-

Передо мной часто крутилась одна девчонка – вертела юбкой, надевала чулки побелее, жевала приторную арбузную жвачку. Она постоянно дула огромные пузыри, игралась, а потом громко лопала их так, чтобы порванная резинка оказывалась на всем ее милом личике, и строила мне раздосадованные глазки. Обхватывая ее еще детскую щечку своей рукой, я проводил большим пальцем по ее пухлым губам, убирая с них сладкую пленочку, потом по неровным зубкам и по десне, забираясь в теплый рот поглубже. Когда она начинала смеяться, я давил ей на язык соленой от грязи подушечкой, скользя к корню. Тогда ее наивное лицо приобретало ту нотку, то незаметное изменение, ради которого я и стал делать то, чего она так хочет – ее глаза широко распахивались, она начинала часто хлопать плохо накрашенными ресничками и тихонько мычать, хватая меня за запястье в попытках кокетливо оттолкнуть от себя. Она ерзала на поверхности дивана, ее короткая юбочка задиралась от того, что она дергала ногами, но мои два (уже указательный и средний) пальца она все никак не могла достать из своей красивой глотки. Каждый день мы с ней занимались сексом. Ей нравился мой хер, хотя поначалу она отпиралась, отнекивалась и выделывалась – хотела, чтобы ее добивались, как хотели и другие мои подружки. Я за несколько лет пришел к выводу, что всем девчонкам нравится, как они называют, «погрубее». Да и не только девчонкам. В какой-то момент ее перестала брать травка. Она стала лучше разбираться в том, чем я ее угощал, воротить нос даже от афганки, и я подумал, что стоит поднимать ее на новый уровень удовольствий: мы культурно выпивали, глотали по синтетике и трахались. Она скакала на мне, как на сивом мерине, скулила, кончала минимум по три раза. Сначала, обязательно в чулках, принимала в беленькую упругую задницу, потом завязывала стрингами волосы, и я ебал ее в рот, портил ей макияж своей спермой. Помню плакала еще. Редко конечно, но раза четыре при мне сорвалась. Пыталась мне объяснить, че она ревет навзрыд, но я причины так и не увидел. Причем рыдает после секса: я ее спрашиваю «че плачем»? Она в ответ: «мне плохо». Закатывала иногда истерики, видимо ей внимания не хватало. А потом как-то само на нет сошло. Она любила смотреть со мной всякую хрень на кассетах. Ее батя работал в видеопрокате, и ей часто перепадали записи дешевых фильмов с небольшими дефектами, не влияющими на качество просмотра, но уже непригодные для показа. Она носила мне мультики, дешевые боевички, несколько раз в обертке от мелодрамы нам даже попадалось плохо отснятое порно, но потом я узнал, что она сама меняла на кассетах обложки. Мы смотрели фильм, я мацал ее за мягкую ляшку, трогал ее через промокшие трусики, а она, каждый раз, как в первый, хваталась за мою руку, просила отстать, но потом, смеясь, раскалывалась и сама усаживалась на мой вставший хуй. Она знала, как и что мне нравится, сколько времени мне понадобится, чтобы кончить, как меня можно дразнить и как делать не нужно. Огребла один раз, еще в самом начале, за то, что отказалась сосать – и дальше как шелковая. Оказывается, все она понимает, не тупая, просто почему-то всегда надо с людьми как собака общаться – как только с голоса на лай переходишь, сразу у всех бошка работать начинает. Вот и у нее заработала. Инициативная стала, наряжалась для меня, ластилась. У нас была четкая и понятная договоренность – она принадлежит мне, а моя шмаль – ей. Мне от нее нужно удовлетворение базовых потребностей, а ей от меня нужен расслабон в пакетиках. Я, если подумать, уходил в минус, даже баловал ее всякой хуйней: она, дура, пищала от восторга, когда у нее в маленьких ручках оказывались очередные сережки или колечки, и прыгала от счастья мне на шею, болтая худыми ножками в воздухе. Я точно знал, что малышка хорошо меня отблагодарит, лучше, чем вчера - она никогда не отказывала мне. Если говорить честно, то я даже скучаю по ее щенячьей покорности. Еще ни одна сучка не залезала на мой член с таким удовольствием, с каким это делала она. Целовала, умоляла себя трахнуть – мне даже не приходилось просить. Договоренность работала, как часы. За пять месяцев наших встреч постоянство нарушилось лишь единожды – родители забрали ее на дачу, куда-то под Казань, на целых три недели. Я без нее чуть не залез на стену: виделся, конечно, и с другими девчонками, но так безоговорочно и без обязательств ни одна из них не могла со мной переспать, у всех бесконечный траур, как будто я им с крыши спрыгнуть предлагаю. Эти курицы малолетние из себя строят принцесс, а потом удивляются, хули не оправдываются их сопливые мечты, и что же это я с ними не сюсюкаюсь? Но по приезде она сразу же мне позвонила: - Алло. – Раздался из шуршащей трубки сдавленный девчачий голос. - Але! – Послышалось в ответ. – Ну ты куда пропала, маленькая? – Мужской хриплый бас стал оживленнее, и человек на проводе прокуренно покашлял. – Я уж потерял тебя, золотко! Рассказывай, где была, что видела? Когда приедешь меня порадовать, а? Куколка? - Мы не сможем больше видеться. – Тихо ответила восьмиклассница. - Я беременна. Гудок впился мне в мозг. Я тогда унюхался знатно на нервной почве, боялся, что малая на кипише распиздит подружкам, к ментам пойдет – тогда бы точно накрылась медным тазом вся моя шарашкина контора. Но бог миловал. Я только через знакомых узнал, что она сделала аборт, из школы отчислилась и, не поднимая шума, вместе с предками переехала на ту самую дачу. - Девочку как звали? – Холодно спросил сидящий напротив человек. Его лицо было плохо различимо из-за слабого освещения в сыром затхлом помещении, но жутко знакомо тому, с кем он говорил. - Лика. – Сипло ответил валяющийся на заплеванном полу. – Анжелика, но ей Лика больше нравилось. Его наивное лицо приобрело ту нотку, то незаметное изменение, ради которого к нему пришел этот человек – его глаза нервно забегали, он стал часто хлопать слипшимися от слез ресничками и мычать от колющей боли в груди. Он ерзал на поверхности бетона, его пыльные брюки сминались от того, что он дергал ногами, но свои (уже связанные) руки он все никак не мог достать из пластиковой стяжки. - Ты знаешь, - ровный тембр пугал своей скрытой, но читаемой нарастающей обозленностью, - что Анжелика вскрыла себе вены год назад? Ровно в этот день, семнадцатого? Избитое и помятое лицо стало еще более избитым и помятым. - Нет, - с заиканием ответили снизу, - откуда ж мне знать? Я ведь не общался с ней больше… - А ты знаешь, - мужчина в хорошей плотной куртке говорил так, как будто разделывал мясо, строго и не торопясь, - что и Юля умерла? У нее не выдержало сердце после того, как ты и твои друзья изнасиловали ее вчетвером, и она повесилась в спальне. У тебя никогда не возникало вопросов, куда она пропала? Связанный замолчал. Его кровь запеклась у него на кончиках волос, бровях, впавших щеках и красной от алкоголизма шее, отдавая ржавым железом. Он боязливо прикрыл мелкие затравленные глаза, избегая на себе тяжелого укоризненного взгляда. - Булат сейчас в рехабе. Лечится. – Мужчина сделал небольшую паузу и подвинулся вперед. – Ему ведь диагностировали еще и стрессовое расстройство. – Он уперся локтями в колени так, что окровавленные кисти его рук были направлены к полу. – Ты знаешь, сколько ему лет? Тишина, казалось, звенела от напряжения. Свисающая с полотка на проводе лампочка мигнула с характерным треском. Голова, больше похожая на разодранную собакой голову куклы, чем на человеческую, медленно отрицательно замоталась то вправо, то влево. - Ему двенадцать. – Процеживая сквозь ровные зубы каждую букву, будто смертельный яд, произнес человек. Он смотрел на избитого внимательно, цепко, каждой фиброй души его ненавидя и презирая. Смотрел сверху вниз. Он не глумился, не высмеивал его – он только наказал его так, как должны наказывать таких мразей, и следил за тем, сможет ли мразь достойно принять свое наказание. Хватит ли у мрази выдержки? - А ты знаешь, - задержался он, вглядываясь в скользкие черты еще пристальнее и пытаясь выловить в них хоть немного раскаяния, - сколько мне было лет?