Глава 19. Не прощение

Гермиона дошла до восточного крыла без свечи. Это было глупо, потому что Малфой-мэнор после полуночи не становился темнее обычного только снаружи. Внутри он умел делать темноту плотной, породистой, почти воспитанной: не грязной, не сырой, не пугающей дешёвыми скрипами, а такой, в которой каждый портрет молчал слишком осознанно, каждая дверь казалась закрытой не просто замком, а фамильным решением, и каждый шаг по ковру звучал не как движение, а как вторжение в чужую историю. Гермиона не взяла свечу не из смелости. Просто если бы она остановилась, зажгла огонь, дала себе секунду подумать, она, возможно, не пошла бы дальше. А ей нужно было дойти. Не потому что она простила. И не потому что хотела простить. Это она повторяла себе всю дорогу, пока проходила мимо длинной галереи с тёмными окнами, мимо накрытого тканью портрета, мимо ниши, где стояла ваза с сухими белыми цветами, пахнущими пылью и старой смертью. Она шла не за примирением. Не за объяснением. Не за тем, чтобы Тео посмотрел на неё своим ровным, опасно внимательным взглядом и нашёл в её злости тот самый угол, за который можно осторожно потянуть, пока злость не станет чем-то другим. Нет. Она шла, потому что после всего сказанного в библиотеке в её теле осталось слишком много неиспользованного движения. Рука помнила пощёчину. Горло помнило серебряную застёжку. Кожа помнила Драко, его попытку не подойти, его честное «я не знаю», его руны под воротником, его молчание там, где он мог ударить её виной. А где-то глубже, в месте, которое она ненавидела за предательскую живость, оставался Тео: его лицо после удара, красный след на щеке, спокойствие, под которым наконец было видно мясо, и тихое «я хотел тебя», произнесённое без защиты и без просьбы сделать это красивым. Она ненавидела его. И хотела. Эти две правды лежали рядом, как два ножа на одном столе, и ни одна не отменяла другую. У двери в восточную комнату Гермиона остановилась. Не постучала сразу. Пальцы зависли у тёмного дерева, и на секунду ей стало почти смешно от абсурда: она, Гермиона Грейнджер, женщина, которая час назад сказала бывшему объекту Н-09, что он ничем не лучше тех, кто решал за чужие тела, теперь стоит у его двери ночью и пытается понять, будет ли следующий шаг выбором или ещё одной реакцией, встроенной в старую схему. Вот в этом и была мерзость Брута. Он не просто ломал людей. Он оставлял после себя вопрос почти в каждом желании. Дверь открылась раньше, чем она постучала. Тео стоял на пороге в рубашке без мантии, с расстёгнутым воротом и закатанными рукавами. На горле фильтр был на месте, тёмная пуговица застёгнута, но вокруг неё кожа выглядела раздражённой, словно он слишком часто касался этого места за последние часы. На правой щеке всё ещё держался след её ладони: не яркий уже, не свежий, но достаточно видимый, чтобы Гермиона сразу посмотрела туда и возненавидела себя за то, что посмотрела. Комната за его спиной была почти пустой. Не бедной. Малфой-мэнор не умел бедность. Но временной, как у человека, который даже в чужом доме занимает место так, будто готов уйти через десять минут и не оставить после себя ничего, кроме чашки на столе. Узкая кровать у стены, кресло у окна, письменный стол, две книги, раскрытая папка, стакан воды. У камина не горел огонь. На подоконнике лежали перчатки. Рядом с ними — маленький нож для бумаги, слишком аккуратный и слишком похожий на инструмент, чтобы Гермиона не вспомнила Сайласа. Тео понял, куда она смотрит. — Это не для рун, — сказал он. — Я не спрашивала. — Ты подумала. — Не лезь в мои мысли. — Я увидел твои глаза. — Тогда не смотри. Он отступил от двери, пропуская её внутрь. Не сказал «входи». Хорошо. Нет. Она уже устала от того, сколько слов стало минным полем. Гермиона вошла и сама закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал слишком громко. Тео не сделал ни одного движения к ней, только стоял у письменного стола, держа руки открыто, почти демонстративно пустыми. В другой вечер это могло бы показаться уважением. Сейчас она видела в этом расчёт и злилась ещё сильнее, потому что расчёт был правильным. — Ты ждал? — спросила она. — Да. — Как удобно. — Нет, — сказал Тео. — Неудобно. Я надеялся, что ты не придёшь. — Врёшь. Он посмотрел на неё устало. — Да. Вот это «да» почти стало их общим языком, и от этого хотелось ударить что-нибудь ещё. Гермиона прошла к столу и увидела лист. Не могла не увидеть. На нём были две фразы, переписанные с их общего пергамента: её — про чужое тело и спасение, Драко — про контроль и защиту. Ниже Тео уже добавил третью, ровным почерком, но с таким нажимом, что перо в нескольких местах почти прорезало бумагу. Не превращать знание в право. Она долго смотрела на эту строку. — Красиво, — сказала она наконец. — Почти как компенсация. — Это не компенсация. — Тогда что? — Напоминание. — Тебе? — Да. — Думаешь, поможет? Тео не стал делать вид, что вопрос простой. — Не знаю. Она усмехнулась. — Вот теперь уже лучше. Почти человеческий ответ. — Я стараюсь деградировать в нужном направлении. — Не шути. — Тогда скажи, зачем пришла. Он произнёс это спокойно, но Гермиона услышала, как в голосе под спокойствием прошла тонкая трещина. Не страх даже. Ожидание удара. И вот это снова разозлило её, потому что он всё равно пытался сделать себя удобной поверхностью для её злости: ударь сюда, здесь уже есть место, здесь я готов. Гермиона повернулась к нему. — Ты не будешь решать, зачем я пришла. — Я спросил. — Ты уже спрашиваешь так, будто знаешь варианты. — Я знаю часть вариантов. — Вот именно. Тео молчал. Она подошла ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы видеть, как у него чуть напряглись пальцы, как он заставил руки остаться свободными, не скрестил их, не спрятал, не сделал ничего, что можно было бы прочитать как закрытую дверь. Гермиона ненавидела, что замечает это. Ненавидела ещё сильнее, что часть её хотела заставить его потерять эту аккуратность. — Скажи, — произнесла она. — Что я, по-твоему, сейчас хочу? Тео посмотрел ей прямо в глаза. — Наказать меня. Проверить, могу ли я перестать контролировать ситуацию, если ты подойдёшь слишком близко. Доказать себе, что твоё желание ко мне не значит, что я управляю тобой. Возможно, сделать больно себе заодно, потому что злость на меня слишком тесно связана с тем, что ты всё равно меня хочешь. И ещё — заставить меня сказать «нет», чтобы потом иметь право ненавидеть меня за отказ. Гермиона ударила его второй раз не рукой. Словами. — Как хорошо ты всё понимаешь. Неудивительно, что тебе так легко было решать за нас. Он принял. Снова. Но на этот раз не спрятался в молчание. — Мне не легко. — Не важно. — Да. Она шагнула ещё ближе. — А теперь скажи, чего хочешь ты. Вопрос попал в него сильнее, чем она ожидала. Тео отвёл взгляд не сразу, но отвёл. На секунду. Достаточно, чтобы она увидела: здесь у него не готов протокол, не готова красивая формулировка, не готова ловушка. Или он очень хорошо имитировал отсутствие ловушки. Проблема с Тео была в том, что даже его слабость хотелось проверять на подлинность. — Я хочу, чтобы ты ушла, — сказал он. Гермиона рассмеялась. Тихо и зло. — Удобно. — Да. — Тогда почему не открыл дверь и не сказал это сразу? — Потому что хочу, чтобы ты осталась. Ответ вышел почти грубым. Без его обычной гладкости. Она почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, и тут же возненавидела это движение. — Видишь? Можешь, когда хочешь. — Не делай из этого победу. — А что это? — Катастрофа с хорошей дикцией. Она подошла совсем близко. Теперь между ними оставалось меньше шага. Тео не отступил. Его лицо было бледным, след от её ладони — ярче от близости, губы сухие, глаза слишком тёмные. Гермиона подняла руку и почти коснулась его щеки, но остановилась в воздухе. Он не двинулся. — Ты ждёшь, что я ударю ещё раз? — спросила она. — Да. — Хочешь? — Нет. — Врёшь. Тео закрыл глаза. На один вдох. — Да. Гермиона всё-таки коснулась его щеки. Не нежно. Кончиками пальцев по следу, который сама оставила. Кожа у него была горячей. Он выдохнул почти незаметно, но не открыл глаз, и это было первое нечистое удовольствие этой ночи: видеть, как он реагирует, когда не может спрятать реакцию в точность. — Это не прощение, — сказала она. — Я знаю. — Я сказала не говорить это слово. Он открыл глаза. — Тогда я понял. — Нет, не понял. Ты всё ещё думаешь, что если назовёшь всё правильно, это станет менее грязным. — Не станет. — И всё равно? — И всё равно. Она схватила его за ворот рубашки и поцеловала первой. Не красиво. Не как женщина, которая наконец сдалась желанию. Скорее как человек, который нашёл ещё один способ ударить туда, где кожа тоньше. Тео замер на долю секунды, и Гермиона успела подумать, что вот сейчас он отстранится, произнесёт что-нибудь правильное, попросит её уйти, оставит ей всю эту ярость в руках, как нож без цели. Но он не отстранился. Он ответил. Сначала сдержанно, почти слишком осторожно, и это было хуже отказа. Гермиона резко оттолкнула его в грудь, заставляя отступить к столу. Папка с листами сдвинулась, стакан воды звякнул, перо покатилось к краю. — Не смей, — сказала она. Тео тяжело дышал. — Что? — Делать вид, что даёшь мне контроль как милость. В его лице что-то изменилось. Не маска упала — она уже лежала где-то на полу после библиотеки. Скорее он наконец перестал пытаться поднять её обратно. — Тогда скажи, что хочешь. — Нет. — Гермиона. — Не называй меня так, чтобы получить ответ. — Тогда скажи без имени. — Я хочу, чтобы ты перестал вести себя так, будто любое твоё движение уже преступление, за которое ты заранее готов платить. Он усмехнулся, но усмешка вышла сломанной. — Сложный запрос. — Ты любишь сложные двери. — Не все стоит открывать. — Поздно. Она поцеловала его снова, и на этот раз он не был осторожным. Руки Тео поднялись к ней не сразу, но когда поднялись, в них уже не было той красивой, вежливой пустоты, которой он пытался прикрыться. Он взял её за талию, прижал к себе резко, почти грубо, и Гермиона почувствовала собственную злость как живое существо под кожей: вот, наконец, не теория, не протокол, не объяснение, а тело, которое отвечает телу. Его пальцы сжались на ткани её блузы, не больно сначала, потом сильнее, и она сама подалась ближе, потому что хотела почувствовать не заботу, не извинение, не расчёт, а след. Ей нужно было, чтобы эта ночь не стала его очередной аккуратной уступкой. Тео развернул её так, что её спина почти коснулась края стола, но остановился прежде, чем прижать. Остановился, потому что всё ещё проверял, не переходит ли границу. Она увидела эту остановку и разозлилась так сильно, что схватила его за запястье и положила его руку себе на бедро. — Я сама решаю, — сказала она сквозь зубы. — Да. — Не соглашайся. Делай. Его дыхание сбилось. Вот это было честно. Он снова поцеловал её, и теперь поцелуй перестал быть интеллектуальной дуэлью, в которой каждое движение можно было потом разобрать на мотивы. Он стал грязнее, теплее, опаснее. Зубы задели губу, Гермиона почувствовала вкус крови — то ли своей, то ли его, — и этот вкус мгновенно вернул Сайласа, нож, вырезанные руны. Она отстранилась резко. Тео отпустил сразу. Слишком сразу. — Не исчезай, — сказал он. Не мягко. Почти приказом. Она подняла на него глаза. — Что? — Я сказал: не исчезай. Ты сейчас ушла в комнату Сайласа. Гермиона ненавидела, что он заметил. Ненавидела, что заметил правильно. — Не используй это. — Я не использую. — Врёшь. — Нет, — сказал Тео и впервые за ночь прозвучал зло. — Не сейчас. Можешь ненавидеть меня за всё, что я сделал, но не за то, что я увидел, как тебя унесло к трупу на бетонном полу. Его злость ударила по ней странно. Почти успокаивающе. Потому что в ней не было попытки быть полезным. — Хорошо, — сказала она нарочно. Он вздрогнул. Она увидела. И ей стало стыдно сразу. Стыд не остановил злость, но сделал её неприятнее. — Извини, — сказала она. Тео смотрел на неё, и в его взгляде было слишком много понимания для человека, которого она только что ударила словом по старой ране. — Это тоже желание наказать? — Да. — Принято. — Тео. — Что? — Не принимай. Злись. Он молчал. Потом сказал: — Я злюсь. — Не видно. — Потому что если я покажу всё, что сейчас чувствую, ты, возможно, поймёшь, насколько я не безопасен. — Думаешь, я считаю тебя безопасным? — Нет. Но ты всё ещё считаешь, что я всегда остановлюсь раньше, чем стану слишком похож на тех, кого ты ненавидишь. Гермиона замолчала. Вот это было слишком близко. Тео убрал руки с её тела и отступил на полшага, хотя она ещё держала его за ворот. — Я боюсь не того, что причиню тебе боль из желания, — сказал он тихо. — С этим, как ни странно, проще. Я могу спросить. Могу остановиться. Могу быть резким и всё равно слышать твоё «нет». Я боюсь того, что когда ты злишься, я слишком хорошо вижу, где можно повернуть. Где сказать нужное слово. Где дать тебе почувствовать власть, чтобы ты осталась. Где отступить так, чтобы тебе захотелось доказать, что я не управляю. Где молчать, чтобы ты сама открыла дверь. Она отпустила его ворот. Медленно. — Ты сейчас пытаешься остановить? — Да. — Потому что хочешь быть лучше? — Потому что хочу тебя так сильно, что доверять себе неприятно. Эта фраза задела хуже, чем его руки. Гермиона смотрела на него и чувствовала, что развилка перед ней не исчезла. Наоборот, стала яснее. Можно уйти. Можно остаться. Оба варианта будут грязными. Уйти — значит оставить его правым в том, что он опасен. Остаться — значит войти в эту опасность своими ногами и потом не иметь права делать вид, что её туда толкнули полностью. Она подошла снова. Тео не двинулся. — Я не пришла за безопасностью, — сказала она. — Это плохая причина остаться. — Я знаю. — И всё равно? — И всё равно. Он закрыл глаза на секунду, и когда открыл, в них уже не было попытки благородно проиграть. — Тогда скажи сейчас, — произнёс Тео. — Скажи словами, что ты хочешь продолжить. Не потому что злишься. Не потому что хочешь доказать. Не потому что наказываешь. Всё это есть, я не идиот. Но должно быть что-то ещё, иначе я не прикоснусь. Гермиона долго смотрела на него. Потом сказала: — Я хочу тебя. Злюсь. Ненавижу. Не доверяю. И всё равно хочу. Этого достаточно? — Нет. — Ах ты сукин сын. — Скажи, что можешь остановиться. Она резко выдохнула. — Могу. — Скажи, что если я остановлюсь, ты не превратишь это в отказ от тебя. — Не обещаю красиво. — Не надо красиво. — Я постараюсь не превратить. — Уже честнее. — А ты? — Я остановлюсь, если ты скажешь нет, стоп или уйди. И если увижу, что ты не здесь. — Не решай за меня, где я. — Буду. Если ты исчезнешь, я остановлюсь. Можешь потом ненавидеть. Гермиона почти ударила его снова. Не ударила. Вместо этого схватила его за руку и притянула к себе. На этот раз он пришёл сам. Поцелуй стал другим. Не мягче — нет, мягкость этой ночью выглядела бы ложью. Но честнее. Гермиона чувствовала, как в нём всё ещё есть злость, страх, желание удержать и желание не стать тем, кто удерживает неправильно. Её собственное тело отвечало быстрее, чем она хотела бы признать: напряжение в животе, жар под рёбрами, дрожь в пальцах, которую она пыталась выдать за усталость. Тео поднял её на край стола одним резким движением, и она успела только выругаться ему в рот, потому что это было слишком уверенно и слишком точно. — Скажи, что это не было рассчитано заранее, — прошипела она. Он упёрся ладонями в стол по обе стороны от неё. — Это было рассчитано заранее. Она застыла. Он продолжил, не отводя взгляда: — Примерно пять минут назад, когда ты встала между мной и дверью так, будто собираешься либо уйти, либо разбить мне лицо о косяк. Я решил, что стол ближе и меньше похож на капитуляцию. Гермиона не выдержала и рассмеялась. Коротко, зло, почти со слезами. — Ты невозможен. — Да. — И это не комплимент. — Сегодня я принимаю всё. — Не принимай. — Тогда беру. Он поцеловал её снова, и смех оборвался. Не исчез, а ушёл глубже, смешался с дыханием, с жаром, с тем, как его пальцы скользнули по её боку, сжали ткань, нашли край блузы и остановились. Он ждал. Опять. Но теперь ожидание не было благородным спектаклем. Оно было вопросом, заданным телом. Гермиона сама подняла руки и начала расстёгивать пуговицы, резко, неровно, почти зло, потому что злость никуда не делась и не должна была исчезать только от того, что ему удалось заставить её смеяться на одну секунду. Тео смотрел на её пальцы. Не помогал, пока она не бросила: — Если будешь стоять как проклятый памятник самоконтролю, я уйду. — Это угроза? — Это забота о твоей мотивации. — Жестоко. — Училась у лучших. У худших. Разница декоративная. Он выдохнул почти как смех, но руки наконец двинулись. Он не стал раздевать её красиво. Никаких почтительных движений, никакой стерильной нежности. Пальцы были быстрыми, иногда слишком резкими, но каждый раз, когда ткань цеплялась или она вздрагивала не от желания, а от внезапной памяти, он останавливался ровно настолько, чтобы она могла либо оттолкнуть, либо потянуть обратно. Гермиона злилась на эти остановки, пока не поняла, что он тоже злится. На себя. На необходимость. На то, что даже здесь, в этой жаркой, злой близости, Брут стоял где-то между ними с блокнотом и записывал: реакция сохранена, контроль проверяется, источник активен. Она обхватила его лицо ладонями и заставила смотреть на себя. — Не уходи туда, — сказала она. — Куда? — В протокол. Я вижу. Он закрыл глаза. — Блядь. Это прозвучало так живо и так устало, что Гермиона потянула его ближе не потому, что простила, а потому что в этом матерном, человеческом выдохе было больше правды, чем во всех его аккуратных объяснениях. Они переместились к кровати не сразу. Сначала был стол, скользящие по полу листы, её пальцы в его волосах, его рот на её шее — осторожнее, чем она ожидала, пока она не сказала сквозь зубы, что не развалится от следа. Тогда он укусил. Не сильно. Достаточно, чтобы тело запомнило не как травму, а как факт. Она ответила ногтями по его спине через тонкую ткань рубашки, и Тео замер так резко, что она почти испугалась. — Руки? — спросила она. — Нет. — Спина? — Старое. — Прекратить? — Не сейчас. — Тео. Он поднял голову. — Я здесь. Это было первое, что он сказал за всю ночь настолько просто. Гермиона поверила. На одну секунду. Этого хватило. Потом всё стало теснее, жарче, грязнее в хорошем и плохом смысле одновременно. Не было исцеления, не было красивой сдачи, не было ощущения, что два травмированных человека наконец нашли правильный способ друг друга не ранить. Они ранили. Просто не там, где нельзя. Его пальцы оставляли на её коже уверенные следы, её руки держали его за плечи так крепко, будто она хотела доказать не ему даже, а себе: это не он ведёт её через дверь, это она стоит здесь, в своём теле, со своей злостью, со своим «да». Когда он в какой-то момент слишком точно угадал, как изменить темп, как заставить её выдохнуть и потерять фразу, Гермиона толкнула его в грудь, заставляя остановиться. Он остановился сразу. — Не делай так, — сказала она хрипло. — Как? — Будто знаешь лучше меня, когда я сдамся. Тео смотрел на неё, и в его лице было не обида, а узнавание. — Я знаю. — Вот поэтому не делай. Он медленно кивнул. — Тогда веди. Она почти сказала, что не хочет его милости. Но это не прозвучало как милость. Тео лёг на спину, не выпуская её полностью, но отдавая ей пространство сверху, и в этом движении не было красивого подчинения. Был риск. Ему не нравилось не контролировать. Она видела это по его челюсти, по пальцам, сжавшим простыню, по тому, как он заставил себя не поднять руки к её бёдрам сразу. И именно это, грязно и честно, подействовало сильнее любой его фразы. — Ты ненавидишь это, — сказала она. — Да. — Почему? — Потому что если ты уйдёшь сейчас, я не смогу сказать себе, что всё рассчитал. — Наконец-то неприятный ответ. — Я стараюсь. — Плохо. — Знаю. Она наклонилась и поцеловала его, не давая закончить слово. Не хотела слышать «знаю». Не хотела слышать ничего, кроме дыхания, сорванного так, чтобы в нём не осталось места для протокола. Он держался ещё несколько секунд, потом всё-таки сорвался: ладони легли ей на бёдра, резко, почти жадно, и Гермиона почувствовала не страх, а удовлетворение — злое, тёмное, почти мстительное. Вот. Не идеальный Нотт. Не человек, который заранее знает, где она откроет дверь. Просто мужчина под ней, который хочет и боится, что хочет. Это не сделало его невиновным. Ничего не сделало его невиновным. Когда близость всё-таки перешла ту грань, после которой разговор уже больше не мог притворяться главным, Гермиона не закрыла глаза. Не сразу. Она смотрела на его лицо, на напряжение вокруг рта, на то, как он пытается остаться с ней и не уйти в расчёт, и понимала: это не примирение. Это не прощение. Это, возможно, ещё одна ошибка, сделанная полностью сознательно. Тело может хотеть человека, который предал. Тело может злиться и тянуться одновременно. Тело вообще слишком часто оказывается умнее и тупее головы в одну и ту же минуту. И когда удовольствие пришло не как освобождение, а как короткий, почти злой разряд, Гермиона не почувствовала облегчения. Только пустоту. И жар. И Тео под руками, живого, сбитого, больше не такого идеально собранного. Он потянулся к ней, возможно, хотел удержать, возможно, проверить, не исчезла ли она опять в бетонную комнату Сайласа, но Гермиона села рядом, не давая объятию случиться автоматически. Простыня была смята, на полу валялась его рубашка, её блуза лежала у ножки стола, один лист с фразой «не превращать знание в право» оказался перевёрнут лицом вниз, будто даже бумага не хотела смотреть на последствия. Они дышали. Долго. Некрасиво. Без слов. Тео первым сел, провёл рукой по лицу и наконец коснулся щеки там, где был след её пощёчины. Теперь рядом с ним были и другие следы: её ногти у плеча, красная полоса у ключицы, смятая кожа, живое тело вместо гладкой функции. Гермиона смотрела и не знала, хочет ли извиниться за это или оставить всё как есть. — Это ничего не исправило, — сказала она. — Нет. — Мне не стало легче. — Мне тоже. — Хорошо. Он повернул к ней голову. Она сразу поняла, что слово попало. — Извини. — Не надо. Сейчас оно почти честное. Гермиона устало опустила лицо в ладони. Смеяться больше не хотелось. Плакать тоже. Внутри было сухо, как после сильной лихорадки, когда болезнь ещё не ушла, но тело уже перестало сопротивляться активно и лежит, ожидая, что его снова начнёт трясти. — Я всё ещё ненавижу тебя, — сказала она. — Да. — Не соглашайся. — А что мне делать? — Не знаю. — Я тоже. Они сидели рядом на кровати, но не касались. Между ними было меньше ладони расстояния, и это расстояние казалось огромнее всей комнаты. Тео смотрел на свои руки. Гермиона — на его профиль, на красный след на щеке, на глаза, которые теперь не были холодными, только усталыми и слишком внимательными к собственной вине. — Ты получил, что хотел? — спросила она. Он медленно повернулся. — Нет. — Врёшь? — Нет. — Почему? Тео усмехнулся, и это была самая мёртвая его усмешка за ночь. — Потому что часть меня хотела, чтобы после этого ты стала мягче. Не простила. Нет. Я не настолько оптимист. Но стала ближе. Осталась. Посмотрела иначе. И когда ты сказала, что тебе не легче, я на секунду захотел найти фразу, которая сделает легче. Не для тебя даже. Для себя. Чтобы этот секс не остался предательством, а стал чем-то, что можно назвать сложным, болезненным, но нужным. Гермиона похолодела. — И? — И я понял, что если сейчас начну говорить, смогу подобрать. Она не двигалась. — Подобрать что? — Фразу. Паузы. Тон. То, как коснуться тебя не сразу, а через минуту. То, как сказать, что ты всё равно выбрала сама, и это правда, но неполная. То, как напомнить, что я предупредил тебя об опасности, а ты осталась, и это тоже правда, но удобная. То, как сделать мою вину достаточно видимой, чтобы тебе стало легче рядом со мной, потому что человек, который сам себя обвиняет, кажется менее опасным. Гермиона встала. Не резко. Слишком медленно. Она почувствовала, как холодный воздух комнаты касается кожи, как тело отзывается на движение, как реальность возвращается неприятными деталями: смятая юбка, расстёгнутая блуза, волосы на лице, сухость во рту, след его пальцев у бедра. — Ты сейчас говоришь мне, что даже после этого думаешь, как мной управлять. Тео закрыл глаза. — Я говорю, что думаю об этом раньше, чем успеваю выбрать не делать. — Какая честность. — Да. — Ненавижу её. — Я тоже. Она начала одеваться. Не торопливо, не театрально, не как женщина, которая хочет наказать уходом. Просто потому что оставаться в этой комнате голой, рядом с человеком, который только что честно признался, что может превратить даже свою вину в инструмент, было невозможно. Тео не помогал. Не смотрел слишком откровенно. Только сидел на краю кровати, сжав руки так крепко, что костяшки побелели. — Уходи, — сказал он. Гермиона застыла с блузой в руках. — Что? — Уходи. Она повернулась к нему. — Теперь ты выгоняешь меня? — Да. — После того, как… — Да. — Как удобно, — сказала она тихо. — Получил что хотел и решил сыграть в самопожертвование? Тео встал. Вот теперь резко. — Не получил. — Ты сам сказал. — Я сказал, чего хотела часть меня. Не что я получил. — Тогда чего ты хочешь сейчас? — Чтобы ты ушла, пока я ещё прошу, а не делаю так, чтобы ты осталась. Фраза ударила в комнату сильнее любой пощёчины. Гермиона смотрела на него. Тео стоял босой на холодном полу, без рубашки, с её следами на коже, с покрасневшей щекой, с фильтром у горла, который выглядел теперь почти нелепо рядом с тем, что между ними только что было. Он не был красивым в обычном смысле этой секунды. Слишком бледный, слишком измотанный, слишком живой под всей своей опасной точностью. — Ты думаешь, я настолько слабая? — спросила она. — Нет. — Тогда почему? — Потому что дело не в твоей слабости, — сказал Тео. — Дело в моём навыке. Я слишком хорошо знаю, где человек сам откроет дверь. Я говорил это красиво, почти как предупреждение. На самом деле это не красивая фраза. Это уродливый навык, доведённый до автоматизма. И рядом с тобой он становится опаснее, потому что я хочу не просто выжить. Я хочу тебя. Хочу Драко живым. Хочу, чтобы ты осталась с нами, хотя не имею права хотеть этого так сильно. И однажды я могу не остановиться на том, чтобы просто видеть дверь. Я могу начать подталкивать. Гермиона молчала. Он продолжил уже тише: — Сегодня я остановился не потому, что хороший. А потому что ты заставила меня смотреть на то, что я делаю. Если ты останешься сейчас, если ляжешь обратно, если мы попробуем сделать из этого что-то человеческое, я начну исправлять. Слова, тишину, твою злость, свою вину. Я сделаю так, что утром ты будешь думать не только о том, что я тебя предал, но и о том, как честно я попросил тебя уйти. Видишь? Даже это уже звучит как ход. Гермиона почувствовала, как поднимается новая, уже не горячая злость. Холодная. Почти чистая. — Ты хочешь, чтобы я ушла ради меня или ради твоего образа человека, который всё-таки остановился? Тео смотрел на неё долго. — Не знаю. Ответ был страшнее любой уверенности. Она застегнула блузу. Пальцы слушались плохо, одна пуговица попала не туда, она выругалась, расстегнула и застегнула заново. Тео не двинулся. Гермиона почти хотела, чтобы двинулся. Чтобы стало проще: вот он, снова пытается управлять, можно ненавидеть прямо, без этой мерзкой смеси желания, жалости, ярости и уважения к тому, что он хотя бы не соврал сейчас. — Хорошо, — сказала она. Он вздрогнул. Она заметила. Не извинилась. — Я уйду. Не потому что ты попросил. Не потому что ты прав. А потому что я сама не хочу сейчас слушать, как ты превращаешь свою честность в ещё один способ быть необходимым. Тео кивнул. — Да. — И не думай, что это делает тебя лучше. — Не думаю. — Врёшь. — Да. Гермиона подошла к двери, но остановилась у стола. Взяла перевёрнутый лист с третьей фразой и положила его лицом вверх. Чернила немного размазались по краю, видимо, от воды из сдвинутого стакана. Не превращать знание в право. Она взяла перо, которое всё ещё лежало на полу, подняла его, обмакнула в чернила и под этой строкой написала свою — не на общем пергаменте, не для Драко, не для протокола. Для этой комнаты. Желание не отменяет предательство. Тео прочитал. Лицо у него не изменилось. Только пальцы чуть согнулись. — Завтра, — сказала Гермиона, не глядя на него, — мы откроем футляр. Ты будешь там. Ты расскажешь всё. Не будешь выбирать, что я выдержу. Не будешь красиво страдать. Не будешь пытаться сделать так, чтобы я не ушла. — Да. — И если ты снова соврёшь… Она повернулась. Он ждал. — Я не знаю, что сделаю, — сказала Гермиона честно. — И это не угроза. Это хуже. — Я понял. — Нет. Но хотя бы услышал. Она открыла дверь. В коридоре было темно. Холод ударил по коже сразу, слишком резко после комнаты, где ещё пахло их телами, злостью и сгоревшей попыткой сделать боль хоть немного полезной. Гермиона вышла и закрыла дверь за собой. Тихо. Без хлопка. Ей хотелось хлопнуть. Хотелось разбить что-нибудь. Хотелось вернуться и ударить его, поцеловать, заставить сказать ещё одну правду, заставить замолчать навсегда. Она пошла по коридору. Не к своей комнате сразу. Ноги сами понесли её к лестнице, мимо тёмной галереи, мимо окна, где дождь оставил на стекле длинные следы. Гермиона остановилась у поворота и только там поняла, что дрожит. Не от холода. От того, что тело ещё не успело выйти из комнаты Тео, а голова уже пыталась собрать последствия в понятную схему. Не получалось. У двери библиотеки горел тонкий свет. Драко не спал. Конечно. Она не пошла туда. Не смогла. Не потому что боялась его вопросов. Драко, скорее всего, не задал бы ни одного сразу. Это было хуже. Он бы посмотрел, увидел слишком много, понял слишком много неправильно и правильно одновременно, и у неё не осталось бы сил сказать: не сейчас. Или осталось бы, но она сказала бы так, что ранила бы его за то, чего он ещё даже не сделал. Она прошла мимо библиотеки. За закрытой дверью на секунду стих огонь. Или ей показалось. Гермиона добралась до своей комнаты, вошла, заперла дверь и только тогда позволила себе опереться спиной о дерево. Комната была тёмная, простыня на кровати нетронутая, на стуле лежала мантия, у зеркала — гребень, рядом — серебряная застёжка, которую домовик, видимо, принёс из библиотеки, потому что в этом доме даже чужие травмы иногда раскладывали по местам с оскорбительной аккуратностью. Она подошла к зеркалу. В отражении женщина смотрела на неё чужими глазами: волосы растрёпаны, губа чуть припухла, на шее — след, не слишком видимый, но её взгляд нашёл его сразу. Не Драко. Тео. Это различие само по себе стало ещё одним ножом. Гермиона коснулась следа. Не нежно. Проверяя. Потом сняла руку и сказала отражению: — Это был мой выбор. Отражение не стало выглядеть увереннее. Она повторила: — Это был мой выбор. На третий раз голос сорвался. Не в слёзы. В злость. — И он всё равно предал меня. Вот это прозвучало правдой. Неполной, грязной, но правдой. В восточном крыле Тео ещё долго не двигался после её ухода. Он стоял у стола и смотрел на две фразы. Его щека болела от пощёчины, спина — от её ногтей, горло — от фильтра, который он так и не снял, хотя в какой-то момент ему казалось, что пуговица душит сильнее любых старых чар. В комнате пахло Гермионой. Это было почти невыносимо, потому что запах не был протоколом, не был записью, не был источником. Просто живой след человека, которого он хотел и которого уже успел сделать частью своего расчёта. Он подошёл к кровати, сел на край и впервые за много лет позволил себе не выпрямлять спину. Смешно. После белых палат, болевых откликов, якорения, чужих срывов, писем, которые не дошли, и списка, где его аккуратно назначили контактным ключом, его почти добила не пытка, а то, что Гермиона написала на листе. Желание не отменяет предательство. Тео закрыл глаза. — Да, — сказал он пустой комнате. И на этот раз в ответ никто не попросил его сказать иначе. В библиотеке Драко стоял у двери и не открывал её. Он знал, что Гермиона прошла мимо. Не видел, но знал. По шагам. По паузе у коридора. По тому, как дом на секунду задержал воздух, как старый, слишком внимательный зверь. Он не знал, откуда она шла, но был не идиотом. Восточное крыло. Тео. Ночь. После той правды. Руны на его шее горели тихо. Не вспышкой. Не приступом. Ещё нет. Драко положил ладонь на дверь библиотеки и заставил себя не выйти следом. Не к ней. Не к нему. Не сейчас. На столе внутри лежал футляр с первичной калибровкой, список зачистки, серебряная застёжка и общий пергамент с двумя фразами. Третья строка всё ещё оставалась пустой. Тео должен был написать её завтра. Если доживут до завтра без того, чтобы кто-нибудь из них троих не превратил желание в очередной способ причинить боль. Драко усмехнулся в темноте. Плохая шутка. Почти пророчество. Он опустил руку, отошёл от двери и пошёл в сторону своей комнаты, считая тени на стенах, потому что в настоящем доме у теней были края. Раз. Два. Три. Не белая палата. Не стол. Не кристалл. Не голос. Гермиона за дверью своей комнаты. Тео в восточном крыле. Он сам в коридоре между ними. Трое не помещались в ложь. Но правда, как выяснилось, тоже умела кусаться до крови.