stare, don't touch it

      когда кастория только познакомилась с мидеем, ей казалось, будто титаны ниспослали ей подарок. первый человек, что способен касаться её. первый человек, которого способна касаться она. тот самый человек, связь с которым образовалась у неё, едва они оба успели это осознать.       воистину, удивительное дело: последний принц, от которого отказалась богиня смерти, и слуга смерти, которая была ею же благословлена. царе- и отцеубийца по собственной воле и просто убийца по неволе. воин каструма кремноса и дочь реки душ. совпадение ли? отнюдь — столь точных совпадений не бывает. просто эти двое были будто созданы друг для друга — две половинки одного целого, что составляют гармоничный дуэт. гармония есть порядок во вселенной.       а порядок во вселенной есть надежда на лучшее будущее; не на небытие.       до знакомства с мидеем кастория даже не подозревала, насколько это приятно — трогать кого-то без страха. она не знала, как это приятно, когда кто-то трогает её. ей оказалось достаточно всего одного раза, чтобы развить зависимость. одно крепкое объятие — и вот прикосновения стали не просто голубой мечтой, а базовой потребностью, как сон или пища. таким образом кастория по-настоящему испытала на себе, что значит тактильный голод. мидей, как и все златиусы, не мог всё время сидеть на одном месте в охеме. у него были обязанности, свои желания и нужды, и кастория это всё прекрасно понимала — понимала и голодала, проживая без него от встречи до встречи.       зато когда долгожданные встречи       случались, кастория могла насытиться контактом с ним всласть.       эти моменты — моменты уединения — не для лишних глаз и ушей. слишком личные, слишком неловкие, слишком… интимные. романтично-топорные, нежно-грубые, но резко-робкие. незнакомые им обоим, но, как оказалось, обоими желанные.       в эти моменты они скрывались ото всех там, где даже аглая не плела свои золотые нити.       мидей высокий, широкий, с взлохмаченной светлой гривой и с острым взглядом, и такой тёплый — как настоящий лев. когда кастория обнимает его, ей кажется, что со стороны она выглядит точно обезьянка, вцепившаяся в царя зверей. она утыкается лицом в его грудь, держится за широкие плечи, обхватывает ногами бёдра или талию в зависимости от положения.       это неловко, честно, даже смущающе. но неловкость удаётся побороть со временем, и смущение сменяется чем-то новым, доселе неизвестным. желанием — не похотью, а тихой, невинной страстью. такой, что у кастории в животе бабочки вспархивают от каждого прикосновения от себя и к себе. господин мидей добрый, очень добрый и щедрый и позволяет много трогать себя везде, где ей только захочется.       вернее, где только стыд позволит ей.       у кастории маленькие нежные ладошки и пальчики тонкие, с острыми ноготками. её прохладных прикосновений достаточно, чтобы подчинять необузданное пламя, полыхающее глубоко в его груди. мидей всегда наблюдает за ней из-под ресниц, всматриваясь в бледное лицо напротив, высматривая малейший проблеск новых эмоций. а на эмоции кастория никогда не скупается, хотя и проявляет их очень незаметно.       мидей знает: ей нравится чувствовать гулкое биение его сердца под своей ладонью. ей нравится слышать, как его дыхание становится глубже, когда она почти случайно зажимает между пальцами один из его сосков. ей нравится видеть, как дёргается его кадык при глотании, когда она очерчивает рельеф его твёрдого пресса, однако, не рискуя опуститься ниже.       хотя потом опускается всё же.       мидей знает ещё кое-что: когда он кладёт руки на тело кастории, её душа возносится, точно та же бабочка, и она видит яркие звёзды за пределами небес на плечах кефала.       охемцы склонны думать, что новый царь исчезнувшего кремноса груб и чёрств, словно варвар. может быть, это и правда в какой-то степени. но с касторией — для кастории — мидей вспоминает, какой была его милая мама, и пытается соответствовать ей. он греет ладонями её нежную кожу, пропускает шелковистые волосы сквозь пальцы, осторожно кладёт руки на плавные изгибы — разумеется, всё с её дозволения, никогда не позволяя лишнего.       кастория — не яд и не чудовище. кастория — несчастная душа, обречённая, как и он сам. такие одинокие, спустя годы скитаний они смогли найти себя в славном городе охеме, смогли найти дом — и нашли друг друга.       мидей вслушивается в прерывистые вздохи кастории и едва различимые мольбы, когда он крепче прижимает её к себе. неискушённое тело становится жадным, хочет большего, просит ласки активнее, говоря с ним за свою владелицу. и он готов сделать всё, что она захочет. чувствует её желания инстинктивно, на эмоциональном уровне — это взаимно. кастория тоже всё знает, всё чувствует. не может использовать слова, чтобы выразить это, но мидей и по взгляду всё понимает.       глаза — зеркало души. у кастории душа кристально чистая, но с мрачной подоплёкой. душа мидея окроплена тёмной кровью, подсвеченной капелькой материнского тепла изнутри.       мидей контролирует свои эмоции и своё тело — он держит себя в узде до последнего, борясь с первобытным зовом организма. если бы не его годами выверенная выдержка, он бы уже давно подмял под себя податливую касторию. она ведь вот, совсем рядом, прямо в его руках, даже не сопротивляется. ну что ему стоит повалить её на спину, сорвать это лёгкое платьице, раздвинуть ноги пошире и…       мидею кажется, что ему эти дурные мысли его отец нашёптывает.       кастория над ним не издевается; она по природе не искусительница. сама плавно приподнимается и опускается на нём, прижимаясь как можно крепче, так что даже в самых потаённых уголках её естества разгорается неестественный пожар. её стоны и всхлипы — сладкая панихида по мидею. они все умрут на благо мира однажды — и он, несомненно — но в смертельных объятиях кастории мидей готов незамедлительно расстаться с жизнью.       только бы запечатлеть этот момент в памяти навечно.       мидей сдавленно рычит в плечо кастории сквозь стиснутые зубы, стараясь не напугать. он горит и, кажется, теряет рассудок. ему всегда так кажется: он падает в пучину и сгорает, чтобы потом вновь вернуться к жизни. вот и кастория вместе с ним по-настоящему живой себя чувствует: от контакта кожа к коже, от их дыхания, ставшего единым, и от удовольствия, что они делят на двоих.       наконец прерывистые стоны стихают, и жар спадает, но объятия становятся только крепче — совсем не хочется друг друга отпускать. расставание всегда приносит страдание и оставляет неприятное послевкусие после наслаждения. потому что у них нет гарантии, что следующая встреча состоится. но кастория всё знает, всё понимает. такого, как мидей, так просто не убить. такую, как она, вообще не убить — хотя, конечно, когда-нибудь и ей позволят вкусить собственное проклятие.       смерти не надо бояться. смерть — это всего лишь сон. и если кастория сможет разделить этот сон с мидеем — она готова заснуть в его объятиях навечно.       но только после спасения мира, разумеется.