Квартирник.

Блин шкварчит на сковороде, распениваясь на черноте стали искривленным слоном в шляпе. Не очень удачное время для осознания, что он забыл про содо-уксусную часть рецепта, но Томми не претендует на кухонный Оскар – это в любом случае было бы чем-то дерьмовым вроде фартука или вафельного полотенца. — Ты их сжигаешь, — подмечает Пёрплд сзади, растянувшись на явно для того не предназначенной столешнице, — просто чтоб ты знал. Вдруг всё-таки решишь приготовить завтрак. — Завались. У меня все под контролем, — рявкает Томми поддевая омлет погнутой в зубцах вилкой. — Контроль, план, уверенность – я гребаный эксперт. И да, у него все совершенно точно под контролем. Контроль, сечёте? Первый блин комом, так они все говорят, и это определённо является частью плана. Проверенного временем (месяц назад блины даже выглядели блинами, понимаете) плана! — Если я траванусь, я тебя выпну, — прилетает в ответ все так же скучающе. Ублюдок точно не настроен вдохновлённо, Томми понимает. Не каждому дано, в конце концов. Кому-то в мире достается быть ебаной сукой. — Я сожгу их чисто из принципа, уебок. — Я бы посмотрел, как ты пытаешься сжечь воду. — Завались нахуй, нормальные у меня блины! Перплд сухо хмыкает и тыкается обратно в конспект. Резкие зигзаги темнеют на сбитом экране, ноутбук крепко вжат в колени. Томми без понятия, где тот учится и чем живет, но знает лучше всякого – Пёрплд в гробу видал каждую отдельную букву и цифру, запятую, высланную однокурсниками. Впервые встретив Пёрплда, Томми обчищает ему карманы. Пёрплд, в свою очередь, – начищает ему лицо. Дружелюбнейшее знакомство, смеркающееся на восьмом этаже парковки с баклашкой средства для розжига и пылающим ароматом ржавчины. Пёрплд ненавидит своего босса, арендодателя, сокурсников и знакомых. Просто так, дешево и со вкусом. Ненавидит абсолютно всех. Но ненавидит мягко, слабо и невидимо, пускает корни презрения по рукам и ногам, под пластинки ногтей, впившихся в ладони, смотрит глубоко и докучливо. Жестоко. Не говорит, никогда не говорит. А потом, однажды, забив в угол гнилого кармана переулка такого же отброса, рассказывает. Потому что, очевидно, распиздеть случайной дворняге звучит приемлемей себя самого. И Томми слушает. К вечеру утончённая, лакированная под зыбким светом Шевроле Тахо пылает другими, едкими огнями заместо матовой вычурности. Босс Пёрплда будет в восторге. Томми всегда был из того типа людей, кто говорит и говорит по-разному. Говорит всячески – заходит это людям или нет (чаще и очевиднее выпадал именно второй вариант, как не странно). Зажигалка вспыхивает на четвертый раз, бутон пепла – на шестой. Пёрплд с его светлыми, колючими пальцами под стать сожженному пуху волос элегантно сжимает бычок и подносит к губам. — Позёр, — заявляет Томми, оскорбленно поглядывая на него из-под тяжелого выворота капюшона. Дождь барабанит по дутой крыше автобусной остановки, скатывается на асфальт слоями ночи и пыли. — Зумер, — жмет плечами Пёрплд. Тыкает подбородком в сторону забытого на сырой скамье орехового инфлейва . — Я хотя бы традиционен. — Претенциозен, — поправляет Томми, защитной притягивая одноразку к груди, — ты дымишь гребаный портсигар, старик. И все с ней нормально. Пока вкусно, заебись! — Она мерзотная, — резонно замечает Пёрплд, заставляя Томми нахмуриться сильнее. — Несёт гнилью, ты будто мертвецу палец насасываешь. — Завались! От тебя гнилью несёт, не от моей прелести! Не слушай его, орех, хуйню несёт и не краснеет. Пёрплд наклоняется ближе: — Орех, он скурит тебя и выкинет на обочину. Задумайся. Я бы бежал в Мексику и забил хуй, орех. — НЕ СЛУШАЙ ЕГО! Лалала, хуесос несет бредовщину,— надрывается Томми, откидываясь к спинке скамейки и щуря глаза. Будто детские уши, зажимает отверстие вейпа пальцем. — Рот завякни, обрубок. Пёрплд закатывает глаза. Втягивает дыма до глотки и пускает сизый ручей через нос, задымляя тенистую остановку. Автобус не приедет. Томми сидит столько же, сколько и новый знакомый, хотя к тому моменту знает его – едва перебежит за неделю. Ноги болтаются в воздухе, кусман разъеденой древесины, бывшей когда-то спинкой скамейки, валяется там же, под подошвами. Дождина хлещет еще час. Томми сидит. Два месяца спустя он появляется на пороге Пёрплда с комком шерсти, зажатым подмышкой, запеленованным в простылую курточку, еще недавно принадлежавшую новообретенному рассеянному соседу. Либо не такому уж рассеянному, потому что первым, на что бросает взгляд Пёрплд, являются далеко не ежистые уши, торчащие из-под ткани, а сама ткань. — Когда успел спиздить мою куртку? — хмурится он, потом мотает головой: — Замена вопроса. Нахера ты спиздил мою куртку? — Не понимаю, о чем ты, — легко отвечает Томми, — зырь, зырь сюда! Угадай, кого принёс. Пёрплд вздыхает: — Мою куртку. Ответ засчитан? Ты отдаешь мне ее обратно. — Не-а, это КОТ! — Мнётся и вертит кошачий силуэт в ладонях, поднимая на свет и к потолку, будто явление Христа народу. — Либо кошка. Не смотрел, таким не увлекаюсь. Вот! Гордость, радость присутствуют? По лицу Перплда прямо читается вопрос. И отрицание. Не присутствуют, получается. Томми закатывает глаза. — Ты просил сожителя, я привел сожителя. Чё тебя не устраивает?! — Сожителя, способного адекватно оплачивать свою часть квартиры, а не воровать куртки и притаскивать домой облезлых шавок. Томми драматично вздыхает, стукая ладонью туда, где должно располагаться сердце. Пёрплд не выглядит впечатлённым. Раздраженным тоже, тут больше по другому слову на "раз". Томми предполагает, разочарован было бы идеальным вариантом. Его проблема, собственно. Томми свою миссию выполнил. Клементина (не Климентий, он перепроверил) становится третьим членом их кривого, но существующего сожительства. Томми даже кашеварит ей крошечный, сгоревший везде, где было возможно, кекс из кошачьего корма, безуспешно пытаясь скормить выпечку и Пёрплду за компанию. Выходить – не выходит, но той ночью они обносят ларёк и до утра отсиживаются по паре чекушек каждый на заброшенной заправке. Пёрплд курит, Томми – теперь нет. Плохой пример ребенку, оправдывается он и жмется ближе к разведенному огню. Все от колонок и до стен там пропитано бензином. Когда огонек полыхает в первый раз, ни одного это не беспокоит. Ещё время спустя Томми знакомится с братьями Пёрплда. Громко болтает с взрослыми – оба на года четыре, не меньше, старше и его, и его теперь уже друга – о политике, ценах на свет и воду, стремительно растущем биткоине и пущенной недавно в небо космо-станции. Потом мелко, едва заметно, клонит голову и отходит обратно к рядку пластиковых стульев. — Они у тебя поприятнее собеседники. И в кого у тебя это дерьмо токсичное? — интересуется невпопад, усаживаясь рядом. — Даже мертвых заебал? — в ответ спрашивает Пёрплд и встаёт. — Пошли уже. Томми поднимается. Мгновенно предлагает – спиздим пару конфет. Перплд, человек разумный и состоятельный, синоним – скучный, отказывает. Мерзотная идея, говорит он, нас посадят нахер. Это явно что-то из разряда некрофилии. Тем вечером солоноватый чай и островатый привкус содовой в квартирке мешается с вишней, залитой в тугую карамель, и сырыми вафлями. От мёртвых не убудет, услужливо заявляет Томми, отламывая крошащийся кусок от сладости. Пёрплд фыркает, прячет усмешку в ладонь, как он всегда делает, и просто молча хлебает глоток за глотком явно просроченный чай. В нижних есть правила, законы. Не привязывайся, держись себя и только – лишь один из них. Всегда есть что-то лучшее, чем нижние, и каждой крысе отсюда это известно. Создав маяк, ты создаёшь фонарик – тот, к которому неизменно потянешься. В нижних нет места привязанности. У Томми и Пёрплда дома, в едва ли однокомнатной, спущенной в наготу бедности квартире, живут кошка Клементина и маленький кактус Бог. Томми долго хочет заклеймить его Генри, но Пёрплд грозит вышвырнуть их вместе с несбывшимся Генри на улицу, и кактус обзывают Богом. У Томми и Пёрплда будильник и общая кровать, потому что диван прохудился до дыр и гниет во плоти. У Томми и Перплда всегда что-то, даже гнилое, да заваляется в холодильнике, по всем поверхностям раскиданы пачки ментоса, каждая со своей стадией опустошения, а на подоконнике тлеет пятно чернил – они были достаточно прозаичны, чтоб попытаться пометить его поплавленным маркером. Томми знает Пёрплда полгода с небольшим – собственная мать продержалась меньше всего на месяц, отец – на все полгода. Пёрплд ненавидит тихо и гниет внутри со всей злобой, выпуская ее метко и отточено. Редко, но с ароматом ржавчины на губах. Томми любит презирать со вкусом и вспышками, громкоголосыми криками и огромными последствиями. Пёрплд ни разу не смотрит на него зло-зло, Томми держит тон приемлемо слышным. Штанина, замещающая штору, болтается в воздухе, утянутая в сторону мерной рассветной прохладой. Телефон мерцает на зарядке в углу, где-то в квартире сверху фонит микроволновка. Блин шкварчит на сковороде. — Беру свои слова назад, ты реально можешь сжечь воду, — бормочет Пёрплд со своей незатейливой жёрдочки стола. Томми кривит губы: — За-ва-лись! Я готовлю, не мешай творцу творить. — Ты творишь тварь, я спасаю существование планеты. — Клавиши стучат под ленивые распевки птиц. Томми может привыкнуть к этому. — Да закройся ты нахер!