему? — спросила Гермиона. — Потому что это похоже на тебя, а не на запись. Она кивнула. Медленно. Поняла не до конца, но достаточно. — Тогда двигайся, Малфой, — сказала она сухо. — Ты весь в крови, у тебя руны светятся как хренова рождественская гирлянда, а на улице лежит человек, которого ты почти забил до смерти. У меня нет настроения стоять в коридоре и любоваться семейной недвижимостью. Драко посмотрел на неё. И впервые за всё утро почти улыбнулся. Не радостно. Не красиво. Просто в лице появилось что-то человеческое. — Вот так, — сказал он. — Лучше. Тео выдохнул. — Вы оба больные. — Ты тоже, — ответила Гермиона. — Да, но я хотя бы стараюсь не делать из этого семейный стиль. — Поздно, Нотт, — сказал Драко. — Ты уже в доме. Восточная гостиная оказалась не гостиной, а комнатой, куда давно перестали приглашать гостей. Тяжёлые шторы были задёрнуты, камин холодный, мебель накрыта серыми чехлами. На полу лежал старый ковёр, тёмный, почти чёрный, с узором, который в слабом свете походил на застывшие ветки. Портретов действительно не было. Только зеркало у дальней стены, завешенное тканью. Драко вошёл первым, но остановился посреди комнаты, как будто не знал, что делать дальше. Руны всё ещё горели. Гермиона видела их через разорванную рубашку: серые линии на груди, шее, предплечьях. Они не были красивыми. Не были эстетичной магической вязью. Это были следы вмешательства. В некоторых местах кожа вокруг них была грубее, плотнее, как после ожога. В других — тонкая, почти прозрачная, будто её слишком часто лечили насильно и неправильно. На руках у него была кровь. Чужая. Его собственная. Смешанная. Тео закрыл дверь и наложил на неё три заклинания подряд. — Нападавший? — спросила Гермиона. — Связан, — ответил Тео. — Пять минут у нас есть. Может, семь, если он не сдохнет и не сработает посмертный контур. — У него может быть посмертный контур? — После сегодняшнего я допускаю вообще всё. — Великолепно. Драко резко сказал: — Не говорите о нём. Тео повернулся к нему. — О ком? — О нём. О том, кто лежит у ворот. — Он важен. — Нет. — Драко. — Он трогал её. Гермиона сжала пальцы. — Я здесь. Драко повернул голову. — Я вижу. — Тогда смотри на меня, когда говоришь, будто меня нет. Это было рискованно. Она поняла по лицу Тео. Но Драко не сорвался. Наоборот. Он посмотрел. Прямо. И воздух снова стал плотным. Не от команды. От них. От крови, адреналина, усталости, злости, страха, от того, что несколько минут назад он почти убил человека у неё на глазах, а теперь стоял в своей гостиной с раскрытой грудью и пытался не отреагировать на её голос как на поводок. — Не делай этого, — сказал он. — Чего? — Не заставляй меня смотреть, если сама не знаешь, зачем. Гермиона почувствовала, как злость поднимается горячо, быстро, спасительно. — Ты сейчас серьёзно? После всего ты ещё будешь объяснять мне, как смотреть? — Да. — Пошёл ты. — Лучше. — Я не подбираю тон под твою сломанную систему. — Подбираешь. Просто злишься из-за этого. Она шагнула к нему. Тео тихо сказал от двери: — Грейнджер. — Нет. Драко не двигался. — Ты думаешь, я боюсь тебя? — спросила она. — Да. — Правильно. Боюсь. Он замер. Она сказала это без стыда, потому что стыд был бы ложью. Она боялась. Боялась его силы, срыва, того, как быстро его защита превращалась в калечащее насилие. Боялась своего голоса рядом с ним. Боялась того, что он смотрит на неё, а ей не хочется сразу отступить. — Но я не собираюсь из-за этого делать вид, что меня здесь нет, — сказала Гермиона. — И не собираюсь смотреть в пол, чтобы тебе было удобнее не решать, кто ты сейчас — человек или протокол. Драко медленно выдохнул. — Грязно бьёшь. — Учусь у лучших. — У меня? — Не льсти себе. Он усмехнулся. И это было совсем не вовремя. Именно поэтому сработало. В комнате стало тише. Тео стоял у двери и смотрел на них с таким лицом, будто уже понял, куда всё идёт, и ненавидит это сильнее, чем они оба. Но не вмешивается. Пока. Драко сделал шаг к Гермионе. — Ты должна уйти. — Опять? — Да. — Нет. — Я не спрашиваю. — А я не слушаю. — Грейнджер. — Малфой. — Я сейчас плохо понимаю границы. — Тогда я буду говорить. — Твой голос… — Грубо. Помню. Он остановился так близко, что она почувствовала запах крови на нём. Кровь, холодный воздух, пот, горькое зелье, что-то мыльное после душа и под этим — его кожа. В этом не было ничего красивого. Это было слишком живое. Слишком настоящее. От этого хотелось отступить. Она не отступила. — Скажи, чтобы я отошёл, — произнёс он. — Нет. — Почему? — Потому что ты сам знаешь, что должен отойти. Его глаза сузились. — Сука. — Да, возможно. Но ты всё равно знаешь. Руны на его груди вспыхнули. Он резко отвернулся, провёл рукой по лицу и только сейчас, кажется, заметил кровь на пальцах. Посмотрел на неё так, будто увидел не кровь, а доказательство. — Я бы убил его. — Знаю. — Если бы ты не сказала… Он оборвал себя. Остановись. Слово повисло без звука. Гермиона почувствовала, как у неё снова пересохло во рту. — Я не должна была. — Нет. Слишком быстро. Слишком честно. — Я не должна была использовать это слово, — сказала она. — Не должна была. — Но если бы я не сказала… — Я знаю. — Тогда что мне надо было делать? — Откуда мне знать? — Драко резко повернулся к ней. — Ты думаешь, у меня есть инструкция, как не быть тем, чем меня сделали? У них были инструкции. У меня нет. Тео тихо сказал: — Сейчас не время. Драко даже не посмотрел на него. — А когда время, Тео? Когда я снова буду тихий и аккуратный? Когда смогу сидеть, пить чай и рассказывать Грейнджер, как правильно обходить мои ебаные повреждения? — Когда ты перестанешь кровить на ковёр. — Ковёр переживёт. — Ты — не факт. Гермиона опустила взгляд. Костяшки на руке Драко были разбиты. Кожа на двух пальцах содрана, один сустав уже распухал. Чужая кровь забилась под ногти. Он всё ещё держал руку так, будто готов был ударить снова, хотя рядом не было угрозы. — Дай руку, — сказала она. Он посмотрел на неё. — Нет. — Это не просьба. Руны вспыхнули. Гермиона тут же поправилась, почти сквозь зубы: — Это не команда. Это практическое предложение, потому что ты сейчас стоишь и делаешь вид, что кровь сама исчезнет из вежливости. Драко медленно усмехнулся. — Ты всё ещё не умеешь быть мягкой. — Ты сам сказал, что мягко хуже. — Сказал. — Тогда дай руку, Малфой, пока я не решила, что ты не только нестабильный, но ещё и тупой. Тео тихо хмыкнул. Драко протянул руку. Не сразу. С усилием. Гермиона достала из внутреннего кармана флакон заживляющего состава. Руки у неё тоже были повреждены: ладонь содрана, кожа горела от гравия, под ногтями грязь. Но она взяла его пальцы осторожно. Драко вздрогнул от прикосновения. Не от боли. И это заметили все трое. — Блядь, — сказал он. — Я могу не трогать, — сказала Гермиона. — Не можешь. — Могу. — Тогда не хочу, чтобы могла. Тео закрыл глаза. — Драко. — Что? — Малфой посмотрел на него зло. — Слишком честно? — Слишком сейчас. — Сейчас у нас всё слишком. Гермиона держала его руку и чувствовала, как под кожей у него дрожит напряжение. Не романтично. Неприятно. Как у человека после драки, приступа и почти срыва одновременно. Она капнула гель на костяшки. Драко сжал зубы, но руку не убрал. — Больно? — спросила она. — Да. — Хорошо. Он резко посмотрел на неё. — Что? — Хорошо, что больно. Значит, чувствуешь. В его взгляде что-то изменилось. Тео напрягся. Поздно. Драко перехватил её запястье другой рукой и притянул ближе. Не до боли, но резко. Гель упал на ковёр. Гермиона не вскрикнула. Только ударилась ладонью о его грудь, туда, где под кожей горели руны. Он вздрогнул сильнее, чем от зелья. Она почувствовала это ладонью. Жар рун. Неровную кожу. Быстрый пульс. — Убери руку, — сказал он. — Ты сам меня притянул. — Убери. — Отпусти запястье. Он не отпустил. Она подняла глаза. — Малфой. — Не говори так. — Как? — Будто можешь выбирать, кто я. Гермиона почувствовала, как злость и страх снова смешиваются в одну плотную, горячую массу. — Я не выбираю, кто ты. Я выбираю, что делать, когда ты держишь меня. — И что ты делаешь? — Пока думаю, ударить тебя коленом или дать тебе шанс вспомнить, что у тебя есть мозг. Его губы дрогнули. — И? — Мозг проигрывает. Он отпустил её мгновенно. Почти зло. — Довольна? — Нет. — Ты часто это говоришь. — Ты часто даёшь повод. Он отвернулся, но она успела увидеть выражение на его лице. Желание. Не красивое. Не мягкое. Не то, о котором пишут в милых сценах после спасения. Грязное, злое, перепуганное желание человека, который сам не знает, где оно начинается: в нём, в рунах, в её голосе, в крови на руках, в страхе потерять контроль. И именно потому оно было страшнее любой прямой угрозы. Гермиона поняла, что тоже не может притвориться. Её тело реагировало. На адреналин. На близость. На его руку на запястье. На то, как он остановился, когда она потребовала. На то, как страшно было видеть его над нападавшим, и как мерзко — признавать, что часть этого ужаса была связана не только с отвращением. Она ненавидела себя за это. Почти так же сильно, как систему, которая заставила её сомневаться: что из всего этого настоящее. — Я уйду, — сказал Тео. Гермиона резко повернулась к нему. — Что? — Нет, — сказал Драко одновременно. Тео посмотрел на них обоих. — Именно поэтому. — Ты не уйдёшь, — сказал Драко. — Я буду за дверью. — Нет. — Драко. — Я сказал нет. — И это была команда? Малфой замер. Фраза попала жестоко. Гермиона увидела, как у него в лице мелькнуло почти отвращение к себе. — Тео, — сказала она резко. — Что? — Нотт посмотрел на неё. — Ему нельзя делать вид, что это не власть, когда он требует, чтобы я остался. — А тебе нельзя тыкать в это, когда его и так трясёт. — Поздравляю, Грейнджер. Ты начала модерировать наши травмы. Добро пожаловать в самую мерзкую часть знакомства. — Пошёл ты. — Уже собирался. Он направился к двери. Драко сделал шаг. — Тео. Нотт остановился, но не повернулся сразу. — Я буду за дверью, — повторил он. — Дверь не запираю. Если кто-то из вас скажет “хватит”, я войду. Если услышу код, войду. Если услышу, что кто-то перестал быть собой, войду. — Какой заботливый надзор, — сказал Драко. — Да. Меня учили. Тишина стала неприятной. Тео всё-таки повернулся. В его лице не было иронии. — Я не оставляю тебя одного с ней, потому что мне всё равно. Я выхожу, потому что если останусь, ты будешь выбирать не между собой и командой, а между мной, ей и своим страхом быть увиденным. Сегодня ты это не выдержишь. Драко смотрел на него долго. — А она выдержит? Тео перевёл взгляд на Гермиону. — Она сама ответит. Гермиона почувствовала, как оба смотрят на неё. Впервые за всё это утро выбор действительно положили перед ней, а не рядом с ней. Не красиво. Не безопасно. Но честно. — Я останусь, — сказала она. Драко закрыл глаза. Тео не изменился лицом. — Ты уверена? — спросил Нотт. — Нет. — Хороший ответ. — Я не остаюсь, потому что мне не страшно. Мне страшно. Я остаюсь, потому что если уйду сейчас, мы все сделаем вид, что между мной и ним ничего не произошло. А оно произошло. Уже. До этой комнаты. Драко открыл глаза. Гермиона посмотрела на него. — И если ты сейчас хотя бы раз решишь за меня, Малфой, я уйду. Если схватишь и не отпустишь, когда я скажу, — уйду. Если начнёшь доказывать, что ты опаснее, чем я понимаю, — уйду. Если услышишь команду вместо меня — остановишься сам или скажешь. Я не буду угадывать. — А если не смогу? — Тогда Тео войдёт. Драко усмехнулся. — Как романтично. — Тут ничего романтичного нет. — Есть. — Нет. Он шагнул ближе. Медленно. Не как у ворот. Не как к нападавшему. Сейчас каждое движение было проверкой. — Есть, Грейнджер. Просто оно грязное, больное и такое, что нормальные люди потом моют руки и делают вид, что им показалось. — Мы не нормальные люди. — Уже заметила? — Сильно. Тео открыл дверь. Перед тем как выйти, он сказал: — Не используйте “остановись”. Ни в каком смысле. Гермиона кивнула. Драко не ответил. Дверь закрылась не до конца. Осталась узкая щель. Гермиона услышала, как Тео встал снаружи. Не ушёл. Просто стал невидимым свидетелем их решения, и от этого комната стала ещё теснее. Драко стоял в двух шагах от неё. — Ты можешь ещё уйти, — сказал он. — Знаю. — Это не проверка. — Знаю. — Я хочу тебя. Слова вышли грубо. Почти некрасиво. Без обхода. Гермиона почувствовала, как у неё напрягся живот. — Это ты или протокол? Он усмехнулся. — Вот вопрос, который может убить любой настрой. — Ответь. — Не знаю. Она не ожидала честности такой быстро. — Тогда почему я должна оставаться? — Не должна. — Малфой. — Потому что я не знаю, где заканчивается протокол. Но я знаю, что ненавижу, когда ты молчишь, потому что боишься меня. Знаю, что хочу, чтобы ты смотрела на меня не как на файл. Знаю, что когда тот ублюдок трогал тебя, я хотел не защитить красиво, а стереть его руки нахер. И знаю, что сейчас хочу тебя не потому, что запись сказала “посмотри”. Запись сказала смотреть. Всё остальное — моё дерьмо. Может быть. — Может быть? — Я не буду врать, чтобы тебе было легче. Она медленно выдохнула. Вот он. Не исправленный. Не безопасный. Не хороший. Настоящий настолько, насколько мог быть сейчас: в крови, с дрожащими руками, с рунами под кожей, с желанием, которое не пытался завернуть в благородство. — Я тоже хочу, — сказала Гермиона. Он застыл. Резко. Как будто именно этого боялся. — Не говори так, если хочешь просто доказать, что не боишься. — Я боюсь. — Тогда какого хрена? — Я могу бояться и хотеть одновременно. Драко смотрел на неё так, будто она ударила его. Не больно. Правдой. — Это плохая идея, — сказал он. — Ужасная. — Тео за дверью. — Я знаю. — Я в крови. — Вижу. — Я почти убил человека десять минут назад. — Вижу. — И всё ещё хочешь? Гермиона подошла ближе. Сама. На один шаг. Потом ещё. — Да. Драко резко вдохнул. — Скажи “хватит”, если передумаешь. — Ты тоже. — Я не… — Ты тоже, Малфой. Он сжал челюсть. Потом кивнул. Очень коротко. — Хватит, — сказал он. — Что? — Проверяю, могу ли произнести. Гермиона впервые за утро почти улыбнулась. — И? — Отвратительно. — Зато человечески. — Не привыкай. Он потянулся к ней. Медленно. Не схватил. Не рванул. Поднял руку и остановил у её лица, не касаясь. Кровь на пальцах уже темнела. Гермиона сама взяла его запястье и отвела ниже. — Не лицом. Он понял. Кивнул. Его ладонь легла ей на талию поверх пальто. Осторожно сначала, почти неверяще. Потом сильнее. Не больно. Но так, чтобы она почувствовала вес руки, реальность тела, факт выбора. Гермиона коснулась его груди там, где руны горели слабее. Драко вздрогнул. — Больно? — Да. — Убрать? — Нет. Он сказал это слишком быстро. Она оставила руку. И тогда он поцеловал её. Не красиво. Не нежно. Сначала почти ударился губами о её рот, будто не рассчитал расстояние или не хотел рассчитывать. Гермиона ответила не мягче: впилась пальцами в его расстёгнутую рубашку, потянула ткань, почувствовала под ней горячую, неровную кожу, рубцы, свет рун. Он издал низкий звук, злой и почти облегчённый, и вжал её спиной в край накрытого чехлом кресла. Она тут же толкнула его в грудь. — Не прижимай так. Он отступил. Сразу. Слишком резко. Будто она обожгла. — Хорошо. Слово вышло хрипло. И обоих ударило тем, как оно прозвучало. Не команда. Не разрешение. Просто слово. Он закрыл глаза на секунду. — Блядь. — Смотри на меня, — сказала Гермиона и тут же поняла, что сказала. Драко замер. Она тоже. За дверью шевельнулся Тео. — Не запись, — быстро сказала она. — Я. Если можешь. Если нет — не надо. Драко открыл глаза. Медленно. Посмотрел. И остался. — Могу, — сказал он. Это было не «всё нормально». Ничего не было нормально. Но этого оказалось достаточно, чтобы Гермиона снова потянула его к себе. Поцелуй стал хуже. И честнее. Они царапали друг друга словами между дыханием, кусали не до крови, но близко, останавливались на грани и снова возвращались. Он всё время проверял её реакцию, иногда слишком поздно, иногда слишком резко, и тогда она толкала его, материлась, заставляла отступить. Он подчинялся не сразу головой, но телом — да. И каждый раз это злило его так сильно, что он почти срывался, а потом сам хватался за край мебели, за собственную рубашку, за воздух, лишь бы не схватить её неправильно. Гермиона тоже не была мягкой. Она не гладила его как раненого. Не шептала, что всё хорошо. Ничего не было хорошо. Она целовала его с той же яростью, с которой спорила; держала за волосы, когда он пытался отвернуться от собственного отклика; заставляла его видеть, что она здесь не как источник, не как запись, не как кусок чужого протокола. Как человек. Злой. Испуганный. Живой. Он целовал её так, будто пытался доказать себе, что рот у неё настоящий. Не запись. Не команда. Не голос из кристалла. Гермиона почувствовала это почти сразу — по тому, как он не закрывал ей рот ладонью, хотя явно хотел. По тому, как пальцы сжимались у её талии, потом отпускали, снова сжимались и снова отпускали, будто он каждый раз заново вспоминал: нельзя удерживать, если она не дала. Это раздражало. И почему-то било сильнее, чем если бы он просто потерял контроль. — Ты сейчас выглядишь так, будто считаешь до десяти, — сказала она ему в губы. Драко отстранился на пару сантиметров. Глаза горели не рунами. Хуже. Им самим. — Потому что если не буду считать, сделаю что-нибудь тупое. — Ты уже сделал. — Тогда что-нибудь хуже. — Тогда говори. Он коротко усмехнулся. — Ты правда хочешь слышать, что у меня в голове? — Нет, Малфой. Я хочу, чтобы ты не превращал молчание в мину под моими ногами. Он смотрел на неё несколько секунд. Потом сказал тихо, почти зло: — Я хочу сорвать с тебя всё, что пахнет Брутом. Гермиона почувствовала, как живот сжался. Не красиво. Не нежно. Грубо, стыдно, слишком быстро. — Это не ответ. — Это самый приличный из тех, что есть. — Тогда начни с пальто. Он замер. Словно не поверил. — Грейнджер. — Я сказала: с пальто. Не с меня. Не с кожи. С пальто. Сможешь выполнить простую человеческую инструкцию без того, чтобы сделать из этого трагедию? За дверью Тео едва слышно выдохнул. Или ей показалось. Драко поднял руки к застёжкам её пальто. И остановился. — Что теперь? — Руки в крови. — И? — Не хочу пачкать тебя этим. Гермиона посмотрела на его пальцы. Кровь подсохла вокруг костяшек тёмной коркой, забилась под ногти, полосой осталась на запястье. От него пахло железом и мокрым камнем. — Поздно, — сказала она. — Это не смешно. — Я и не смеюсь. Она сама взялась за край пальто и потянула вниз. Ткань съехала с плеч тяжело, влажно, с липким звуком. Драко помог, не касаясь кожи, будто боялся, что от первого же прикосновения всё станет необратимым. Пальто упало на пол. Гермиона осталась в измятой рубашке, с расстёгнутым воротом, с грязью на локте и белым следом ожога на плече. Никакой красоты. Никакого нежного света на коже. Она была уставшая, злая, в ссадинах, с растрёпанными волосами и лицом женщины, которая за последние часы увидела больше, чем должна была. Драко смотрел на неё так, будто именно это и было невыносимо. — Не надо смотреть, как будто я сейчас развалюсь, — сказала она. — А ты не развалишься? — Не твоё дело. — Уже моё. Гермиона ударила его ладонью в грудь. Не сильно. Достаточно. Он резко вдохнул, потому что она попала почти по рунам. Серый свет дёрнулся под кожей. Вместо того чтобы отойти, он накрыл её руку своей, прижал к груди и удержал. На секунду Гермиона напряглась. Он почувствовал. Сразу отпустил. — Блядь, — выдохнул он. — Видишь? — Вижу. — И всё равно стоишь. — Да. — Почему? — Потому что я не хочу, чтобы мой страх решал за меня. Он закрыл глаза. — Не говори так. — Как? — Как будто это что-то достойное. — Это не достойное. Это тупое. Опасное. Возможно, худшее решение за всю неделю. Но оно моё. Драко открыл глаза. — Твоё, — повторил он. Слово застряло между ними. Не «моя». Не «моё». Твоё. Гермиона сама потянулась к его рубашке. Не резко. Не соблазнительно. Просто взялась за края разорванной ткани и развела их шире, чтобы увидеть, что с ним. Драко дёрнулся, но не остановил. Руны шли по груди неровно, местами почти погасшие, местами всё ещё горячие. Между ними — рубцы. Старые. Новые. Белёсые полосы, следы проколов, ожоги вокруг линий, где магию явно вводили не мягко и не один раз. Гермиона провела взглядом по этой карте чужого насилия и почувствовала не жалость. Злость. — Не смотри на них так, — сказал он. — Как? — Как будто уже решила, что они важнее меня. Она подняла глаза. — Тогда докажи обратное. Это было жестоко. Она поняла по его лицу. Но именно жестокость вернула его в комнату лучше любой мягкости. Он вдруг стал не объектом на осмотре, не раненым, не файлом, а Малфоем — злым, гордым, готовым ответить ударом на удар. — Ты нарываешься. — Наконец-то ты заметил. Он шагнул ближе. На этот раз она не отступила. Его ладонь легла ей на затылок, но не сжала. Просто там, где волосы выбились из узла, где кожа была горячая после бега. Он наклонился и поцеловал её снова — уже точнее, жёстче, без первого сбоя. Гермиона ответила сразу. Не красиво. Не медленно. Её зубы задели его губу, он тихо выругался, и вкус крови снова оказался между ними. Слишком много крови сегодня. На камне. На руках. На губах. На памяти. Она хотела оттолкнуть его за это. Вместо этого вцепилась в его плечи. Драко подался вперёд, и она почувствовала его всем телом: жар, дрожь, силу, которую он удерживал не из благородства, а потому что иначе она уйдёт. Это было важно. Ужасно важно. Не то, что он мог быть нежным. Он не был нежным. А то, что он мог остановить себя не потому, что его остановили. Пока мог. — Граница, — сказала она, когда его рука скользнула ниже талии и задержалась там слишком властно. Он замер. — Какая? Голос был хриплый. Злой. Живой. — Не держи так, будто я сейчас убегу. — А ты убежишь? — Если продолжишь — да. Он убрал руку. Сразу. И отступил на полшага, будто это стоило ему больше, чем драка у ворот. — Лучше? — Да. — Ненавижу это. — Что именно? — Что ты говоришь — и я слушаю. — Это не подчинение. — А похоже. — Нет. Подчинение — это когда выбора нет. А ты сейчас выбираешь не быть мудаком. Он резко рассмеялся. Коротко, почти болезненно. — Какая высокая планка. — Для тебя сегодня — да. Он снова поцеловал её. Уже с этим смехом внутри, с раздражением, с почти злой благодарностью за то, что она не называла его лучше, чем он был. Гермиона почувствовала, как её собственное тело перестаёт притворяться, что всё это только расследование, только травма, только последствия команды. Нет. Было желание. Не чистое, не красивое, не безопасное. Но её. Она сама расстегнула рубашку до конца. Драко смотрел на её руки, не помогая. — Что? — спросила она. — Жду. — Чего? — Пока ты передумаешь. — Я уже сказала, что скажу. — Мало ли. Люди врут. — Я не обязана доказывать тебе честность голой кожей. Он поднял взгляд к её лицу. И вот это сработало сильнее, чем если бы он снова посмотрел на тело. Он понял. Или пытался понять. — Тогда не доказывай. — Я и не доказываю. Она сняла рубашку сама. Не медленно. Не для него. Просто сняла и бросила на пол рядом с пальто. В комнате было холодно, кожа сразу покрылась мурашками. Драко заметил. Рука дёрнулась — прикрыть, согреть, взять, неясно. Он остановил себя. Гермиона усмехнулась. — Считаешь? — Уже сбился. — Плохо. — Очень. Он прикоснулся к ней только после того, как она сама положила его руку себе на бок. Это не было нежно, но было осторожно в самом неприятном смысле: как человек, который знает, что может причинить вред, и от этого злится на собственные пальцы. Ладонь у него была горячая, шершавая от разбитых костяшек. На её коже остался след крови. Гермиона посмотрела вниз. Драко тоже. — Теперь ты тоже, — сказал он. — Что? — В крови. Она подняла глаза. — Не делай из этого метку. Его лицо дёрнулось. — Я не… — Делаешь. В голове. Я вижу. Он отпустил её так резко, будто она снова ударила по рунам. — Блядь. — Говори. — Я хотел. — Что? — Сделать меткой. На секунду. — Он почти выплюнул это. — Увидел кровь на тебе и подумал: пусть останется. Пусть будет видно, что… Он оборвал себя. — Что? — спросила Гермиона. — Что ты вышла от меня, а не из их белой дыры. Гермиона молчала. Это было страшно. И честно. И отвратительно. И почему-то не заставило её уйти. — Не делай так, — сказала она наконец. — Не буду. — Не обещай красиво. Просто не делай. — Хорошо. Он снова дёрнулся от слова, но удержался. Гермиона взяла его лицо в ладони. Он замер. Так, будто это было опаснее любого прикосновения ниже. — Я не вещь, которую можно пометить, — сказала она. — Но я могу сама выбрать остаться. Его дыхание сбилось. — Повтори. — Нет. Он усмехнулся, но глаза стали темнее. — Правильно. Дальше всё пошло не мягче. Просто честнее. Они избавлялись от одежды неровно, злясь на пуговицы, на ткань, на собственную дрожь. Драко один раз слишком резко потянул её к себе; Гермиона упёрлась ладонью ему в грудь и сказала: «Медленнее». Он замер, выругался, отошёл, потом вернулся уже иначе. Она сама потянула его за пояс, и это оказалось почти хуже, потому что теперь он не мог спрятаться за тем, что сорвался. Она выбирала. Не его контроль. Его. На ковёр они опустились не красиво. Скорее свалились. Сначала Гермиона ударилась локтем о край кресла и выругалась. Драко, уже наклонившийся к ней, застыл. — Больно? — Да, чёрт возьми. — Хватит? — Нет. Локоть не решает за меня. Он смотрел на неё секунду. Потом вдруг рассмеялся — низко, неверяще, почти без воздуха. — Ты невыносима. — Я знаю. — Нет, ты не понимаешь. Это сейчас почти помогает. — Тогда заткнись и продолжай. Он перестал смеяться. Взгляд стал тяжёлым. — Осторожнее с формулировками. — Это была не команда. — Похожа. — Тогда: я хочу, чтобы ты продолжил. Так лучше? Он выдохнул так, будто она ударила его под рёбра. — Да. После этого он больше не пытался сделать сцену чище, чем она была. Его рот был горячим и грубым, руки — иногда слишком сильными, и она останавливала их без церемоний. Он реагировал каждый раз: не идеально, не красиво, но реагировал. Иногда матерился ей в кожу. Иногда замирал так резко, что она сама возвращала его прикосновение, чтобы он не провалился в мысль, что любое желание уже преступление. Это был секс, а не красивое доказательство доверия. Он путался в её дыхании, в собственном страхе, в крови на пальцах и в том, что она не исчезает под ним в роль. Гермиона не лежала тихо, не принимала его как наказание и не превращала его срыв в подвиг. Она двигалась ему навстречу, когда хотела, отталкивала, когда становилось слишком жёстко, ругалась, если его хватка превращалась в удержание, и сама тянула его обратно, когда он отступал не из уважения, а из паники. Драко хотел грубо. Она тоже. Но между «грубо» и «без права» была граница, и они оба чувствовали её кожей. Каждое движение было не только желанием, но и проверкой: здесь ли он, слышит ли её, может ли остановиться, может ли продолжить не потому, что команда толкнула в спину, а потому что она сказала «да» без мягкости, без красивой жертвенности, без попытки его исцелить. В какой-то момент он остановился. Не потому что она попросила. Сам. Так резко, что Гермиона открыла глаза. — Что? Он дышал тяжело, руки упирались в ковёр по обе стороны от неё. — Я не знаю. — Что именно? — Могу ли дальше. Она сразу стала серьёзной. — Почему? — Потому что хочу сильнее, чем думаю. Это было сказано почти с ненавистью. К себе. К ней. К ситуации. Гермиона не потянулась к нему сразу. Не стала гладить, успокаивать, делать из него ребёнка. Просто лежала под ним, дышала, чувствовала холод ковра лопатками и сказала: — Тогда замри на секунду. Он сжал зубы. — Лучше. — Что? — Это слово лучше. Она поняла: не «остановись». — Замри, — повторила она. Он коротко кивнул. Замер. И это было странно интимнее всего, что уже произошло: не движение, не поцелуи, не раздетая кожа, а то, как взрослый мужчина, которого учили подчиняться через боль, сейчас оставался неподвижным не потому, что ему приказали, а потому что они оба решили не делать из желания ещё одну пытку. Гермиона подняла руку и коснулась его щеки. Он дёрнулся. Но остался. — Смотри на меня, — сказала она тише. И сразу добавила: — Не как команда. Как просьба. Драко посмотрел. В этот раз не сломался. — Я хочу дальше, — сказала она. Он закрыл глаза. — Не жалей потом. — Я могу жалеть и всё равно отвечать за свой выбор. — Ненавижу, когда ты говоришь разумно в такие моменты. — Значит, ты всё ещё ты. Он усмехнулся. — Сомнительный вывод. — Рабочий. Он поцеловал её снова. После паузы всё стало другим. Не мягче — нет. Слишком много было крови, злости и страха, чтобы вдруг стать нежными. Но в этом появилось больше сознания. Больше проверки. Они всё ещё сталкивались, всё ещё царапали друг друга, всё ещё дышали резко и неровно, но теперь каждый раз, когда Драко становился слишком жёстким, Гермиона не терпела молча. Она говорила. Иногда одним словом. Иногда матом. Иногда просто впивалась ногтями в его плечо, и он понимал. И каждый раз останавливался ровно настолько, чтобы не превратить её ответ в сопротивление. Это было не красиво. Это была работа. Грубая, сбивчивая, телесная работа двух людей, которые пытаются не соврать себе прямо в момент, когда тело очень хочет всё упростить. Когда всё закончилось, Драко не рухнул на неё всем весом. Хотел. Она почувствовала. Он удержался на локтях, дрожа так сильно, что у него ходили плечи. — Можешь, — сказала она хрипло. Он посмотрел на неё непонимающе. — Что? — Опуститься. Только не дави на плечо. Он медленно, почти осторожно лёг рядом, не сверху. Прижался лбом к её ключице и резко выдохнул. Не облегчённо. Скорее так, будто его только что отпустило что-то, что всё ещё стояло рядом и ждало следующего раза. Гермиона смотрела в потолок. На серые тени от штор. На пыльный край люстры. На комнату, где всё теперь пахло кровью, потом, старым ковром и их общей ошибкой. Драко не касался её там, где не был уверен. Рука лежала рядом с её бедром, пальцы иногда дёргались, но не двигались ближе. Это было почти смешно после всего. Почти страшно. — Скажи что-нибудь, — произнёс он. Она повернула голову. — Ты же просил молчать. — Теперь прошу сказать. — Удобный ты человек. — Никогда таким не был. Она хотела ответить резко. Не смогла сразу. Потому что голос у него был не победный, не самодовольный, не «я получил то, что хотел». Он звучал потерянно. Зло, устало, но потерянно. — Я здесь, — сказала она. Он вздрогнул. — Это звучит как… — Я знаю. Но это не запись. Драко сжал глаза. — Повтори. Гермиона несколько секунд молчала. Потом сказала: — Я здесь. Это я. И я сама решила остаться. Он выдохнул. Не спокойно. Но глубже. — Вот это уже опасно. — Что? — Что помогает. Она отвернулась к потолку. За дверью было тихо. Тео всё ещё не входил. Но его присутствие висело в комнате, как третья тень. Не мешало. Не отпускало. Напоминало, что это не закрытый мир на двоих. Что у Драко уже есть человек, который видел его разрушенным. Что Гермиона вошла не в пустое место, а в связь, где боль давно научилась жить раньше неё. — Он там, — сказал Драко, будто прочитал её мысль. — Да. — Слышал? — Не знаю. — Слышал достаточно. — Наверное. Драко усмехнулся, но в усмешке не было силы. — Охуенная у нас первая близость, Грейнджер. За дверью стоит мой якорь, у ворот лежит связанный санитарный труп, который пока не труп, в кармане у тебя запись, где твой голос ломает меня, а я всё ещё пытаюсь понять, не трахался ли сейчас с протоколом. Гермиона закрыла глаза. Слово ударило грязно. Специально. Он хотел испортить момент раньше, чем момент испортит его. — Не делай так, — сказала она. — Как? — Не превращай всё в мерзость только потому, что боишься, что иначе станет важным. Он молчал. Потом тихо сказал: — Уже стало. Вот от этого стало больно. Не красиво. Больно. Гермиона села, подбирая рубашку с пола. Тело отозвалось усталостью, плечо болело, ладонь саднила, на коже оставались следы его пальцев — не страшные, но видимые. Она посмотрела на них и почувствовала, как внутри снова поднимается холодная волна. Драко тоже увидел. — Я сделал больно? — Иногда. Он побледнел. — Где? — Не так, как ты думаешь. — Отвечай нормально. — Малфой. — Отвечай. — Не командуй. Он замолчал. Сжал челюсть. — Пожалуйста, — сказал он после паузы. Слово явно далось ему почти физически. — Ответь. Гермиона посмотрела на него. — Да. Иногда было больно. Я сказала бы, если бы стало нельзя. Я сказала. Ты останавливался. Он будто не сразу поверил. — Каждый раз? — Не идеально. Но да. Каждый раз, когда я реально обозначила границу. Драко опустил голову. — Это должно успокаивать? — Нет. Это должно быть фактом. — Твои факты иногда хуже угроз. — Твои угрозы иногда звучат как просьбы. Он тихо рассмеялся. Потом смех сломался. И всё стало хуже. Потому что после сцены не пришло облегчение. Не пришло понимание, что теперь всё ясно. Ничего не стало ясно. Наоборот: желание перестало быть строкой в досье и стало воспоминанием в теле. У неё. У него. Уже нельзя было сказать, что это только реакция на архив, только ошибка после нападения, только срыв. Это случилось. Они выбрали. И теперь им обоим придётся жить с тем, что выбор мог быть настоящим и испорченным одновременно. Драко сел напротив неё, как будто специально сохранил расстояние. Не рядом. Не касаясь. На полу между ними лежала его разорванная рубашка. Её пальто. Флакон заживляющего геля. Кровавый след от его руки на тёмном ковре. — Ты жалеешь? — спросил он. Гермиона медленно застегнула рубашку. Не всю. Пальцы плохо слушались. — Я не знаю. Он усмехнулся. — Честно. — Не радуйся. Это не хороший ответ. — Хороших здесь не будет. — Да. Он смотрел на неё долго. — Я тоже не знаю. — Жалеешь? — Нет. Ответ вышел сразу. Слишком сразу. Потом он добавил: — И это хуже. Гермиона подняла глаза. — Почему? — Потому что если бы жалел, можно было бы назвать это ошибкой. Срывом. Последствием записи. Чем угодно. А я не жалею. Я боюсь, что захочу снова. Она молчала. Потому что сказать «я тоже» было бы слишком честно. И она всё равно сказала: — Я тоже. Драко закрыл глаза. — Блядь. — Да. — Ты понимаешь, что это не решает ничего? — Да. — Что теперь всё только хуже? — Да. — Что если мой голосовой отклик станет сильнее после этого… — Я знаю. — Нет, не знаешь. — Тогда объясни. Он резко открыл глаза. — Я не просто хотел тебя. Я хотел, чтобы ты была доказательством, что во мне осталось что-то моё. А это почти то же самое, что использовать тебя. Понимаешь? Почти. Я ненавижу их за то, что они сделали тебя инструментом, и при этом сам уже думаю, как сделать тебя доказательством своей свободы. Вот где настоящая мерзость. Гермиона почувствовала, как слова садятся внутрь тяжело и правильно. — Тогда не делай. Он посмотрел на неё. — Просто? — Нет. Не просто. Но это единственный ответ. — А если не смогу? — Тогда я уйду. Он вздрогнул. Не от команды. От смысла. — И правильно сделаешь, — сказал он. В этой фразе не было игры. И от неё стало страшно по-другому. За дверью тихо постучали. Один раз. Не вторгаясь. Напоминая. Тео. Драко не посмотрел туда. — Войди, — сказал он. Гермиона напряглась. Драко заметил. — Не команда. Ему. Дверь открылась. Тео вошёл не сразу. Сначала появилась его рука на косяке, потом он сам — спокойный, бледный, с идеально закрытым лицом человека, который слишком хорошо умеет не показывать, что слышал. Взгляд скользнул по комнате быстро: Гермиона на полу в измятой рубашке, Драко напротив, кровь, сброшенная одежда, руны почти погасли, но не до конца. Он ничего не сказал об очевидном. За это Гермиона была ему почти благодарна. Почти. — Нападавший жив, — сказал Тео. — Но недолго, если мы не решим, что делаем. — Допрос, — сказала Гермиона. Драко тихо усмехнулся. — Конечно. Она посмотрела на него. — Да. Допрос. Потому что если мы сейчас сядем разбирать, что было в этой комнате, то нас найдут раньше, чем мы успеем придумать красивое название для катастрофы. Тео перевёл взгляд на Драко. — Ты держишься? Драко улыбнулся. — Прекрасно. Почти не хочу убить никого в этой комнате. — Почти? — Не нарывайся. Тео кивнул так, будто это был удовлетворительный ответ. Потом посмотрел на Гермиону. — Ты? Она хотела сказать «нормально». Передумала. — Нет. Тео принял это без комментариев. — Тогда по пунктам. Первое: маркер с плеча снят. Второе: запись у нас. Третье: будка заражена контуром Брута, но сейчас закрыта защитой поместья. Четвёртое: человек у ворот может быть исполнителем, бывшим санитаром или носителем протокола. Пятое: если он умрёт, возможно, уйдёт сигнал. — Значит, не даём умереть, — сказала Гермиона. Драко встал. Слишком резко. Руны на груди тут же вспыхнули слабым серым. — Я не пойду к нему. Тео посмотрел на него. — Я и не предлагал. — Хорошо. Гермиона тоже поднялась, но ноги подвели не сразу, а через секунду. Она пошатнулась. Драко дёрнулся к ней. Остановился. Тео тоже сделал полшага и тоже остановился. Их одинаковая осторожность была такой абсурдной, что Гермиона почти рассмеялась. — Я сама, — сказала она. Драко закрыл глаза. Слово «сама» явно ударило по нему не как команда, а как напоминание. Он отступил. — Да. Она застегнула рубашку криво, подобрала пальто, потом посмотрела на Драко. Он всё ещё стоял с раскрытой грудью, в крови, с лицом человека, который только что получил то, чего хотел, и теперь не знает, как не превратить это в оружие. — Вымой руки, — сказала она. Он вздрогнул. Она устало добавила: — Не приказ. Совет. Они в чужой крови. Драко посмотрел на свои руки. Долго. Потом кивнул. — После. — Сейчас. Его взгляд резко поднялся. Гермиона выдержала. — Если ты выйдешь к нему с его кровью на руках, ты снова сорвёшься. Или он сорвёт тебя. Вымой руки, Малфой. Это не про чистоту. Это про то, чтобы у тебя было на один крючок меньше. Тео очень тихо сказал: — Она права. — Я знаю, — огрызнулся Драко. И именно это было хуже всего. Он знал. Он слишком многое знал. Просто знание не спасало. Драко прошёл к маленькой двери в боковую умывальную. На пороге остановился, не оборачиваясь. — Грейнджер. — Что? Он молчал несколько секунд. Потом сказал: — Если ты решишь, что это было ошибкой, скажи сразу. Не через жалость. Не через расследование. Не через Нотта. Гермиона посмотрела на его спину. На руны. На кровь. На следы. — Скажу. Он кивнул. — И если решишь, что не было? Она не ответила сразу. — Тоже скажу. Он усмехнулся. Почти без звука. — Вот поэтому меня держали на командах.