Лети, даже если не можешь

Тишина. После победы Холлиберри над Вечным Сахаром Сад замер в странном, непривычном спокойствии. Воздух больше не дрожал от тягучего магического напряжения, цветы не склонялись под тяжестью сладкого проклятия. Всё было… как раньше. Но не для одинокого купидона. Павлова стоял у края поляны, где возвышались самые высокие и разноцветные сахарные цветы. Павлова смотрел в пустоту, его пальцы сжали край гиматии так сильно, что ткань затрещала. "Она действительно ушла?" Это была глупая мысль. Он знал, что Шугарфлай давно сделала свой выбор, а он свой, оставшись в саду. Им всё равно не суждено было остаться вместе, они оба это знали, даже если никогда не говорили об этом. Но почему тогда именно сейчас, когда уже всё закончилось, ему хотелось кричать от бессилия? В его груди поселилась странная пустота, холодная, которая с каждым вздохом становилась только больше. Его пальцы непроизвольно сжали лук, когда взгляд упал на ту часть сада, от взгляда на которую его сердце сжималось лишь сильнее. Там, среди многочисленных тропинок, она впервые появилась... *** Тот день был таким же тёплым, как и этот. Павлова, тогда ещё совсем юный и полный самомнения, не думал, что за ним кто-то наблюдает. Юный купидон кружил в воздухе, его белоснежные крылья из безе рассекали воздух, пока он исполнял причудливый танец, точно напоминавший балет. Его движения были отточены до совершенства, каждый взмах крыльев, каждое па – маленькое произведение искусства. И вдруг – шорох, едва уловимый смех, и... — Вау! Ты просто потрясающе танцуешь! Он резко обернулся и скрестил руки на груди. Перед ним, буквально паря в воздухе, трепетала грациозная печенька с прозрачными серебристыми крылышками, которые порхали, как листья на ветру. Они искрились на солнце, создавая радужные блики. Каждый взмах её крыльев оставлял за собой едва уловимый след сахарной пыли, завораживая юнца, заставляя невольно сравнивать её с прекрасной бабочкой. — Ты вообще кто? — брезгливо поморщился он. — Меня зовут Сахарная Моль! — незнакомка закружилась в воздухе, её смех звенел, словно тысяча колокольчиков, — А ты? — Павлова. И если ты хочешь здесь остаться, то хотя бы не мешайся. Но она тогда не улетела. Не обиделась, не начала ему перечить. Просто... продолжала летать рядом, время от времени задавая глупые вопросы или восхищаясь его крыльями и танцами. И почему-то с каждым днём ему становилось всё труднее её прогонять. Однажды он заметил, как она заворожённо смотрит на крылья других летающих печенек. — Посмотри на их крылья! — её голос дрожал от непонятного и пугающего его волнения. — Они такие... совершенные. Блестящие. Красивые. — Твои тоже ничего, — он лишь пожал плечами, не придавая её словам большого значения. — Нет! — она резко обернулась, и в её глазах горел какой-то странный огонь. — Мои крылья... они не такие, они слишком простые, скучные! Слишком... обычные. Павлова не понимал этой одержимости. Разве не важнее было то, что крылья позволяли ей летать куда угодно? Быть свободной? Но с каждым днём она всё больше говорила о красоте, всё чаще грустила, глядя на свои "недостаточно красивые" крылья. А потом она исчезла. Всего лишь на час, но тогда ему это казалось вечностью. Когда вернулась... он едва узнал её. Шугарфлай стояла перед ним, её крылья... они сверкали, как драгоценные камни, переливаясь всеми оттенками сахарной радуги. Но что-то было не так. — Ну как? — она нервно улыбалась, кружась и демонстрируя себя. — Великолепно, правда? Вечный Сахар исполнила моё самое заветное желание! Павлова молчал, потом резко схватил собеседницу за руку. — Ты что, совсем глупая? Что ты наделала? — Пусти! — она вырвалась. — Ты просто завидуешь, что у меня теперь самые красивые крылья во всём Саду и за его пределами! — Они не двигаются, — прошептал он, с ужасом глядя на неподвижные, застывшие в тягучем сиропе крылья, которые лишь немного напоминали о том, что их обладательница когда-то умела летать. Она лишь отвернулась, слегка теребя пальцами. Шугарфлай не хотела, чтобы Павлова думал, будто она сожалеет о содеянном. — Это... небольшая плата. Зато теперь они идеальны. Они красивые. В тот день они поссорились впервые. А потом... потом всё стало только хуже. Бабочка больше не летала. Она ходила, стараясь держаться прямо, будто компенсируя новообретённую тяжесть и неподвижность крыльев. А Павлова... Павлова пользовался этим. — Сделай это за меня, — он лениво махал рукой, даже не поднимая глаз от своей книги, бросая свиток с задачами на траву. — Ты же всё равно ничем не занята. — Но... — Или тебе тяжело? — язвительная ухмылка появилась на его лице, знал, что попал в самое больное, теперь крылья были тяжелыми. — Ох, да, прости, забыл, что ты теперь не можешь просто улететь. Купидон молча смотрел, как её глаза наполняются слезами. Видел, как бабочка кусает губу, чтобы не расплакаться, но всё равно продолжал давить на больное. Он не хотел её обижать – но в тот день он просто решил сыграть на излишней доброте. Потому что... потому что если она страдает, значит, ещё чувствует что-то, что-то кроме дурманящего наслаждения и счастья, наполняющего этот проклятый сад. А если чувствует - значит, ещё жива. Значит, ещё не полностью принадлежит Вечному Сахару. Но однажды она просто перестала реагировать на его колкости. Просто молча выполняла его просьбы, лишь нежно улыбалась, но он чувствовал, что её маска счастья кажется...пустой, не настоящей. И это... это было страшнее всего. *** Ветер шевельнул его алый бант, возвращая к реальности. Все вокруг было тихо, как будто с уходом Шугарфлай сад стал...пустым. Повзрослевший купидон стоял на краю той самой поляны, с комом в горле и странной болью в груди, которой раньше не было, которую он пытался заглушить уже вот несколько дней. — Ненавижу её, — прошептал он, его голос дрожал, но в этих словах не было злости, была только бесконечная тоска. — Ненавижу за то, что позволила себя сломать. Ненавижу за то, что заставила меня чувствовать. Павлова припал своими ладонями к грудной клетке, в которой так болезненно билось его скорбящее сердце. — Ненавижу за то, — его голос сорвался, — что не остановил её. Внезапно за спиной раздался шорох. Он замер. Сердце бешено заколотилось, хотя разум твердил, что это просто ветер. Просто... — Павлова? Купидон не дыша медленно обернулся. Это был её голос — тот самый, по которому он, сам не осознавая, так сильно скучал. На опушке, залитая последними лучами заходящего солнца, стояла фигура. Маленькая, хрупкая... С крыльями, которые больше не сверкали сиропным блеском. Простыми. Настоящими. Он не осознавал, когда начал двигаться. Шаг. Ещё шаг. Расстояние между ними сокращалось, но он боялся моргнуть - вдруг это мираж? Вдруг это все приторно сладкая иллюзия? Вдруг... Она сделала шаг навстречу. И в этот момент, когда между ними оставалось всего несколько шагов, когда он уже было открыл рот, чтобы сказать... что-то, всё, что копилось годами, мир вокруг вдруг перестал его волновать. Она здесь. Она вернулась. Остались только они двое.