Иногда убежать — это единственный способ остаться

Юсте долго сидела на подоконнике, но утро всё равно пришло. Свет стал ярче. Проник в щели жалюзи, упал на пол, на разбросанную одежду, на пустой стакан воды с ночи. Мир пробуждался. И вместе с ним — всё, от чего она пыталась укрыться. Она опустила ноги на прохладный ламинат, вздохнула и сказала себе: — Так. Надо как-то… жить. Хотелось остаться в этом тепле, в этом худи, в этом утре, которое было не про дела, а про чувства. Но… ноутбук в углу напоминал, что сегодня вторник. Рабочий. Один из тех дней, когда надо включаться. Говорить уверенным голосом. Решать чужие задачи. Смотреть в камеру и делать вид, что всё хорошо. Особенно — что сердце на месте. Она приняла душ, долго стояла под горячей водой, как будто могла смыть с себя и волнение, и поцелуи, и бессонную ночь. Потом — завтрак: кофе из машинки и половина круассана, оставшегося с вчерашнего вечера. Глоток — и в животе стало пусто, зато в голове — хоть немного яснее. Открыла ноутбук. Первые письма. Первые сообщения. Скучные, обычные. И слава богу. Но потом… Захотелось выйти. Просто дышать. В этом городе, где она ещё немного, ещё чуть-чуть. Чтобы не закипеть от всего внутри. «Три дня осталось. А чувствуется, будто один.» Она сняла худи, осталась в футблоке, надела наушники и вышла. По дороге думала, что, может, вкусный кофе поможет. Или хотя бы воздух. Шла медленно. Без маршрута. Просто — вперёд. Через площадь, по узким улицам, мимо граффити, кафе, уличных музыкантов, которые всё ещё казались декорациями к её личному фильму. И нашла новое место. Маленькая кофейня, где пахло апельсиновой цедрой и карамелью. — Двойной капучино с овсяным, пожалуйста, — сказала она девушке за стойкой. — Вы к нам первый раз? — улыбнулась бариста. — Да. Но, может, не последний, — ответила Юсте. И сама не поняла, почему это прозвучало грустно. Села за окно. Смотрела, как люди спешат. А она — стоит на паузе. Кофе согревал пальцы, но внутри — снова что-то холодное шевельнулось. Телефон завибрировал. Незнакомый номер. Она вздохнула и ответила. — Да? — А вот и ты! Я уже думал, ты сбежала навсегда, — прозвучал голос Доминикуса. Юсте прикрыла глаза. — Привет… — Ты не поверишь, я устроил идеальный вечер. Ты любишь театр? Современный, абстрактный, с хоровыми вставками и голыми мужиками? Она фыркнула сквозь раздражение. — Я люблю работать - отрезала она — Милая, ты ранишь меня. — Доминикус, у меня реально день расписан. Встречи, дедлайны, совещания. — Значит, не сегодня. Но ты не думай, я к тебе ещё прорвусь, — сказал он, словно обещал стихийное бедствие. — Ты слишком интересная, чтобы отпускать. Звонок закончился, а Юсте выдохнула, как будто отмахнулась от чего-то липкого. С ним хотя бы всё понятно. В нём нет боли. Только громкость. А вот с Лукасом... Нет. Не думай сейчас. Она вернулась в отель, открыла ноутбук. Рабочий день затянул. Видеозвонки. Таблицы. Разговоры с клиентами. Ответственность — спасение. Когда думаешь о чужих задачах, легче не думать о своих. До тех пор, пока не зазвонил телефон снова. Папа. Пять пропущенных. — Алло? — Юсточка… — голос был напряжённый. — Маме плохо. Сильно. Я вызываю скорую, но ты… приедь. Пожалуйста. Мир сузился. Снова стало нечем дышать. — Хорошо. Я… я приеду. Слёзы не пошли. Только замерло внутри. Потом — автомат. Билеты. Поиск. Один прямой поезд — через час. Второй — только завтра, в два раза дороже. А если задержат? А если что-то случится? Собрала вещи молча. Автоматически. Как будто смотрела на себя со стороны. Застёгивала молнию, бросала в рюкзак кабель, документы, ключи. Всё, кроме… худи. Оно уже было на ней. И снимать не хотелось. Когда выходила из номера, задержалась у двери. Подумала. А вдруг всё будет, как с телефоном? Он придёт — а ей скажут: «уехала». И всё. Точка. Попросила у девушки на ресепшене листок и ручку. Написала быстро. Почти не думая. "Лукас, Уехала — по-настоящему. Если ты вдруг снова придёшь в отель — не хочу, чтобы тебе снова сказали просто «она уехала». Мама заболела. Мне надо быть там. Но если ты захочешь — позвони. (+370...) Я бы ответила. И да, твое худи у меня в заложниках. Я в нём сейчас. Юсте." Поставила точку. Протянула листок девушке. — Пожалуйста. Если он придёт — отдай ему. Он знает, как меня зовут. Она ушла — и больше не оглядывалась. На вокзале было душно и шумно. Её вызывали к перрону, а внутри всё кричало: «не уезжай». Но она уже шла. Уже ехала. Уже смотрела в окно, где солнце било по стеклу, а сердце — по рёбрам. И только в пути, среди чужих разговоров и запахов дорожного кофе, она поняла: она почти не думала о матери. Боялась, конечно. Но больше — за то, что ей придётся вернуться в прежний дом, в прежнюю жизнь. Вернуться — и оставить что-то здесь. С кем-то. Лукас. "Почему я еду? Я должна быть с мамой. Но еду — будто убегаю. От него. От себя. От того, что мы… уже начали." Она уткнулась в худи. Оно всё ещё пахло им. Наверное, я просто боюсь. Не быть нужной. Быть заменой. Как тогда, когда сестра уехала, и мама начала видеть во мне не меня — а её. Я всё делала правильно. Всё делала вовремя. Но мне никогда не хватало одного — быть собой, а не функцией. И вот я снова — замена. Только на этот раз... возможно, для него. А может — просто боюсь, что нет никакого 'для него'. Она закрыла глаза. А в поезде, за окном, мир мчался вперёд. И она вместе с ним. И это уже было — бегом.