memory

Прошлого не существует. Оно живёт только в оболочке под названием «воспоминания». Воспоминания подобны плодам на ветках дерева: они расцветают, живут в голове какое-то время и затем опадают от веток и падают в подсознание, где, чаще всего, безвозвратно исчезают. Некоторые воспоминания сращенные между собой, какие совсем маленькие, а другие оставляют свой след в памяти до самой смерти. Но, как оказалось, даже у мёртвых остаются воспоминания. Заточённый в металлической тюрьме собственного производства, труп находится в пограничном состоянии, когда тело мертво, но разум остаётся живым и смотрит неподвижными глазными яблоками в одну точку. Своеобразная пародия на бессмертие, которая служит заточением, бесконечным безумством, адом для того, кто боялся только смерти. В таком особенном аду, непохожем ни на какой другой, разум крутит бесконечный фильм о давно минувшем, доставая из подсознания самые мельчайшие, ненужные, давно забытые воспоминания. В таком состоянии в мёртвых клетках воспроизводятся звуки, которые живой Уильям Афтон мог когда-то услышать. Однажды разум воспроизвёл звук с высокими тонами, продолжительный, словно пытался заставить вспомнить, где прежде живой владелец мог это слышать, что это за звук. И вместо помех на экране появилась картинка, перенёсшая душу на мгновение в хронику воспоминаний. Это звук «мяу». Тонкое, сиплое мяуканье облитого зелёнкой слепого котёнка, который отчаянно сосал из бутылочки, которую держал Генри и…она. Кто она? Он не помнил уже её имени. Что-то на «М», потому что, когда её звал Генри, то он почти издавал приторное «мяу», почти такое же, как у этого больного котёнка. Она сама была похожа на этого зверька в каком-то роде. Эта «М» была родственницей Эмили, так как у них были одинаковые фамилии. Скорее всего, племянница. Появилась она также внезапно, будто из ниоткуда, через некоторое время после смерти Чарли Эмили. Уильям уже начал думать, что его друг сошёл с ума от горя, раз уж нашёл свою родственницу в какой-то азиатской стране, перевёз в США и начал упрашивать своего друга устроить «М» к ним на стажировку, ведь он боится отставлять её надолго одну. Это выглядело, почти как сумасшествие. А глаза этой юной леди, узкие и чёрные, смотрели на Уильяма так испуганно, что она сама походила на немного сумасшедшую. Как блохастого котёнка в зелёнке из мусорного ведра, эту девочку требовалось отмыть от её прошлого. Семейство Эмили, в отличие от Афтонов, не пользовалось уважением в Харрикейне из-за брата Генри, который обвёл каждого жителя вокруг пальца, ограбил банк и улетел в неизвестном направлении, чтобы распространять сектанскую версию христианства по всему миру, а точнее именно там, где ему удастся спрятаться от правосудия. С тех пор с Генри не здоровались даже в церкви, считая, что он укрывает брата, обязательно знает, где он. И когда в городке появилось это чудо, так называемое «дочь Теодора Эмили», все смотрели на неё так, будто она использовала все деньги уже, как оказалось, принёсшего себя в жертву сектанта. И её мыли и мыли, как пищащее маленькое ничтожество, ласкали, кормили, преображали. Интересно, сколько старина Генри потратил денег на одежду для японки? Наверное, столько же, сколько потратил, чтобы у ветеринара спасти зверька и поселить у себя, хотя у него была аллергия. Но раз юная леди Эмили просит, как же можно отказать? Уильям был теперь точно уверен: его друг сошёл с ума. Миёко, Мия, Миса… Как же её звали? Впрочем, он никогда не обращался к ней по имени, предпочитая останавливаться на «мисс» или даже насмешливо «леди», когда она по привычке слегка кланялась, приподнимая подол платья. Как же Генри краснел, когда эта девчонка так делала! И было много таких моментов, где Генри, её новые «коллеги» или даже сам Уильям ей указывали, что некоторые вещи делать вовсе необязательно, даже ненужно. Когда же эти автоматические поклоны она пыталась остановить сама, мужчина шутливо откланивался ей в ответ, иногда меняя свой тон голоса на более высокопарный: — Премного благодарю вас, леди Эмили, что считаете меня достойным вашего особенного книксена. Было забавно, как после этого она стыдливо могла закрыть рот своей тоненькой ладонью и убежать в другую часть зала, даже не пытаясь что-то ответить. Это ничтожное существо, которое что-то пищало совсем тихо ему со своим японским акцентом, на удивление, не раздражало Афтона, потому что, чаще всего, даже не было достойно его внимания. До какого-то времени. Кассета воспоминаний напомнила ему снова давно забытый случай. Однажды к ним пришёл один из спонсоров, с самыми масляными глазами и безобразно ужасным смехом, в роли посетителя, специально не предупреждая ни Генри, ни Уильяма о своём приходе. В тот день его обслуживала она. Эта девица иногда могла быть достойной того, чтобы ей могли доверить должность официантки во время того, когда другой мог отсутствовать на смене. И встретившись лицом к лицу с дочерью того, кто забрал половину сбережений его банка, а другую почти сжёг дотла, мужчина не стал отказываться от того, чтобы девушка его обслужила, но начал подшучивать над ней, постепенно увеличивая градус с просто насмешливых замечаний о «спящих» глазах и заканчивая грязными обвиняющими выражениями о том, что с больным психом, вроде Теодора Эмили, могла переспать только гейша — проститутка, по выражению этого немолодого человека. Но девушка молчала. Молчали все в заведении, не поддерживая его действия, но не осуждая. Наверное, они понимали, что эта ненависть бесполезна, никто не вернёт давно утраченные несколько тысяч долларов. Но их досада и ненависть от того, что их всех когда-то обманули, обманули их близких, перерастали в комок неудовлетворённого чувства справедливости.. И её молчание, её бесстрастность лишь укрепляла их в мысли, что это существо недостойно их — благородных американцев, которые не мешали кровь свою с какими-то «грязными, падшими женщинами», не грабили, не убивали во имя высшей цели. И даже если это всё делала не она, «М», это не играло роли в желании удовлетворить свою потребность в выплёскивании ненависти. — Что же, спасибо надо сказать мистеру Афтону, который позволил семейству Эмили вновь радовать нас каждый день своими лицами и расовым разнообразием. Держите доллар, Мива, или как там вас зовут. Только не к себе в карман, а в благодарность основателям за сохранение моих денег, которые, к счастью, я больше не потрачу сюда. Но она бережно разгладила банкноту и положила ему обратно на стол, повернувшись и тихими шагами уходя из зала, под оглушительную тишину, нарушаемую только веселой мелодией из проигрывателей. И Уильям, наблюдавший за этим из дальнего угла, вышел на свет... — Оплачивай свой счёт и проваливай отсюда. Афтон сказал так не потому, что его задело за живое то, что в его заведении происходила самая настоящая дискриминация. Мужчину раздражало то, что вообще кто-то может комментировать его решения в границах его собственности, особенно самый наименее важный спонсор. И когда конфликт стих, и вновь был слышен в коридоре смех детей, Уильям пошёл в сторону уборной, подозревая, что она будет находиться именно там. Пока остальные работали, это чудо сидело на полу у двери женского туалета, обнимая себя за колени, шмыгая и хныча. Когда она услышала чужие шаги, то вовсе затихла. Афтон подошёл к ней, посмотрел, словно оценивая её состояние, а затем, без лишних слов, вынул из внутреннего кармана пиджака чистый носовой платок и вручил его ей. Её тоненькие, маленькие пальчики осторожно взяли платок из его рук, вытирая лицо. Смотря на её покрасневшее, заплаканное лицо, он наклонил голову вбок, будто пытаясь рассмотреть её получше. На самом деле глаза метиски не были такими узкими, чтобы называть их «закрытыми» или «спящими», всё-таки, знакомые европеоидные черты присутствовали… Но, впрочем, это не было для него важным. Ему просто стало…интересно. Интересно то, как девушка на него смотрела в ответ, так напугано, пристыженно и в тоже время благодарно. — Можно вы не будете говорить об этом дяде Генри, пожалуйста? — Со своим акцентом и своеобразным построением предложения попросила она. — Конечно. Умойся и возвращайся побыстрее к работе. Он помог ей подняться, точнее, вынудил это сделать, взяв её холодную, дрожащую ладонь. Девушка прижалась к косяку двери, словно желая прирасти к ней, сжимая в другой руке носовой платок и спросила: — Но если они снова будут смотреть на меня, как на ничтожество? Уильям не сдержал короткой усмешки от произнесённого ею слова «ничтожество». В какой-то мере она действительно была им, но скорее чем-то маленьким, изысканным, достойным только жалости ничтожеством, которое только и может, что плакать в уголочке и заставлять даже Уильяма Афтона смотреть на неё со снисходительностью. Ведь что взять от этого…в какой-то мере забавного, почти инопланетного существа? — Думаешь, они перестанут смотреть на тебя, как на ничтожество, если ты будешь убегать и прятаться здесь каждый раз, когда кто-то скажет что-то неприятное? — спросил он, и его голос был всё так же спокоен, но с ноткой сарказма. — Но, если ты столь… изнеженная, то можешь обратиться за помощью ко мне. Кто тебе ещё поможет, верно? — усмехнулся Уильям, и, не дожидаясь ответа, оставил пугливого котёнка наедине со своими мыслями. Интересно, насколько серьёзно она это восприняла? Хотя, на самом деле, ему было абсолютно всё равно, плачет она, страдает ли. Главное, чтобы не мешала настоящему персоналу, которому он платит деньги, пока за её «труды» в виде протёртых окон, столов и иногда поддержке совсем маленьких детей, Генри даёт ей пару долларов. Но, видимо, после этой фразы что-то в ней поменялось. В какую-то странную сторону. Он никогда не раздражался при виде неё. И когда девушка начала будто бы случайно появляться вокруг его поля зрения, мужчина ничего ей не говорил грубого, не отправлял работать. И не только потому, что если Уильям так сделает, то Генри устроит ему лекцию о том, что травмированный человек просто хочет быть с кем-то рядом, так как боится остаться один со своими тревожными мыслями и страхами, но и потому что у этой девушки была необычная черта, похожая больше на талант — вызывать снисхождение, которое люди чаще всего испытывают к животным. Что взять с дорогой леди Эмили, что с неё требовать, из-за чего ругать, если она даже не делает ничего плохого. Просто есть. Просто существует здесь из-за сочувствия со стороны её дяди и простому снисхождению со стороны Уильяма. Когда она так мелькала, будто случайно рядом с ним, Афтон заметил, что даже начал потворствовать тому, как она начинала на него смотреть. Её взгляд, наполненный каким-то смущением, страхом и просто умилительно жалким очарованием к нему, его смешил, развлекал. Стоило её саркастично похвалить, как она расцветала, еле сдерживала улыбку, ту улыбку, которая обычно появляется у девочки, которую тайный возлюбленный пригласил на медленный танец. Эта неспособность скрывать такие яркие чувства ему казалась по-настоящему редкой конфетой. — Вау, самая нужная сотрудница в моём заведении, ты сегодня на всю ночь оставишь столы безупречно сияющими, а стёкла игровых автоматов без разводов. Ну что за чудо у нас находится, м? Он был уверен, что его сарказм был виден даже для неё. Но она всё равно принимала такие насмешливые комплименты в свой адрес, неловко стояла, будто не зная, как правильно ответить по-английски. И даже когда Генри хотел что-то сказать, попросить его прекратить насмехаться, то Уильям его останавливал фразой: — Главное, что мисс Эмили довольна, правда? Я делаю всё ради её благополучия. И его друг вынужденно соглашался. В своём особенном обращении, Уильям сам стал иногда замечать в этом существе какие-то признаки, свойственные личности. Какой же она была? Трудно было сказать, не переходя на унизительные сравнения. Наверное… хорошенькой. В том смысле хорошенькой, что понимала, насколько неорганично смотрится её внешность, воспитание и поведение в обществе белых американцев. И её понимание этого факта «невписывания» в парадигму заставлял «М» прятаться. Но стоило Афтону поманить рукой, то инфантильная принцесса стремилась к нему, слушая, внимая каждому слову. Уильям знал силу своего голоса, умел правильно использовать его, чтобы успокоить, утешить…отвлечь. Обычно те, кто слушал его утешительный тон в голосе, больше не возвращались, но для неё было сделано исключение: всё-таки, убивать её было вовсе ненужно, да и это не было бы так весело, как раскрыть то, что в ней было. — Не бойся, подойди поближе. На самом деле я хочу тебя похвалить: ты прекрасно нарисовала пригласительные открытки. Как давно ты рисуешь? Он делал вид, что интересовался её прошлым, интересами, предпочтениями, чтобы наблюдать, как она смущается, улыбается и старается что-то говорить неуверенно на английском: — Я люблю рисовать с детства… — коротко, но с трепетом сказала девушка. Уильям знал, что все женщины любят внимание. Стоило дать ей капельку заинтересованного взгляда прям в глаза, мимолётного прикосновения к её плечу, улыбки и просьб, с использованием слова «пожалуйста», то юная душа начала расцветать так же очаровательно, как сакура на страницах её блокнота. Когда ты только что выбрался из секты с жертвоприношениями, разве ты будешь думать, что на свободе тебя будет поджидать опасность в виде слишком большого доверия к тому, кого совсем не знаешь? Крошки внимания, как крошки печенья, выстраивались в путь прямиком к ней в руки. Но даже если мужчина давал ей ощущение нужности, заботы, подкармливал фантазии перед сном, «М» всё равно боялась, пряталась, не смея самой заговорить, подойти, показать свои зарисовки в блокноте, пока он сам не сделает первый шаг. Как бы Афтон не подпитывал, не взращивал её растущую очарованность им, она только и могла, что иногда мельтешить перед глазами, смотреть из угла, смущённо опускать взгляд на свои туфельки. Всё шло медленно, тянулись события, как тягучая нуга, такая же сладкая, как её тихий, робкий вдох, когда Уильям подходил ближе. Это было до одури забавно, вкусно, любопытно. Особенно эти впечатления увеличивались, когда он понимал, что его неспешная, соблазнительная власть над ней работала куда лучше, чем болезненная забота со стороны Генри. После смерти дочери он стал похож на старика: весь поседел, побледнел, с грустью смотрел на детей, словно пытаясь найти среди радостной толпы его Чарли. Но эти поиски прекращались, когда Афтон клал руку на плечо друга и советовал ему идти домой. — Иди домой, дружище, ты ужасно выглядишь. — Тогда надо позвать… — О нет, не беспокойся, я подвезу её, когда закончится смена. Мне не сложно, ты знаешь. И Уильяму действительно не было сложно. Мысль о том, что Генри так морально раздавлен, что даже не спорит… Почему-то это ощущалось так приятно. Приятно было ещё видеть, как она стояла под дождём у заведения, думая, наверное, как не запачкать замшевые туфли в лужах. Её задумчивый, грустный взгляд засиял в одночасье, когда он к ней подошёл, повёл к машине и открыл ей дверь. — Почему ты стояла под дождём? — спросил он, устремляя взгляд на дорогу. Она немного помолчала, вспоминая слова, и сказала, робко поглядывая на него, рассматривая: — Дядя Генри снова плохо себя чувствует. Наверное. — Он не предупреждал тебя, что уедет? — Нет… — Как безответственно с его стороны забывать про тебя. Оставить, уехать… — Уильям осуждающе покачал головой, изображая огорчение и разочарование, — В любом случае… Не беспокойся о нём. Уверен, ему просто нужен был выходной. Нам всем время от времени нужен. Мужчина протянул руку, накрывая ладонь на её коленях. Он чувствовал лёгкую дрожь в её пальцах, краем глаза видел, как удивлённо и почти испуганно, она посмотрела на его руку, на него, словно пытаясь найти какие-то эмоции, затем поглядела по сторонам, будто кто-то сможет их увидеть. Когда его инфанта попыталась что-то сказать, то мужчина таким же спокойным тоном, сохраняя иллюзию простой заботы со стороны начальника, сказал ей: — А пока ты можешь согреться здесь. Остановившись у пустующего, менее освещённого места на парковке, Афтон наконец повернулся к ней и изобразил самую мягкую улыбку, на которую только был способен, медленно поднимая свою ладонь выше. — Замёрзла? Ты вся дрожишь, — его вторая рука ласково погладила её мокрые волосы, — Давай я тебе помогу. — Мистер Афтон… — робко пропищала азиатка, наклоняясь назад, когда он медленно приближался, — Почему вы это делаете? Он шире улыбнулся, оглаживая её плечи и притягивая ближе к себе, не чувствуя никакого сопротивления, никакой неприязни, а только смущение от проявленного к ней — чуждой, лишней, ненужной, — большого количества внимания. Инфанта пускай и была наивнейшей дурой, но ему ещё больше хотелось получить, ощутить, вкусить горячей плоти её сердца, внутренностей, затуманенного сознания. Как же приятно иметь власть над чем-то очаровательно-ничтожным. — Потому что тебе это нравится, милая, — руки Уильяма медленно ласкали её волосы, — я вижу, как тебе приятно. Она хотела что-то сказать, но не смогла ничего выдать из себя, кроме коротких поскуливаний от сомнений, роящихся в её голове. Всё это было так жалко и одновременно до какого-то мандража забавно. Уильям медленно наклонился и поцеловал её в шею. Ах… Какой вкусный, сладкий вздох! На мгновение он почувствовал, что хочет её съесть, ощутить так, будто она была конфетой с тягучей нугой внутри. Но как нуга тянется, так и он тянул наслаждение, понимая, что ему нравятся всё-таки её чистые, настоящие эмоции, нежели тело. Уильям тихо и снисходительно усмехнулся ей в шею, услышав хриплый, почти хнычущий вздох Мисы. — Ты такая красивая… — сказал он тихо, уткнувшись губами в её разгоряченную тонкую кожу, — такая нежная. Он знал, что даже обычный комплимент заставит её чувствовать счастье, заставит ещё больше возбуждаться. И медленно, почти мучительно, он провел губами по ее шее, останавливаясь, чтобы слегка поцеловать ее челюсть, подбородок, прежде чем, наконец, коснуться её тонких губ своими. Афтон практически вздохнул от удовлетворения, ощущая маленький ток, что прошёлся между ними. Он целовал её медленно, осторожно, так, чтобы она навсегда это запомнила, наклоняя её голову под нужным углом, постепенно пробуя углубить поцелуй. Углубляя поцелуй, он почувствовал шоколадный привкус её слюны. В тот день после хеллоуинских празднований остались конфеты, которые инфанта втайне забрала себе. Через пару мгновений отстранившись, мужчина медленно, почти лениво погладил девичье бедро, чуть-чуть стягивая вниз край нейлонового чулка. Видя, как испуганно её глаза бегают по сторонам, он спокойно сказал ей: — Не бойся, нас никто здесь не увидит. — Но разве это правильно? — робко спросила она, неловко переплетая между собой пальцы. — А разве правильно то, что происходит с тобой? Генри относится к тебе, словно к маленькой девочке, но очевидно, что ты уже взрослая девушка, готовая войти во взрослую жизнь, а тебя удерживают, боятся отпустить. Думаю, ты сама это понимаешь, не так ли? — мужчина наклонил голову вбок, говоря с ней вкрадчивым, ровным тоном, — Я вижу, что ты хочешь познать мир взрослых людей, познакомиться со своими желаниями, потребностями. И кто, как не я, может показать тебе это? Ведь ты бы хотела, чтобы это был я…не правда ли? Девушка покраснела и смущённо, закрывая лицо руками, прошептала: — Я вам п-правда нравлюсь, мистер Афтон? Как…женщина. Он улыбнулся медленно и снисходительно, протягивая руки, чтобы она открыла вновь своё смущённое личико с блестящими от отдалённого света фонаря миндалевидными глазками. Как забавно. Как наивно. Уильям сдержался, чтобы не засмеяться и не взъерошить ей волосы. Всё-таки, она хочет услышать другой ответ. Взрослый ответ. — Ты мне... более чем нравишься. Ну-ну, не прячь своё личико. Откройся мне, — он опустил её руки, чтобы потом слегка раздвинуть её ноги, побуждая самой пошире развести их, — вот так. Не бойся. Она хотела что-то спросить, но из собственной неуверенности только дрожала. Девушка будто понимала, что будет физически, но совершенно не слышала в его нежно-утешительном голосе ни капли лжи. Она мечтала, чтобы кто-то увидел в ней не наивное дитя, а женщину, потрогал её так, как, наверное, втайне трогала себя, или видела в журналах. И Афтон всё это видел, знал, лаская её нетронутое сердце также умело, как гладил сквозь влажную ткань нижнего белья. Его пальцы легко и нежно щупали вульву, размеренно двигаясь вверх-вниз, пока другая рука более настойчиво расставляла шире её бёдра, отодвигала вверх, к животу, юбку-карандаш. Она сдерживалась, не знала, что ей делать, пока её ласкают. — Положи руки мне на плечи, — тихо сказал Уильям, чтобы она слушала его голос и становилась менее напряженной, — да, так. И с этими словами он просунул руку под её трусы, касаясь подушечками пальцев её влажной, горячей плоти. Её пугливый вздох и зажмуренные глаза размылись в его глазах на фоне покрытых влагой пальцев, прежде чем стянуть с неё немного торопливо мешавшую ткань, откинув их на соседнее кресло. Девушка неуверенно пищала что-то, тихо и стыдливо, пытаясь спрятать покрытый чёрными волосами половой орган, ужасно стесняясь. Его это подстегнуло ещё ближе притянуть к себе, практически садя к себе на колени, массируя набухшую, похожую на лепестки розы, головку клитора, заставляя её стонать ему в ухо более отчётливо, эмоционально. Ему нравились её эмоции. Ему нравилось знать, что она, такое милое и жалкое существо, ничего не скажет против. Мужчине так хотелось ощутить её внутренности, залезть туда, куда никто не мог, что он сжал эту маленькую, упругую грудь, где находилось горячее, бешено стучащее сердце инфанты. Воспоминания одновременно были яркие, и в тоже время размытые. Он помнил, как она пищала от боли и удовольствия у него на коленях, пока вставлял в неё пальцы, целовал её, успокаивал, церемонился так, как не церемонился ни с одной дамой. Было весело, забавно и одновременно вкусно играться с ней в романтику, растягивать стенки влагалища и трахать пальцами, настойчиво двигаясь внутри, пока она стыдливо шептала: «можно ещё, пожалуйста?» Всего лишь пальцы, но прекрасно для первого раза. Он знал, что пока совершает круговые движения по влагалищу, толкая шейку матки, девчонка в дальнейшем попросит ещё. Или, по крайней мере, не будет в этом препятствовать. Всё-таки, где же она, а где он? Уильям Афтон — успешный бизнесмен, богатый, известный и уважаемый в обществе. А она…безмолвная инфанта. Ничтожество. Лишняя деталь в благостном американском обществе. Когда мужчина довёл её до конца, леди обессиленная упала к его груди, тяжело дыша и сжимая фиолетовый пиджак, прижимаясь как можно ближе. Уильям спокойно запустил влажную левую руку ей в волосы, поглаживая кожу на затылке и корни приятных на ощупь волос. Он позволил ей отдышаться у него на коленях, пока выезжал с парковки. «М» лишь чуть-чуть пошевелилась, чтобы осторожно протянуть руку и взять свои трусы. Он отпустил её, чтобы она могла спокойно сесть обратно на пассажирское сиденье и поправить на себе одежду и волосы. Все десять минут до приезда к дому Эмили они ехали в тишине. Леди молчала от смущения и усталости, Афтон — сосредоточился на плохо освещённой дороге. Когда же уже виднелся двухэтажный скромный домик Генри, где из его спальни горел свет от телевизора, она осмелилась впервые первая заговорить с ним и даже на мгновение коснуться его предплечья. — Спасибо, мистер Афтон… — нежно, дрожащим голосом прошептала девушка, пытаясь улыбнуться и посмотреть на него. Он натянул улыбку на лице, которая, в какой-то мере, в действительности была искренней, сохраняющей спокойствие, снисходительность и ту самую ласку, которую начальник давал только самой ненужной и лишней сотрудницей в его заведении. — Возьми, милая, — он достал из бардачка несколько купюр и отсчитал ей определённую сумму, — попроси Генри, чтобы тебе прокололи уши. Скажешь, что получила чаевые, — сказал мужчина, целуя её в щёку, — И, надеюсь, наш секрет ты спрячешь глубоко в своём сердце. Обещаешь? Уильям почти насмешливо, но всё же нежно сжал её маленькую грудь, которая не препятствовала чувствовать её учащённое сердцебиение, вызывая у неё смущенное «хи-хи». Как очаровательно и глупо. — Обещаю. — Вот и замечательно, а теперь беги домой. И она послушно делала всё, что говорил он, словно очарованный лаской человека котёнок. Через неделю инфанта ходила с жемчужными капельками в ушах, которые чудесно блестели ранним утром, когда сонные лучи солнца ниспадали на неё, пускающую бумажный кораблик по импровизированному морю — луже на асфальтированной дороге. И как нежно, как влюблённо она улыбалась ему тогда — никто так не улыбался, так непосредственно, так просто. Её душа, столь травмированная, искала хоть в ком-то возможность вызволить наружу свои самые сокровенные чувства. И поэтому Уильям Афтон благородно и в тоже время по-настоящему грязно играл с ней в тайную любовь, о которой «М» не смела даже мечтать. Мистер Афтон никогда не отличался особой сентиментальностью. Эмоции присутствовали в его жизни, но крайне притуплённо, словно сквозь какую-то непроницаемую ткань. И хоть он не нуждался в особых проявлениях чувств в реальности, глубоко в подсознании оставался эмоциональный голод. Именно по этой причине Уильям искал в других эмоции, чтобы почувствовать хоть что-то самому. А чтобы получить их ещё больше, он стал отстраняться от «М», чтобы посмотреть на её действия, наблюдая с удовольствием за тем, как она пряталась, нервничала, пыталась подглядывать, ненароком следовать за ним. Как забавно! Как котёнок с обочины, что идёт за кормящей рукой. И этот интерес заиграл новыми красками, когда леди в жемчугах осмелилась сделать свой первый шаг, три раза тихонько стукнув в дверь его кабинета. После «войдите», она аккуратненько вошла, перебирая, как и всегда, свои пальцы с покусанной кутикулой. Тишина. То ли ей не хватало словарного запаса, то ли страхи и волнения мешали ей чётко говорить, но, в любом случае, девушка неловко, почти дрожа, стояла перед ним. Только в этот раз Уильям не заговорит. Он лишь ждал, облокотившись о спинку стула. Из неё лишь вышло робкое и совсем тихое: «Вы мне можете уделить минутку вашего времени?». Он заставил её сказать это громче, подойти ближе, краем глаза поглядывая на часы, примерно подсчитывая, сколько времени его не будут беспокоить реально важные дела. — Вот теперь я лучше тебя слышу, — ответил Афтон с лёгкой улыбкой, медленно вставая со стула и идя к двери, — да, думаю, сейчас нам никто не помешает. Прозвучал щелчок запертой ключом двери. — Что ты хотела? Она вздрогнула, когда услышала этот щелчок, и пыталась связать слова воедино, когда мужчина расслабленно подошёл к ней и также расслабленно взял её за плечо и повёл к своему рабочему столу. От неё пахло карамельным попкорном и кока-колой после беготни с маленькими детьми. — Я…Я просто хотела вас увидеть, мистер Афтон. — Увидеть? Ты видишь меня каждый рабочий день. Недостаточно близко рассмотрела? — Шутливо спросил он, потрепав девушку по голове, чтобы побыстрее успокоилась. — Ты же умная девочка, знаешь, что я занят. Ты бы не пришла просто так, верно? Он понимал, зачем она пришла. Но мисс Эмили продолжала невинно хлопать глазками, не зная, что ответить, а он в этот раз не очень-то хотел долго распинаться. Уильям вздохнул, поправляя галстук, говоря: — Если ты хочешь этого, то попроси. — А если…если я не знаю, как это попросить по-английски? — Тогда покажи. Мужчина отступил назад, прислонился к краю стола и скрестил руки на груди. Он удивлённо вскинул бровь, когда она медленно, неуверенно подошла к нему и… обняла. Как глупо. Он почти фыркнул от презрения. Кажется, Уильям Афтон не был ни мамой гадкого утёнка, ни другом, ни психологом, ни ещё кем-то, кого можно было обнимать так просто, так наивно, так унизительно. Даже покойная жена не обнимала его так, как это…маленькое недоразумение пыталось получить любовь, как умирающий спасение. Вскоре, она всё-таки додумалась отстраниться, чтобы смущённо сказать: — Простите меня за это. Я просто… мне лишь хотелось… Ей просто хотелось получить ещё чуть-чуть одобрения, ещё немножко внимания от объекта своей наивной симпатии. Всё это было так очевидно, что даже неприлично. Как только она хотела сделать ещё один шаг назад, мужчина схватил её за локоть, притягивая к себе обратно — он не любил резко прерывающиеся шоу. — Не вздумай убегать, раз сама пришла ко мне. В тёплом свете настольной лампы в её глазах танцевали блики, словно капельки в лужах. Сладко, конечно, но в тот день мужчина явно был настроен на большее, чем романтика. Он наклонился и поцеловал ее. Поцелуй вышел коротким и влажным, но этого вполне хватало, чтобы она вновь стояла, дрожала, как осина. Девушка смотрела на него, словно на божество, полностью готовая отдаться, отозваться на любые его приказы, лишь бы вкусить ещё «прелестей взрослой жизни», хоть какой-то любви. На мгновение окинув взглядом её состояние, Уильям слегка надавил на её плечи, вынуждая опуститься вниз. Она покорно опустилась перед ним на колени, взглядом, смущённым, а не испуганным, показывая, что всё прекрасно понимает, что будет дальше. Это выглядело до странного сексуально, настолько, что он не сдержался и всунул большой палец ей в рот, пристально наблюдая, как она принимает это сладкое унижение, робко посасывая солоноватую кожу мистера Афтона. Наконец, когда эта своеобразная прелюдия прошла, он нежно провёл ладонями по её лицу, впитывая взгляд чёрных глаз, покрытый пеленой самого милейшего возбуждения от собственного жалкого положения. Как было приятно видеть, что мисс, словно нежный цветок, распускается именно под его плодотворным влиянием, пытаясь тянуться к солнцу, как сейчас к его ширинке. Она уткнулась лицом ему между ног, томно вздыхая от желания. Какая милая картина. Откуда она всё это знала? Втайне смотрела какую-нибудь кассету, спрятанную у Генри, или же, всё-таки, познала подобный опыт ранее? Впрочем, ему было всегда всё равно на её прошлое — настоящее было интереснее. Интересно было и то, как её движения были одновременно чувственными и будто заученными. Девушка не робела, когда под её нежными, становящимися более настойчивыми движениями, член становился твёрже, горячее, но стеснялась поднимать на него свой взгляд. Уильям только притягивал инфанту ближе, потирая член о её лицо, недвусмысленно намекая на продолжение шоу. «М» направила ручки к его ремню, неловко пытаясь его расстегнуть. Он помог ей в этом, расстегнув за неё пуговицу и ширинку, спустив немного брюки. Ей оставалось лишь снять с него тёмно-фиолетовые трусы, из-под которых была видна эрекция. Сначала глядела, осторожно касалась, вызывая у него короткую усмешку, и наконец потянула ткань вниз, обнажая разгорячённую плоть, где из уздечка сочился тоненькой струйкой преэкулят. Уже понимая, что церемониться совсем не хочется, Уильям натянул её нежные, стеклянные волосы на кулак, другой рукой открывая прекрасной мисс рот, что смотрела на его достоинство с таким пристальным вниманием и интересом. Она послушно открыла немного рот и сама, по своему желанию, лизнула его головку, начиная ласково посасывать. И это чудо вновь умилило Афтона, и вновь он позволил ей продолжать также медленно и чувственно. Всё-таки, за этим было интересно, прежде всего, наблюдать. Хотя получалось у неё не более чем средненько. — Открой рот пошире, — с придыханием сказал Уильям, пряча её ряд нижних зубов за губой, — возьми в рот глубже. Она послушно выполняла всё, что он скажет, и неважно, что было ей непривычно брать так глубоко в горло, чувствовать носом мужские лобковые волосы и ощущать на языке горький привкус преэкулята. Он двигался в её рту медленно, но настойчиво, наслаждаясь больше властью, чем её хлипкими посасываниями. Особенно было мило, когда девочка мычала и пищала от неудобства, но не смела пожаловаться, принимая всё с максимальным почтением к нему, даже поглаживая его бёдра. Забавно выглядело воспоминание того, как она откашливала сперму, как с её губ по подбородку стекала жидкость и она ловила капли ладонями, чтобы не запачкать своё чёрное платьице. Удовлетворённо улыбнувшись, мужчина галантно вытер салфетками ей лицо и руки, выкидывая после мусор в корзину. Уильям молчаливо наблюдал, как после этого она обняла его за ногу, прижимаясь, тычась носом ему в колено, словно котёнок, который ждёт похвалы. Он лишь погладил её по голове, считая это достаточным. Но, как оказалось, этого она и ждала, будто это самое ценное, что он может ей дать. — Я вас люблю, мистер Афтон, — тихо, но впервые с какой-то уверенностью прошептала она, пряча лицо в ткани мужских брюк. Эти слова звучали так жалко, как и она сама, с задранной юбкой, обнажающей красивые, тонкие бёдра. Для неё, наверное, это самые сокровенные слова на свете, произнесённые так трепетно, почти на чистом английском. А что это было для него? Что-то… что-то инфантильное. Но захотелось не засмеяться, захотелось опять подарить снисходительную нежность. — Купи себе новые туфли. Белые. Деньги на столе. И она взяла. И она купила. А он продолжал жить, лишь иногда обращая внимание на существо, что-то тихо пищащее и существующее вроде так близко, а вроде и отсвечивающее абсолютно. Но то и было хорошо. Хроника воспоминаний двигалась хаотично, кусочками показывая фрагменты из его прошлого с её участием. Взгляды, манипулирование, соблазнение, подарки за хорошее поведение от поглаживаний по головушке до покупок всяких безделушек, чтобы кукольная инфанта смотрелась ещё милее. Также кадр, где он трахал её в кабинете на диване, в машине или же в собственном доме, когда дети были в скаутских лагерях. Ведь как сладко ощущалась полная власть над той, которую никто не замечал, даже самые близкие. Можно было даже задушить её, просто так, ради веселья, но такое жалкое ничтожество, его ничтожество, было слишком прекрасно, чтобы так просто закончить игры. Или же… Воспоминания начали прерываться, как фильм с подрезанными кадрами, чтобы потом восстановиться в каком-то совсем другом месте. Потемнело. Ужас на её лице и запах гнили. Как же всё-таки тогда пахло ужасно из отсека Чики в тот день, а любопытство мисс Мисы Эмили раздражало особенно. Слёзы, дрожь и попытки связать слова на английском. Как глупо попасться на больном чувстве интереса ко всему самому опасному для себя. Так что же делать с вами, инфанта? А есть ли выбор? Что он сделал с ней? Что он сделал с сердцем инфанты? Кадры обрываются, проигрыватель играет криво, но что же, всё-таки, произошло с инфантой, чьи внутренности были такими горячими, но мысли о ней такими бесполезными? Наконец кусочек собрался. Когда она зашла в запретную комнату, где хранились трупы, то его появление заставило её задрожать от ужаса. Но он не убил её, не пригрозил, не сделал ничего, потому что она всё сделала за него. Дрожащее маленькое недоразумение, которое видело в нём объект своей нежной, инфантильной любви, обняло Уильяма Афтона и пугливо прошептало: — П-простите, я просто искала своего к-котика. Он вспомнил, как натянул улыбку и ответил, уводя её из комнаты, где лежала Чика «на ремонте», из отсека которой лились трупные жидкости: — Только попробуй ещё раз зайти сюда — сделаю так, что будешь вечно лежать там. Я ясно выразился, мисс Эмили? И она бы что-то ему ответила, но раздался звук «мяу» из угла.