Машина.

Томми ненавидит полицию. Нет-нет, забудьте, Томми презирает их. Фак зе полис, он присоединяется к хэштегу. Добудьте ему в руки телефон, он отменит этих уебков к хуям. Стив – как бы этого мудака не звали, на самом деле, он не запомнил даже первой буквы – может драматично подавиться своим гребаным авокадовым салатом прямо перед ним, и единственная вещь, по которой Томми похлопает, будет ладонь. Аплодисменты нахуй – он ненавидит всех их поголовно. Тут же, просто как факт и справедливости ради, у него был абсолютнейше дерьмовый день. О чем, вероятно, не предупредили синежилетных гандонов. Но да. Его место на крыше, любимое, к слову, и полностью облюбованное им место, занял какой-то бомжеватый уебок, один вздох рядом с которым обеспечил бы ему все виды СПИДа; кафешка, куда он неделю планировал забежать с резюме, закрылась на грёбаный ремонт (кто вообще ремонтирует вещи в октябре?! Явно не те, кому нужны клиенты), а машина, рядом с которой он трагично остановился перекантоваться на остаток ужаснейшего из дней, имела РЕАЛЬНО хуевого владельца. Типа, сто из десяти баллов уебка. Он не шутит! Мудак даже сам поджег свою же тачку, лишь бы Томми подцепили за разбой, честно! В хрени на тестометрике челу буквально бы выпало "эгоцентричный уебан, сходи полечись". Он хмурится на твердые, удивительно прочные для нижних решетки. Хмурится сильнее на своего соседа по камере, который, по-видимому, глотал тестостерон вместо вкалывания в мышцы. Достигает пика хмурости, когда взгляд падает на мужика вне камеры. Ох, Стив. Это все – простое поэтапие хмурости, и... Томми уже говорил, что у него был дерьмовый день? — Что ребенок вообще забыл в обезъянике нижнего? — возникает набитый чернилами громила с противоположной скамьи. — Тюремные ясли существуют, офицер. Уж ты-то должен знать. У этого какие-то личные счеты со здешним служителем закона, как понял Томми спустя буквально минуту просидки. Брачные ссоры, романтические сплетения – ему откровенно срать. Но это не может не радовать. Чем быстрее хуесосы сцепятся, тем быстрее он выйдет – выгодный обмен за его недолгую, но прекрасную компанию. — Ебало завали, — все равно бормочет он, пальцами отсчитывая выемки в сыром дереве сидушки. Чернильный вскидывает бровь и выглядит в крайней степени задетым. Его проблема, по факту, у Томми нет энциклопедии по себе, чтоб раздавать брошюрки про дерьмовые дни. Пусть адаптируется к херовому настроению или умрет – в данный момент оба варианта одинаково хороши. В любом случае, биографии – это для богатеньких тори. Вроде Уилбура, да, но он стратегически избегал мыслей об этом определённом уебке слишком долго, чтобы вспоминать сейчас. — Пацан, — просто говорит мужик. Значимо говорит. Будто это должно пугать, исходя от косой бочки с пивом, пережившей нападение слепого Да Винчи. Томми не на приколе. Даже он с минимальным навыком рисования сделал бы лучше. Мужик должен был набивать это как минимум на плоту посреди Тихого океана с завязанными глазами и ампутированными конечностями, чтобы Томми признал закорючки хотя бы попыткой. — Ага. Удивительная наблюдательность, — зубатит он, — испробовал бы в жизни, может, не сидел бы щас тут. Ну вы поняли. Действительно дерьмовый день. — Пацан, а ты не ахуел... Прежде чем абортированная жертва осьминога успевает схватить приступ или что потяжелее и пореальнее, голос подает Стив: — Джеральд, сидеть. Не добавляй уголовку уже существующему смузи. Томас, — он морщится, — на выход. За тобой приехали. Громила раздраженно усаживается обратно, не преминув кинуть на обоих мрачный взгляд. Застигнутый врасплох, Томми фыркает и пару раз моргает. Нет ни единого шанса, что это Пёрплд, а любой другой, кто мог приехать за ним, уже года полтора как выращивает маргаритки у одной из прибольничных церквей, и Томми вот ну правда не настроен сегодня на восстание мертвецов. Он даже не смотрел ходоков, камон. Дайте ему передышку. Стив выглядит непомерно раздражённым, проводя его по смятым одноцветными обоями коридорам. Томми хочет въебать ему. Томми хочет сжечь его машину и смотреть, как та медленно тлеет, смешиваясь паровидным состоянием с цветами тающего закатного неба. Хочет так сильно, что в груди прорывается рассада ебучей метафоричности. Томми шагает вровень с горбатым мусором, срежеща зубами так, что челюсти сводит, а треск, должно быть, слышен всему участку. Стиву неимоверно везет, а Томми ненавидит полицию. Две простые истины этого дня. В коридоре их встречает Уилбур, кто топорщится в потертом синеватом "приемном зале" почти так же неподходяще, как и неожиданно. Настолько, что Томми на долю секунды замирает, прежде чем восстановить отрешённый шаг. Стив же, напротив, нечитаемо спокоен. — Сут, — он кивает, — последний раз. Клянусь, это последний раз. Уилбур улыбается той фальшивой улыбкой, которой свойственно сжигать чужие машины и расстреливать вражеские полки: — Не могу обещать, Марк. Марк максимально, насколько может, понимающе кивает, оглядывает Томми презрительным взглядом, от которого тот скалится. Возможность вернуться в камеру, но уже по другой статье, дамокловым мечом нависает над головой. Томми не назвал бы себя ярым протестантом этой идее. Марк, бывший секунду назад Стивом, на волоске, знает он об этом или нет. Уилбур, судя по всему, знает. Рука падает Томми на плечо, твёрдость разносится по коже вдоль ключицы. Он еще крепче стискивает зубы. Втягивает воздух. — Уж постарайся, — цедит Марк и наконец отстраняется. Удаляется, скрываясь за сбитым углом поворота и унося с собой шанс бесплатной крыши с едой на последующие пару лет. — Пошел нахуй, — ядовито выдает Томми уже в пустоту и стряхивает с плеча чужую ладонь. — И тебя туда же. Всех туда же, блять. Уилбур хмыкает, но позицию принимает. — В прекрасном настроении сегодня, как я вижу, — подмечает он, потягиваясь к выходу за стремительно топающим Томми. — Почему мне вообще позвонили? — А я ебу? — интересуется он в ответ. — Ублюдки уж точно не удосужились спросить меня перед этим. Не ко мне вопросы. На замызганной, вбитой между зданиями парковке – выжженном куске черной, разбитой местами брусчатки – верно ждет еще теплая, торчащая, как лишний палец, Шкода. Томми привычно прется в нее, не забыв перед этим хлопнуть дверью участка. Раз уж он сегодня уходит, он уходит эпично. Без убийств, к сожалению. Но эпично. — Я не об этом, — поправляет Уилбур, нагнав его уже в салоне. Печка выдувает потоки жара, окна в колющий мороз наступающей зимы запотевают за мгновение до того, как тепло проникнет самому Томми под дутую куртку и кожу. Он хочет слиться с креслом, но пока получается только болезненно жалко ткнуться в кожаную обивку, отчего пальцы исступлённо немеют. — Ты не преступник, знаешь ли. Томми вскидывает бровь и усмехается: — Да неужели? — Ты понял, о чем я, — вскидывает руки Уилбур, настраивая подогрев сидений на панели. Он выглядит задумчиво. Томми презирает задумчивость, а сегодня – в принципе все на свете, потому сжимается сильнее. — Не разбой и нападение, Томми. — За мной минимум с десяток угонов, мужик. Не недооценивай меня. — Не то. — Я раскладывал закладки, сказал тебе это в первый же день, и... — По-прежнему не нападение. Разные вещи. — Не засыпай меня терминологией, Уилбур, я ненавижу слова. И термины. И в принципе буквы. Мужчина кивает, но делает это все так же с промедлением. Будто в голове пихает по вёдрам всю ту рыбу, что уже успел выловить. Отвратительно. — Почему я здесь? И я не про звонки. Видит бог, хорошо, что Марк вообще позвонил мне, узнав тебя откуда-то там. Еще бы просидел со здешними уродами, этого тебе не хватало. Просто почему? Томми вскидывается и уродливо обнажает зубы: — Если ты, ёбаный уёбок, решил попереть в философию или терапию, я... — Почему я здесь, Том? — вопрос звучит упорнее. В ответ – молчание. Томми вглядывается в предельное спокойствие Уилбура с практически ощутимым вызовом. Тот молчит и просто... просто смотрит. Томми ненавидит это. Ненавидит гребаную тактику "спрашивай, пока не ответят", потому что Уилбур ее ебаный гик, а сам он понятия не имеет даже о правилах. — Я не ебу, что ты хочешь от меня услышать, — наконец отрезает он, всматриваясь в голубоватые огни окон полиции. Свет там мерцающий и зыбкий – Томми его как никогда чувствует. — Я хочу разобраться. Понять, почему меня вызывают в десять вечера со словами "ребенок взорвал автомобиль и едва не укокошил владельца" в полицейский участок даже не твоего дистрикта, теперь понятнее? — Уилбур не звучит взбешенно, скорее просто натянуто. Как струна. Она не дрожит, но зазвенит, только дёрни, и растянется, только ослабь. Томми не уверен, было бы бешенство худшим или лучшим вариантом. Бешенство было бы привычным, но Уилбур не зол. — Я не злюсь, — будто считав вопрос с его лица, подтверждает Уилбур, — просто не понимаю. Дочерта, но давай пока обойдемся сегодняшним. — Звучит как твоя проблема. Непонимание, окей. Ты идиот, и это исключительно твоя проблема. — Ты со мной в моей машине посреди гребаного нигде, теперь это общая проблема, Томми. Я хочу знать... И разве это не журналистская искра, а?! — А я хочу, чтоб ты закрылся нахер и не мешал мне жить, — обрывает Томми, ощущая, как раздражение стекается под кожей вибрирующими волнами. — Кто ты мне, мать? Не еби мозг лекциями, я не собираюсь плясать под дудку рандомного уебана, которого вижу в какой? Двадцатый раз?! Хватит, просто хватит вычитывать меня тут, ублюдок, я даже не просил себя забирать изначально! Уилбур кивает. — И даже так не звучишь как разбой и нападение, знаешь ли, — протягивает он почти скучающе. Скучающе, блять. Растянулась, называется, струна! Новая эмоция возникает со скоростью несущегося поезда, и это оглушает Томми на мгновение. — Просто, ммм. Так же непонятно. Но ты все еще не уголовный элемент, а я все еще не понимаю, почему... — Секунду назад я планировал пристрелить Стива из его собственного ствола, — вдруг отчётливо и громко сообщает Томми. Возможно, просто чтобы доказать мысль. Показать Уилбуру. Он выдыхает и заново тянет воздух в легкие под изучающим взглядом раскаленной земли. — Просто щёлкнуть пальцем... крючок даже не тугой, когда знаешь, как делать. Не так много работы. Возведенный курок, один рывок и он всё. Трупешник. Ба-бах. Он изображает руками взрыв, стараясь выдать максимальный радиус. Высматривает в глазах Уилбура тревогу, может, даже страх, если будет достаточно щедр, но не находит и толики волнения. Отчего-то заводится сильнее. — Это то, что ты мечтал услышать? — интересуется Томми резче, чем хотелось бы. — Допрос окончен, офицер? Я могу идти?! — Не раньше, чем мы перекусим, — решает Уилбур после секундной паузы и поворачивает ключ зажигания. От резкости Томми выпускает весь кислород, собравшийся в грудине, и откидывается в кресло. — Как настроение? Пицца, креветки? Мы могли бы заехать за чем-то тайским, ты вроде ещё не пробовал, да ведь? И ничего. Пустота пустецкая. Томми выжидающе молчит. Пытается высмотреть в ситуации что-то, хоть что-то знакомое. Ощущает давление, жмущее машину изнутри, и ждёт. Ждёт-ждёт-ждёт. Пока упадет второй ботинок и подобная херня, пальцы гнутся на подоле куртки, скрипя дешевой тканью, глаза прикованы к силуэту мужчины, подсвеченному мягким сиянием ползущих мимо фонарей. Ничего. Ничего не происходит. Уилбур с ленцой выруливает с парковки и совершает небрежный овал вокруг богом забытого участка, не сказав ни слова. Ни рывка нетерпения или раздражения. Он на него даже не смотрит! Истинная мерзость. Лишь одну вещь Томми ненавидит сильнее бестактности, и это такт. Уилбур – последний, кто должен быть тактичен, но он такой, и Томми ненавидит его за это. Он поджимает губы: — Твою поджелудочную под соевым соусом. — Понял, кэп. Значит, курс на мак. Пристегнись, я не поеду в участок обратно уже со своим штрафом. Звонкое "тц" перекрывает закатанные глаза, но он все равно хватается за железку ремня. Не потому, что слушает, а потому, что будет пристегнут в любом случае, и Томми ценит свое время. — Итак, что такого страшного сделал Марк-Стив-как-его-там, что выиграл регистрацию у гильотины? — невзначай спрашивает Уилбур через десяток минут поездки. — Кроме существования мудаком, это не считается. И не говори мне, что ты поджег его машину. Просто нет. — А если и так, то что? — цепляется Томми. — Поставишь в угол? Я взрослый мальчик, Уилбур, мне не нужны... — Для начала посмеюсь, — перебивает мужчина, руль кружится в пальцах, склоняя машину вбок, — потом посмотрим. Ну так? Мне нужна сплетня про Марка, дерзай. Еще объясняться, куда спустил последний его должок. Томми щурит глаза до щелок и морщит лоб, опуская брови в позицию "завались нахуй". Да, он сам ее так назвал, вопросы? — Надеюсь, Джеральд зарубит его нахуй за меня, — бурчит он вполголоса вместо ответа, — моя ставка и вера на нём. — Дже-ральд. Я таких не помню, заводишь друзей в мое отсутствие? — выходит насмешливо. — Завожу самосвал, чтоб переехать твое присутствие. Уилбур разражается звучным смехом, перебивающим напевки радио. Томми издает неопознанный звук в воротник. — Ненавижу тебя, — снова признается он, разморённый теплом со всех сторон. Сут хмыкает, побуждая его продолжить. — Ненавижу Стива. Ненавижу Джеральда. Ненавижу полицию. Ненавижу этот день. Он дерьмо. — Еще что-то? — Ненавижу пистолеты. Они громкие и пиздецки мощные. — Уилбур кивает. Дорога за окном сменяется вытянутыми девятиэтажками со шпилями. Противоположность привычным Томми заклёпкам на, дай бог, четыре этажа. Он хмурится и приподнимается на локтях, воткнутых в спинку, чтоб взглянуть дальше в улицы. — Это не дорога к маку, — простая констатация факта. — Дап, — кивает Уилбур, делая акцент на "п". — Это дорога к дому. Просто закажем мак оттуда, мне в падлу ехать так далеко ради полусырых чизбургеров, уж извиняй. — Я не соглашался на ночёвку, — быстро заявляет Томми, все еще разглядывая новомодные панели карикатуры на богатое общество. Средние дистрикты. — Не-а. Ты хочешь остаться на ночёвку? У нас есть гостевая комната, если надумаешь. Никакого давления, что отвратительно странно. Не поймите неправильно, Уилбур собран и воссоздан, возведен прямыми намеками и наводящими вопросами. Чаще заранее решёнными, чем нет. Не было пока ни одной мысли, которую Томми бы прямо опроверг без внутреннего витка неуверенности, и это дерьмо на всю сотню, он признает. Его косяк. Все еще не такое дерьмо, как полностью нечитаемый, пустой Уилбур. Никаких вариантов ответа, которые будут более правильными. Впервые за месяц Томми не стоит на стекле. Удивительно! Он задумывается, смакуя оттенок ночёвки на языке. Выходит смято и криво, он на таких раньше не бывал. Ночевки бывают под забрызганными брезентами и в кривых извилинах кинутых квартир, никак не в гнезде богатства города. Но побывать у Уилбура дома звучит весело. Издеваться над богатыми в золотом особняке всяко прикольнее грязных улиц. Больше шанс на успешный подъеб, и Томми реально устал от шуток про серебро. Это прошлый век. Веселее разве что возможность не дрыхнуть под открытым небом, пока его место спизжено рандомным улицожителем. И эти два варианта, что неожиданно, решаются одним ответом. Шок для детективного агентства Иннит. Томми не думает дольше необходимого. — Только если ты заказываешь двойной чизбургер. — Обижаешь. — Погнали!