поражение.

тень давно поглотила весь китай в молчаливое согласие. оно не было обоюдным. демоны с острова стремительно прошли по северной части китая, дойдя до юга. сдача шанхая, падение нанкина. какими силами, какими стараниями... и вот наоки в привычном своём состоянии. абсолютно довольный сложившейся ситуацией. он молод, уверен, силён. это событие позже будет слышиться везде, но кого это волнует сейчас, не так ли? встреча двух братьев — разве это не прекрасно? разве не будоражит умы? не закипает ли от этого кровь в венах? не кружит ли это голову? организация этого мероприятия не была такой впечатляющей, но этого и не нужно было. слишком много чести. худая ладонь укладывается на мягкую потрепанную макушку чужих волос. уставшее и измотанное тело... нанкин был так слаб. тот вжимался в холодный пол, с трудом даже поднимая голову. он и правда остался где-то на лезвии клинка, готовый упасть в пучину бессознательного состояния. больше не чувствовать ничего. токио ухватывается за волосы китайской столицы, сдавливает их, вынуждает поднять голову через острую боль во всем теле. он заставит его смотреть на себя. — ты думал, в тебе хватит силы и воли. — пожалеешь. ты обязательно пожалеешь. — ты прав. все мы однажды этого достигнем. и как у тебя хватает сил говорить? в наоки хватает наглости даже улыбаться, и он улыбается в лицо нанкина самой широкой и мерзкой улыбкой, которая только могла бы быть. ему не стыдно. и никогда не станет. ладонь разжимается, и лицо болезненно ударяется об твердый пол. токио даже успевает проследить то, как из-под головы расплывается тонкая полоса из крови. сосуды разорвались от слишком жёсткой падения. нанкин тоже в каком-то смысле художник. и всё было бы не так плохо, если бы позади них не сидел такой же ослабевший пекин. это название определённо нравилось сумиде больше, приелось как-то. старые уродливые имена звучали особенно неприятно на языке. нравилось токио править названиями. — оставь его в покое! и вот, голос прорезался. терпеть и видеть, как твоего близкого человека унижают — самая великая пытка, особенно, когда ты абсолютно бессилен. и юшенга лишь могло выворачивать от злости — наоки это даже забавляло. японец неспешно оборачивается на пекин, только чтобы узреть чужое лицо. — да? а то что? ударишь меня? много ли способен город, который сдали без боя? — во мне достаточно силы, чтобы спустить тебя с небес на землю. токио едва склоняется к лицу юшенга, подбираясь ближе к уху, только чтобы шёпотом вновь сказать: — где твоя сила? этот шёпот пробирал. он шёл от ушей по спине, достигая кончиков пальцев на ногах. становилось холодно, хотелось только в отвращении отпрянуть, но сил было лишь двинуться в сторону, подальше от лица. а слов не находилось. не было и силы, о которой так верно думал чаобайхэ. он был самым слабым человеком, не способным защитить тех, кто ему дорог. и смотря на нанкин в другой части комнаты... да, ему жаль. так жаль, что он бессилен. — молчишь. твоя уверенность казалась мне красивой! но теперь ты вызываешь лишь разочарование, юшенг. ты не заслуживаешь покоя. и он, — наоки ясно указал на китайскую столицу, — особенно. вы твари, обычные жуки, мерзкие, склизкие. бабочки с оторванными крыльями. люди маленькие, почти смертные. знаешь... я преподам тебе урок. эти слова — как лезвие, которое проехалось стремительно по коже, оставляя тонкую рану. скоро в нее попадет зараза, все начнет гнить. японец поднимается с места, спеша отойти к нанкину. и в этот момент в его ладони блеснуло ослова — наточенное, такое красивое, точно отмытое от крови. и он вонзает его прямо в живот столице, вводит глубже и глубже, словно желая пронзить насквозь. чужой крик разносится по всей маленькой душной комнате. он заполняет каждую стеночку и забирается во все углы. от этого болят уши, но токио не останавливается, вынимает, и даже сквозь одежду, продолжает разрезать плоть. ещё. сильнее. он терзает нанкин, водя лезвием внутри, разрывая ткани, провоцируя только больше обильного кровотечения. у того нет и шанса на выживание. — кричи о пощаде, это твоё низвержение, миншэн! это твое абсолютное падение, ведь ты не человек! токио поднимает голос, чтобы его было слышно на фоне истошного воя. и как же это было приятно...! до чего будоражило! это не продлилось долго, может, сумида минут пять извивался над несчастным телом, изляпавшись в крови. это было мерзко. и он даже держался от того, чтобы не вырвало прямо сейчас. — взгляни, пекин. этот мешок для органов — твой брат. разве это не очаровательно? вы даже похожи. хочешь быть ближе к нему? я позволю тебе. я же не изверг, правда? сумида бережно убирает остатки порванных тряпок с тела, только чтобы насладиться той красотой, что сделал он! наоки сумида! новая и самая успешная столица японии. пальцами тот плывёт от живота к лицу, оставляя кровавый след. они достигают глаз, красивых, такие тёмных... — у тебя безумные глаза, нанкин. позволишь, если я позаимствую лишь один? прикладывая силу, токио проникает под веки, только чтобы попытаться руками достать чужой глаз. но нанкин больше не испытывает боли, не рвëт горло криком. приятно было такое смирение... принятие смерти. — я бы хотел оставить это на память. крутит в пальцах наоки глазное яблоко — окровавленное, несчастное. он порвал слишком много тканей, оставив столицу растерзанной. и даже в таком виде она выглядела до прелести отвратительно. — поможешь мне очистить его, юшенг? это же твой братец. но страх в глазах пекина читался издалека, даже при жутком зрении наоки. и тот будто напитывался этим — сбившимся от стресса дыханием, паникой, дрожью. сумида подползает к юшенгу ближе, только чтобы у рта его замереть с глазным яблоком нанкина. — давай. оближи его. но вместо ответа — рвотный позыв, пекина тошнит желудочным соком. во рту его не было и намека на еду, чтобы чем-то блевать. — облизывай, пекин. ты же не хочешь почувствовать тоже самое, что и он? ты не хочешь. и чаобайхэ не хотел, лишь нервно замотав головой. пальцами окровавленными токио проталкивает внутрь рта китайца свой трофей, который и тот вылетает оттуда обратно из-за рвоты. но наоки не реагирует. молчит, задержав дыхание. это их было низвержение. это их было поражение.