Часть 1

Пенелопа была сумасшедшей. Так считали все: Эккарты, общество, слуги в их доме, кажется, даже сами боги этого мира. Бешенная сука герцогского дома. Ее бы на привязь, чтобы успокоилась, поняла свое место и наконец опустила голову вниз. Когда она попала в чертову игру, она тоже считала Пенелопу безрассудной злодейкой, что могла лишь кричать. Огрызаться. И требовать богатств, все больше-больше-больше изумрудов, сапфиров, топазов, рубинов, агатов и хризолитов. Пенелопа тонула в этом блеске, что был всего лишь пеленой на глазах, мутным пятном, не давая сфокусировать взгляд на будущем. Страшном и мрачном. Сейчас она стала другой. Наступил долгожданный штиль. Бешенство исчезло. Белые цифры увеличивались с той же скоростью, что и паника внутри Пенелопы. Сердце стучало неимоверно, когда белая маска возникала перед ней. Смерть, казалось, дышала ей в спину, пуская дрожь по локтям и пальцам, разливая драгоценное вино на белый ковер. Оно бурыми разводами рисовало бутоны, под ногами расцветали ликорисы. Алая дорога вела прямо к кровавым рубинам. Он обещал ее защитить, лучше, чем верный пес, вытащенный с улицы. И Пенелопа повелась, хоть шея ныла, уставшая от тяжести диадемы и вечного ожерелья. Яркий, дерзкий, сильный Каллисто. Ужасающий. Безумный. Восхищающий. Как же она хочет быть такой же. Пенелопа была тихой, помнила себя тихой, старалась быть тихой. Полгода отсчитывали свои минуты быстро и тянулись вечно. Она вела себя разумно, правда. Потому что Пенелопа боялась смерти до невозможности. У нее судорогой сводило все тело и спазмом сжимало горло, когда белые циферки, чертовы координаты ее жизни, падали. Ярко-красные ногти впивались в бледные исхудалые ладони, когда она смотрела в глаза своему отцу-брату-брату-отцу-брату-брату, и снова по кругу. Страшно. Пустой взгляд стал единственным в тумбочке с ее притворствами. Где, казалось, не было второго дна. Как же она ошибалась. Тридцать, сорок, двадцать, и снова сорок. Жить было страшно. Пенелопа кусала губы, стараясь не закричать, срывая голос. Она ненавидела смерть, хотела убежать от нее. Белоснежный шелк обвивает ее запястья, красиво собран на шее, узорами расходится в пол, когда она протягивает руку Каллисто. Пенелопа не счастлива, нет. Но Пенелопа спасена. Яркая Звезда этой империи был безумным, делясь сумасшествием со своей избранницей. Верный пес махает хвостом у ее двери, Эккарты склоняют голову, волшебник — самая интересная переменная — прикрывает глаза. И Пенелопа не боится смерти. Она смеется ей в лицо. С превосходством во взгляде, с безумством в каждой нотке. И делает первый шаг из своего бушующего ока. Резная шкатулка падает, рассыпая по мраморному полу стекляшки ценой в несколько жизней. Пенелопа, сверкая собственными изумрудами, рассматривает солнце через синюю призму, выжигая душу. Маленькая девочка плачет, тянет ручки к блестящим камушкам, которых никогда не трогала, и взрослая Пенелопа тоже плачет, сжимая бриллианты, что окрашиваются в алый. Но когда все богатства этой чертовой империи, даже само Солнце, в исхудалых бледных руках, Пенелопа грустит. Ей не страшно, уже нет, никогда. Ей скучно. А уныние — самый страшный грех, — говорит Пенелопа, когда первый раз убивает. Конечно же не собственноручно: у нее есть свой цепной пес. И она не собирается лечить его бешенство. Он смотрит на нее выжженным пеплом, преданным до дрожи. И вправду, раб. Люди говорят, шепчутся в каждом кабаке, что наконец она показала свою суть. А Пенелопа смеется в крепких объятьях Каллисто. Ему одному разрешено прикасаться к белому фарфору ее тела. Ему одному позволено называть кровожадную императрицу нежным, трепетным на выдохе «принцесса». Но Пенелопа все сходит с ума дальше. Ей мало-мало-мало. Маленькая девочка исходится истерикой. Вскоре — чуть позже положенного, вообще-то — перед ней встает ее копия, довольно плохая копия. На самом деле — оригинал. Изнеженная Ивонн боится ее, дрожит кроликом перед волчицей, и Пенелопе это нравится. Сочная трава и изумруды, нежные пионы и острые розы, потеряная девчонка и императрица, смерть и верность. Пенелопа заходится безумным смехом: им следовало поменять имена. Или это предупреждение? Но стены давят, небо падает. Ничего не приносит удовольствия, и она разбивает зеркала. Пес смотрит на нее жалобно, стараясь узнать, что произошло, ласкаясь к израненным ладоням хозяйки, а Пенелопа может лишь захлебываться в своей жизни, в притворстве, в чужой крови. Ей вновь становится страшно. Себя. Пенелопа в отчаянии и ужасе, последние струны, что удерживают ее здравомыслие, рвутся, отдавая звоном. Кровавая императрица. Бешенная сука Эккартов. Люди вздохнули с облегчением, надевая черные одежды. Пепельный Пес срывается с обрыва. Яркое Солнце в ярости сжигает луну и звезды одну за другой. Пенелопа смеется. Она сжимает ладонями острую сталь у своей шеи, рядом с вечным памятным ожерельем. Боится себе признаться, что полюбила его. Изумрудные глаза блестят, демоны двух миров кружатся в вальсе, отчаяние звенит в воздухе и безумие кровью разливается по шелковым простыням. Лишь наемник из соседней страны, а может и отсюда, чертова аристократия, был тем, кто видел такую ее улыбку. Счастливую. Это изначально было единственным концом ее истории.