ДНЕВНИК ЭКСПЕДИЦИИ: ФОЛЬКЛОР ПОЛЯРНОГО УРАЛА

ДНЕВНИК ЭКСПЕДИЦИИ: ФОЛЬКЛОР ПОЛЯРНОГО УРАЛА Автор: Дмитрий Волков, ст. н. с. Института этнографии АН СССР, Ленинград Дата: 15 августа 1989 г. Место: Гостиница «Северянка», г. Краснорудск, ЯНАО (Запись 1: Дорога) Добрался. Дорога из Ленинграда - испытание для позвоночника и нервов. Поезд до Салехарда - это бесконечность в ритме стука колес и запахе дешевого табака. Но истинный север начался после Салехарда, в автобусе ЛАЗ-695, громыхающем по грунтовке, что тянется, как тонкая нить, через тундру. Пейзаж за окном... гипнотизирующий и подавляющий. Бескрайность, от которой захватывает дух и тут же щемит сердце. Тундра. Не плоская, а холмистая, как застывшее бурное море. Ковер из лишайников - ягель, кладония - всех оттенков серого, зеленого и ржавого. Редкие, приземистые лиственницы и ели, изогнутые полярными ветрами, больше похожие на древних стражей, застывших в вечном поклоне. Бесчисленные озера-блюдца, мерцающие свинцовой гладью под низким, даже в августе, солнцем. И тишина. Не городская, а всепоглощающая, звенящая, нарушаемая лишь криком чайки да скрипом автобуса. Пересекли Полярный Урал. Сопки - невысокие, но суровые, темные от каменных россыпей. Реки, стремительные и холодные, с водой цвета крепкого чая. И везде - следы человека, но не хозяина, а гостя: ржавые бочки из-под ГСМ, покосившиеся буровые вышки-«качалки», заброшенные балки геологов. На подъезде к Краснорудску увидел исток реки Чёрной. Мрачное название оправдано: вода струилась почти черная меж темных скал, покрытых каким-то бурым налетом. Местные рыбаки в поселке Ветвистый Камень (проезжали его) поглядывали на реку с каким-то... неодобрением? Страхом? Заметил: никто не рыбачил у самого истока. Странно. (Запись 2: Первые впечатления от Краснорудска) И вот он - Краснорудск. Город-труженик, город-завод. Основан в 1967-м вокруг комбината «Северный Гигант» - гигант он и есть. Трубы ТЭЦ, как мачты корабля в океане тундры, клубы пара на фоне серого неба. Запах - специфический: металл, пыль и вечная мерзлота. Контраст с тундрой разительный. Стабильность. Советская плановая эстетика во всей красе. Типовые пятиэтажки-"хрущевки", но выглядят крепко, ухоженно. Дворы - детские площадки (горки, песочницы), скамейки, даже клумбы с полярными маками и незабудками - чудо в этой широте! Люди - шахтеры, рабочие в спецовках, женщины с авоськами. Слышна речь со всего Союза: русская, украинская, татарская. В центре Дом Культуры «Горняк» с мозаикой на тему трудового подвига. Памятник Ленину (куда ж без него) на главной площади. Универмаг «Полярный» - витрины полны: меховые шапки, валенки, электроника (магнитофоны «Весна»!), даже дефицитные джинсы и болгарские консервы. Очередь... но не пугающая, скорее терпеливая. Столовая №1 - пахнет щами и котлетами. На окраине виднеется «Северный Гигант» - циклопическое сооружение из бетона, металла и труб. Гул работающих механизмов - гимн индустрии. Автобусы везут смены. Все работает, все крутится. Градообразующее предприятие в полном смысле. Но... не все так гладко, как кажется на первый взгляд. В «Полярном» полки с колбасой и сыром полупусты. Очередь за «Докторской». Слышал, как женщина ворчала: «Опять по талонам только кило дали!». Талоны? В 89-м? Видимо, местная специфика логистики. У пивного ларька и возле забегаловки «Уголек» кучкуются мужички с характерными лицами и помятыми фуфайками. Не массово, но заметно. Запах перегара - частый спутник на улицах к вечеру. В столовой за соседним столиком двое рабочих говорили о «сокращениях», о том, что «руда хуже пошла», что «планы дурацкие». Не паника, но фоновая тревога. На отшибе видна шахта. Судя по указателям - №7. Даже отсюда ощущается ее... обособленность? Мрачность? Старший геолог в поезде (ехали часть пути вместе) нехотя сказал: «У "Гиганта" есть шахта проблемная. Глубины большие, мерзлота капризная. И место... нехорошее. Старые люди говорят - проклятое». Отмахнулся, когда попросил уточнить. Заселился в «Северянку». Скромно, чисто, советский минимализм: железная кровать, стол, тумбочка, шторы с выцветшими полярными медведями. Вид из окна - на трубы «Гиганта» и сопки. Вечером город затихает рано. Только гул завода и редкие шаги под окном. Настроение... странное. Энергия молодого города чувствуется, но и что-то тяжелое висит в воздухе. Может, это контраст с безмолвной тундрой? Или предчувствие? Завтра - в Ветвистый Камень! Рыбацкий поселок ненцев. Надо встретиться со старейшиной Тайбой Кочеговым. Говорят, он последний, кто помнит "настоящие" старые сказания. Надеюсь, он говорит по-русски. Записал вопросы о духах тундры, шаманизме... (Запись 3, 16 августа 1989 год: Ветвистый Камень и Тень Камня) Добрался до Ветвистого Камня на попутном «УАЗике» геологов. Поселок – горстка бревенчатых изб и чумов на берегу той самой Чёрной реки, у подножия скал, напоминающих гигантские, обглоданные временем кости. Рыбачьи лодки-«ветки» (узкие, выдолбленные из лиственницы) вытащены на галечник. Воздух пахнет дымом, рыбой и влажным мхом. Люди – ненцы, скуластые лица, прищуренные глаза, привыкшие к ветру и солнцу. Взгляды – настороженные, особенно на чужака. Чувствую себя незваным гостем в чужой тайне. Найти старейшину Тайбу Кочегова оказалось непросто. Старого оленевода знали все, но говорили о нем шепотом, отводили глаза. Помог случай – увидел его у самого большого чума. Старик сидел на оленьей шкуре, чинил аркан. Лицо – как карта тундры: морщины-распадки, глаза – узкие щелочки, но взгляд... острый, как нож. Заговорил по-русски, неожиданно чисто, с легким акцентом. У меня был маленький диктофон, который я осторожно включил, спрятав в нагрудном кармане куртки, перед тем как подойти к старейшине. Кассета завращалась почти бесшумно. Далее прилагаю расшифровку записи... – Зачем приехал, городской? – спросил он, не поднимая головы. Голос – сухой шелест степи. – Изучаю старые сказания вашего народа, – ответил я, стараясь говорить уважительно. – Легенды о духах тундры, о временах до прихода русских. Тайба усмехнулся – короткий, сухой звук. – Духи? Духи везде. Ветер – дух. Огонь – дух. Озеро – дух. Ты ученый? Пишешь книжку? Книжки – мертвые слова. Настоящие слова – в ветре, в камне... в страхе. Я попытался объяснить важность сохранения фольклора, научный интерес. Он слушал молча, вязал аркан. Казалось, не слышит. Потом резко поднял голову. Глаза, казавшиеся слепыми щелочками, вдруг уставились на меня с такой интенсивностью, что стало не по себе. – Есть сказание. Одно. Не для книжек. Не для чужих ушей. Но... ты пришел. Значит, надо. Значит, тундра шепчет тебе предупреждение. Слушай. Запомни. Может, твои книжки хоть кого-то спасут. Хотя... сомневаюсь. Он встал, движением указал следовать за ним. Мы отошли от чумов, к подножию самой высокой скалы. На ее склоне, почти скрытый лишайником, стоял менгир – грубо отесанный камень чуть выше человека. На нем – древняя резьба: переплетение линий, напоминающее... глаз. Не человеческий. Чужой. Надрез зрачка был неестественно глубоким, как рана. На записи в этот момент слышен резкий свист, почти ультразвуковой, который заглушает первые слова Тайбы о камне. Когда свист стихает, голос старейшины звучит глубже, с металлическим отзвуком. – Это – Камень-Ветвистый. Дверь. И замок, – прошептал Тайба, касаясь резьбы пальцами, почерневшими от времени и дыма. – Здесь живет страх. Наш страх. Страх всех, кто ходил по тундре до нас и будет ходить после. Если будет... Далее Тайба рассказал легенду о Ялма-Тане (Глазе Подземных Вод): «Оно спит. Спит давно. Очень давно. Еще до первого оленя, до первого человека. Спит в самой глубокой тьме, под камнями, под водами, что текут в вечной мерзлоте. Тело Его... не тело. Оно – сон страха. Оно – тень от костра, когда дрова кончаются. Оно – пустота в глазу волка, когда он смотрит на тебя перед прыжком. Но больше всего... Оно – Глаз. Глаз, который видит сны земли. Сны голода, холода, боли. Сны, которые мы видим, когда умираем в снегу. Эти сны – Его пища.» «Оно не злое. Оно... голодное. Как белый медведь весной. Но медведь ест мясо. Ялма-Тан ест... видение. Свет в глазах. Саму способность видеть мир. Когда Он просыпается – Он смотрит. И Его взгляд... он входит в тебя через твои глаза. Он видит твои страхи. Он делает их реальностью. И ты видишь... то, что съедает твой разум изнутри. Потом... темнота. Пустота. Ты становишься слепым куском мяса. А твои глаза... они уходят к Нему. Становятся частью Его. Еще одним зрачком в Его великом Глазу Бездны.» На записи фраза "Еще одним зрачком в Его великом Глазу Бездны" повторяется дважды, наложенным эхом, хотя в реальности Тайба сказал ее только один раз. Второе эхо звучит будто бы чужим, шепчущим голосом. «Наши предки знали: нельзя будить Спящего Глаза. Но и полностью усыпить Его нельзя. Он всегда на краю сна. Чтобы Он не проснулся... нужно платить. Платить зрением. Но не своим!» На этом моменте Тайба указал на глубокий надрез-"зрачок" на камне. «Раз в двенадцать зим, когда солнце едва показывается, старейшина ведет самого сильного, самого красивого оленя сюда. Мы... ослепляем его. Быстро. Ножом. Глаза... кладем сюда.» Он ткнул пальцем в углубление на вершине менгира. «Кровь течет по камню. Зрение оленя – чистое, сильное, не знающее зла – это жертва. Плата за наш покой. За то, чтобы Ялма-Тан видел сны оленей – о траве, о беге, о солнце – а не наши кошмары.» Тайба повернулся ко мне, его лицо было искажено древним страхом и гневом. «Но вы, хабя-ненэць (плохие люди с железом), не слушаете! Вы копаете! Глубоко! Там, где спит Он! Ваши шахты – как иглы, тыкающие в спящего зверя! Вы бурите скалы над Его ложем! Вы пускаете черную воду (он кивнул в сторону Чёрной реки) – Его кровь? Его слезы? – в наши реки! Рыба уходит. Олени болеют. Духи тундры шепчут тревогу!» Он схватил меня за рукав, его пальцы были как клещи. «Скажи своим начальникам! Остановите копание в том месте! Особенно в глубокой дыре у горы! Там... дверь. И вы ее отпираете! Когда Он проснется... он съест сначала вас, городских. А потом... придет за нами. И платить оленьими глазами будет поздно. Платить придется... всеми глазами. И своих детей. И чужих. Пока Он не насытится. Или пока не кончатся глаза...» На записи последние слова ("пока не кончатся глаза...") заглушены сильным, низкочастотным гудением, напоминающим стон или далекий взрыв. Голос Тайбы искажается, превращаясь в рычание. Он замолчал, тяжело дыша. Казалось, выдохнул столетия страха. Потом резко отвернулся. – Уходи, ученый. Я сказал то, что должен был сказать. Твоя книжка не остановит железа. Не остановит жадности. Страх... он единственное, что вы поймете. Но когда поймете – будет поздно смотреть. Будет поздно... видеть. Запись заканчивается серией резких щелчков, как будто лента зажевалась, а затем резким, чистым тоном отбоя. (Запись 4: Вечер в гостинице) Вернулся в Краснорудск потрясенный. Тайба... Он не был сумасшедшим стариком. В его словах, в его глазах была ужасающая убежденность. Я записал все дословно. Это не просто анимизм – это цельная, пугающе логичная (в своей мифологической системе) космогония страха. Концепция божества, питающегося визуальным восприятием и страхом... Это что-то новое. И пугающе антропологически достоверное в условиях экстремального существования. Прослушал запись вечером. Качество ужасное – ветер на открытом месте, помехи. Особенно в конце. То ли кассета старая, то ли микрофон дешевый... Но голос Тайбы в ключевые моменты искажался как-то... неестественно. Будто что-то давило на пленку. Странное ощущение. Переписал запись начисто в блокнот, пока помнится интонация. Но его предупреждение о шахтах... Разум говорит: суеверие, реакция на индустриализацию, страх перед изменениями. Но почему тогда так похолодело внутри, когда он говорил о "глубокой дыре у горы"? И о черной воде... Я вспомнил исток Чёрной реки. Случайное совпадение? Геологический феномен? Записал гипотезу: "Миф о Ялма-Тане, судя по его архаичности и глубине в культуре ненцев, должен уходить корнями в доисторические времена. Возможно, он возник как объяснение естественных аномалий в районе истока реки Чёрной. Что это могло быть? Геохимическая аномалия: Выходы пород с высоким содержанием токсичных элементов (ртуть, свинец, мышьяк?), радиоактивных минералов или природных углеводородов (битумы?), способных отравлять воду, вызывать болезни (в том числе поражающие зрение), массовые падежи животных, странные визуальные эффекты (мерцание, туман, миражи). Карстовые явления: Система подземных полостей, пещер, источников с уникальным микроклиматом или газовыми выделениями (метан, сероводород?), вызывающими галлюцинации или отравления у людей и животных, заходящих в такие зоны. Эпидемиологический фактор: В прошлом – вспышки болезней (трахома, вызывающая слепоту? сибирская язва?), источник которых приписывался 'дурному месту' у истока. Ритуал ослепления оленя – возможно, символическое 'жертвоприношение' болезни или злому духу места, попытка его умилостивить или отвести угрозу от стада. Страх ненцев перед шахтами – понятная проекция этого древнего, укорененного страха на современные, вторгающиеся в 'табуированную' зону объекты. Аналогии: страх эскимосов перед нарушением могил предков или 'духами земли' при промышленном освоении территорий." Логично. Научно. Убедительно... Но почему образ менгира с глазом-раной и слова Тайбы о "взгляде, пожирающем разум" не выходят из головы? Почему во время записи этих рациональных выводов по спине бегут мурашки? И этот гул на записи в конце... Завтра – в библиотеку. Надо поискать любые упоминания о культах и верованиях в районе Чёрных Скал. Тайба мельком сказал ещё, но диктофон уже выключился: "Ваши старые верующие... они тоже что-то знали. И полезли туда же, в каменные пасти. И нашли только смерть..." Кого он имел в виду? Чьи "старые верующие"? Старообрядцы? Это новая нить. И почему я ловлю себя на мысли, что смотрю в темный угол номера с каким-то... ожиданием? Как будто боюсь увидеть там что-то, что смотрит в ответ? Чушь. Усталость. Эффект от мощного полевого впечатления. И эта проклятая запись с помехами. Надо выспаться. (Запись 5: Пыльные страницы и шепоты прошлого, 17 августа 1989 год) После вчерашнего потрясения от легенд Тайбы решил начать с архива. Библиотека разместилась в здании бывшей партшколы – высокие потолки, запах пыли, старой бумаги и чего-то затхлого. Сотрудница – Анна Петровна, женщина лет шестидесяти с пронзительными глазами и тихим голосом, знала все и про всех. Узнав о моем интересе к "старине и местному фольклору", она оживилась, но в глазах мелькнула... осторожность? Или просто привычка к скептицизму? – Староверы? На Чёрных Скалах? – переспросила она, поправляя очки. – Ох, молодой человек, это больше слухи, чем история. Она повела меня в глубь хранилища, к стеллажам с краеведческой литературой и папками местных газет 50-60-х. Материалов – кот наплакал. Что удалось собрать (факты + туманные слухи) 1. Исторический контекст: Анна Петровна подтвердила: вторая половина XVII века – время жестоких гонений на старообрядцев после реформ Никона. Группы беглецов действительно уходили на Север, в глухие места. "Документально подтверждено, – сказала она, листая тонкую папку, – что в 1678 году из Пустозерска (тогдашний административный центр) сбежала группа "раскольников"-беспоповцев человек в тридцать. Во главе с неким Гурием, бывшим дьячком. Направление – вверх по Печоре, в сторону Урала. Дальше – пустота. Никаких донесений об их поимке или гибели. 2. Местные слухи (очень скудные и туманные):Анна Петровна понизила голос: "Дальше начинается область преданий. Говорили старики из ненецких стойбищ да из редких деревень... Говорили шепотом, и то неохотно." Источник слухов — ненцы. Охотники из рода Кочеговых (того самого, к которому принадлежит Тайба) и других. Их предки еще в конце XVII века находили в районе Чёрных Скал... чужаков. Не своих. Не русских из острогов. Людей в темных, поношенных одеждах, с длинными бородами. Жили они не на поверхности, а "где-то внутри скал". Прятались. Боялись света? Или чего-то другого? Странности (самые обрывочные слухи): "Говорили, будто видели их молящимися не в избах, а в пещерах, при свете факелов. Но не на обычные иконы... а на что-то "темное на стенах." (Что именно? Анна Петровна разводит руками). "Слышали странные песнопения – не церковные, а монотонные, жуткие. И крики... не то отчаяния, не то экстаза. "Шаманы тех времен будто бы запрещали ненцам ходить к тем скалам. Кричали, что "чужой страх разбудил Спящий Глаз". Что это значило – никто теперь толком не помнит." Конец истории: "А потом... будто бы случилось "землетрясение". Где-то в 1680-х. Скалы содрогнулись, входы в самые большие пещеры завалило. После этого... чужаков больше не видели. Говорили, будто находили потом в тундре "одиноких, безумных людей в лохмотьях", которые что-то бормотали про "Око" и "тьму под землей", но скоро умирали или пропадали." 3.  Связь с "Глухарем": Когда в 30-х, а потом в 50-х геологи и строители полезли в те скалы добывать руду – вспомнили эти старые страхи. Место считалось нехорошим. Говорят, при строительстве рудника "Глухарь" было много аварий, люди сходили с ума... но это уже из области производственных секретов и сплетен." Она махнула рукой. "Может, просто метан в шахтах. А может... эхо того старого страха." Мои выводы и идеи(пока очень осторожные): 1.  Факт: Группа староверов исчезла в этом районе в конце XVII века. Их судьба неизвестна. 2.  Слухи: Крайне скудные и искаженные временем. Указывают, что они могли укрываться в пещерах Чёрных Скал, вели замкнутую жизнь, сопровождавшуюся странными и, по ненецким описаниям, пугающими явлениями (песнопения, крики, поклонение чему-то "темному"), и погибли в результате природного катаклизма (обвал/землетрясение?). Информация об их конкретной вере или ритуалах отсутствует. Единственная конкретная деталь из поздних слухов – бормотание выживших (если они были) об "Оке" и "тьме под землей". 3.  Параллели с легендой Тайбы: Ключевое совпадение: Ненецкие шаманы XVII века использовали фразу "чужой страх разбудил Спящий Глаз" в связи с появлением староверов в районе Чёрных Скал. "Спящий Глаз" – это центральный образ мифа Тайбы о Ялма-Тане. Гипотеза (осторожная): Возможно, ненцы интерпретировали появление чужаков (староверов), их страх, отчаяние и странное поведение через призму своего древнего мифа о Ялма-Тане. Их присутствие в "нехорошем месте" (Чёрные Скалы) само по себе могло восприниматься как фактор, тревожащий "Спящий Глаз". Прямых свидетельств того, что сами староверы поклонялись именно Ялма-Тану или знали о нем – НЕТ. Их бормотания об "Оке" могли быть отголоском их собственной апокалиптической веры ("Всевидящее Око Господне"), спроецированной на ужасы их существования в пещерах, а не знанием ненецкого мифа. 4. Отсутствие ответов: Кто были эти люди достоверно? Во что именно они верили в конце? Что видели на стенах? Что означало их "Око"? Все это покрыто мраком. Слухи дают лишь обрывочные, пугающие образы, а параллель с "Спящим Глазом" – лишь гипотетическую культурную проекцию ненцев. План действий: Завтра – в Чёрные Скалы! Анна Петровна дала приблизительную карту района (геологическую съемку 50-х) с отмеченными входами в известные на тот момент пещеры и гроты. Многие завалены или засыпаны, но... нужно попытаться найти хоть что-то: следы сажи от факелов? Выбоины на камнях? Осколки керамики или дерева? Главное – увидеть место своими глазами. После слов Тайбы и этих обрывочных слухов оно манит и пугает одновременно. Возможно, сама атмосфера, геология места подскажет что-то, что не попало в архивы. Возьму самый мощный фонарь и полный комплект полевого снаряжения – от веревок до аптечки. Надо быть готовым ко всему. (Позднее, в номере) Перечитываю скупые строки из архива и свои заметки со слов Анны Петровны. История староверов... как дверь, приоткрытая на щелочку в темную комнату. Видны лишь смутные очертания, а что внутри – не разглядеть. Связь с ненецким "Спящим Глазом" интригует, но зыбка – лишь одно совпадение терминов ("Око"/"Глаз") да общее место действия. Но почему эта фраза шаманов – "чужой страх разбудил Спящий Глаз" – так крепко засела в голове? Одно и то же место, образ всепоглощающего страха в преданиях... Совпадение? Или это место действительно обладает какой-то мрачной силой, притягивающей и искажающей тех, кто в него погружается? Староверы, ненцы, геологи, шахтеры "Глухаря"... все они оставили здесь свой след страха. Мысль о том, что я могу стать следующим, кто заглянет в эту "темную комнату", вызывает не научный азарт, а... холодок по спине. Рациональность здесь как-то быстро тает. Надо быть готовым ко всему. Или это уже начало паранойи? (Запись 6: Тени ГУЛАГа и Каменные Пасти, 18 августа 1989 год) Добрался до Чёрных Скал на уазике тех же геологов, что возили меня в Ветвистый Камень – Сергей и Николай. Повезло: они как раз делали отбор проб в этом районе. Посёлок... Боже, это не посёлок. Это кладбище эпох. Узнал у ребят историю этого места, зафиксировал диалог на тот же диктофон. Привожу ниже расшифровку. Я: Сергей, это... что за руины? Сергей: (мрачно) Это не руины. Это память. Лагерь НКВД "Горняк-1". Тридцать восьмой год. Николай: (показывая на ржавые вышки) Видишь столбы? Это зона. За ней - бараки. Вон тот длинный - для "спецконтингента". А в том, что пониже - охрана. Их тоже не жалели, мороз, нормы... Сергей:На костях построено. На каждой тонне руды чья-то жизнь. Замерзшие, под завалами... Я: А люди? Кто сейчас живет в тех домах? (показываю на поздние постройки) Николай:Потомки. Тех, кто выжил в лагере. Или охранников. А еще – те, кто приехал на "Глухарь" в пятидесятых, когда его "реанимировали". Сергей: (указывая на редкие дымки из труб) Теперь их дети да внуки. Кто-то на "Северном Гиганте" работает, кто-то... так, выживает. Место тяжелое. Темное. Я: А сам рудник "Глухарь"? Николай: (кивая на громаду впереди) Устарел. Опасный. В пятьдесят восьмом катастрофа. Ствол №3 рухнул. Сотню человек заживо... После этого и начали строить "Гигант" – современный, подальше отсюда. А "Глухарь" заглох к середине шестидесятых. Сейчас — памятник человеческой глупости. За окном проплывали покосившиеся бараки с выбитыми окнами - глазниц мертвых великанов. Улицы поздних домов часть, заброшена, часть еле жива. Взгляд поймал силуэт у окна: лицо, искаженное чем-то между равнодушием и ненавистью. Запах ветра с реки Чёрной не мог перебить тяжелого духа этого места ржавчины, гнили и безнадеги. Сергей и Николай указали направление к скальному массиву, где по карте Анны Петровны были отмечены пещеры. Карта 50-х... Реальность оказалась жестокой. Точка 1: Где должен зиять вход — громадная, свежая осыпь. Камни, крупнее меня, намертво запечатали проход. Ни щели, ни надежды. Удар кулаком по холодному камню - боль глупая, но хоть какое-то чувство. Точка 2: Углубление в скале. Вползаю внутрь - жалкий, мелкий грот. Фонарь выхватывает голый камень, ледник у задней стенки, птичий помет. Ни сажи, ни следов человека, ни намёка на тайну. Пустота. Звонкая, насмешливая. Точка 3: Место на карте - стерто с лица земли. Груды бетона, ржавые рельсы, полузасыпанный ковш экскаватора. Дорога к "Глухарю" съела прошлое. Бесполезно. Точка 4: Больший грот. Глубже. Снова пустота. Только ветер воет в расщелинах свода, словно плачут души погибших зэков. Или это мне мерещится? Усталость и холод делают свое дело. Надежда тает. Солнце висело низко, отливая кровью на скалах. Ветер с реки резал лицо ледяными бритвами. Я стоял, прислонившись к холодной скале, и чувствовал себя последним идиотом. Провал. День убит. Староверы остались мифом. Я уже собрался возвращаться к лагерю геологов... И споткнулся. Нелепо, по-пьяному, о камень, скрытый под плотным, мохнатым ковром полярного мха. Рука, ища опоры, утонула в этом мху - и нащупала пустоту. Не просто ниша - провал! Сорвал мох - толстый, влажный пласт. И увидел. Щель. Узкая, как ножевой порез. Вертикальная. Чернее самой черной ночи. Шириной едва в тридцать сантиметров. Края внизу - гладкие, словно отполированные. И оттуда - поток воздуха. Ледяного, пронизывающего до костей. Он вырывался с низким, завораживающим свистом, от которого кровь стыла в жилах. И нес с собой запах... вечности. Или забвения. Запись 7: Щель. Она втягивала, как чёрная воронка. Ширины едва хватало, чтобы протиснуться боком, сбросив рюкзак и толкая его перед собой. Давили стены. Камень скрежетал по куртке, ледяной воздух выедал лёгкие. Свист ветра в узости превратился в вой загнанного зверя. Полз, упираясь локтями и коленями в скользкие, странно гладкие камни. Десять метров? Двадцать? Вечность во тьме и давлении. И вдруг – простор. Рука с фонарём, выброшенная вперёд, не нашла преграды. Я вывалился из щели, как пробка, в огромное подземное пространство. Передо мной расстилалась система залов и туннелей. Своды терялись в темноте, сталактиты, как каменные слезы, свисали с потолка. Тишина была абсолютной, живой, давящей. Шаг эхом раскатывался на сотни метров. Чтобы не заблудиться, стал метить путь: острым геологическим молотком выбивал стрелки и маленькие крестики на заметных выступах скалы у входа в каждый новый туннель. Без этого – пещеры станут моей неминуемой могилой.   Углубляясь, начал замечать знаки. Сначала скупо – натёком кальцита, потом чаще. Спирали. Выбитые на стенах грубым каменным орудием. Не просто круги – сложные, закрученные внутрь узоры, с точками на концах или в центре. Сердце застучало чаще – восторг первооткрывателя! Я щупал их, замерял, фотографировал со вспышкой. Эти символы были ДРЕВНИМИ. Гораздо старше XVII века. Старше ненцев? «Допотопными», – пронеслось в голове. Стиль исполнения, патина, глубина выбивки – всё говорило о тысячелетиях. Кто?! Загадка, окутанная мраком глубже пещерного. Восторг смешивался с растущим холодком страха. Эти спирали... они словно смотрели со стен. Давили. Шёпот Тайбы о «Спящем Глазе» вдруг обрёл зримые, пугающие очертания. Следуя за очередной поворот, я упёрся в небольшой грот, явно отличавшийся от других. Стены были частично сглажены, будто трудом рук человеческих. И в нише... Оно. Икона. Деревянная доска, потемневшая от времени. Я узнал символ – «Всевидящее Око Божие». Важно: даже в своей исходной, форме этот символ НИКОГДА не признавался официальной православной церковью! Считался еретическим, апокрифическим, опасным для души. Его использование могло привести на каторгу в Сибирь. Но то, что сделали здесь... Кто-то изувечил доску. Поверх первоначального, сложного узора (угадывались контуры кругов, возможно, ангелов?) грубо намазан толстый слой чёрной, застывшей, потрескавшейся массы, похожей на смолу. Этой массой был выведен один гигантский, гипнотический ГЛАЗ, заполнивший центр композиции. Его зрачок был неестественно глубоким и тёмным. Церковь преследовала и сам символ Ока, но подобное его осквернение... считала двойным кощунством. Здесь же это стало идолом. Образ, и без того запретный, превратился в ПУГАЮЩИЙ, чуждый знак, взывающий не к Богу, а к чему-то иному. Запах... слабый, сладковато-химический – исходил от чёрной массы.  Рядом с иконой, на каменном выступе, лежала книга. Толстый кожаный переплёт, страницы – грубая, пожелтевшая бумага. Старославянская вязь. Я осторожно, в перчатках (спасибо полевому снаряжению!), взял её. Фолиант Гурия? Дрожь прошла по спине. В самом углу грота зиял ещё один лаз. У́же, чем входной. Его края были густо измазаны той же чёрной жижей. Она блестела в свете фонаря, пульсируя, казалось, живым мраком. Оттуда тянуло ещё более ледяным воздухом и... тишиной. Глухой, бездонной, ожидающей. Время. Было поздно. Фонарь садился. Мысль о ночёвке в этом каменном гробу, рядом с «Оком» и чёрным лазом, вызвала приступ чистейшего ужаса. «Позже, – прошипел я себе, – обязательно позже». С фолиантом под мышкой, я бросился назад, к своим стрелкам. Обратный путь по меткам стал кошмаром. Тишина за спиной сменилась шумом в ушах – нарастающим, как прибой. Свист? Шёпот? Слова разобрать не мог. Тени за спиной двигались. Фонарь выхватывал пару горящих точек в боковом туннеле. Глаза! – мелькнуло панически. Волк? Росомаха? Я замер, прижавшись к стене. Точки исчезли. «Отражение кристалла... или нервный срыв»,– пытался убедить себя, вытирая пот со лба рукой в перчатке. Но перчатка пахла... слабо, но отчётливо: сладковатой химией. От иконы? От книги? Паническая атака сжимала грудь, ноги ватными столбами уходили в каменный пол. Каждый поворот казался неправильным, каждая стрелка и крестик– поддельными. Время растягивалось. «Я не выберусь!» – кричало внутри. Лишь железная воля и метки вели вперёд.  Узкий входной лаз показался спасением. Выползая обратно на холодный, но такой желанный вечерний воздух, я задыхался, как утопленник.   Путь к лагерю геологов через тундру стал продолжением кошмара. Кусты шевелились без ветра. Взгляд выхватывал краем глаза – горящие точки. Зелёные? Красные? Снова глаза! Звери? Галлюцинации? Я шёл быстрее, спотыкаясь о кочки, сердце колотилось о рёбра. «Усталость. Гипоксия в пещере. Стресс», – бормотал я, рационализируя ужас. Но страх не отступал. Шёпот ветра в ушах превращался в нечленораздельные голоса, шепчущие что-то на непонятном языке. «Это просто ветер с реки Чёрной!» – кричал я себе мысленно.   Увидев огни палаток и силуэт УАЗа, я почти побежал. Сергей что-то крикнул, увидев моё перекошенное лицо и грязь. Я пробормотал что-то о «сложном спуске» и «усталости», отмахнулся от ужина. Нужна была тишина. И свет. В палатке, при свете керосиновой лампы, мир начал обретать очертания. Паника отступила, оставив дрожь в руках и пустоту под ложечкой. Разум брал верх: «Пещера. Стресс. Недостаток кислорода. Всё объяснимо». Но запах с перчатки... и фолиант. Я достал его. Кожа переплёта была холодной, как сам камень. Старославянская вязь блестела в свете лампы. «Житие и Откровение Странника Гурия»? Или что-то иное? Я этнограф. Я читаю старославянский. Но руки дрожали слишком сильно для расшифровки сейчас. Лишь бегло пролистал. Страницы испещрены плотным текстом. Рисунки...Спирали. Глаза. Странные схемы, похожие на пещерные лабиринты.И пятна. Тёмные, маслянистые... знакомые.  Завтра. Завтра при свете дня, с ясной головой, я начну читать. Эта книга – ключ. К тайне староверов. К «Оку». К «Спящему Глазу» Тайбы. К тому, что смотрело на меня со стен пещеры.  Но сейчас... сейчас я заверну книгу в чистую ткань, спрячу на дно рюкзака. И попытаюсь уснуть. Если смогу. Потому что за стенкой палатки, в тундре, снова завыл ветер. И в этом вое мне слышатся... слова.