***

изнанка ладоней елозит по крохкому-рыхлому сгнившему подоконнику, и на него не смотрят даже уже лениво – гнеус спрятал глаза под кепкой и качается на дыме полудрёмы, легко-легко – сон касается его как облако льнет к крылу самолета. всё, что угодно, лишь бы его не видеть – он запихнул нику на чердак, ведь все равно его брат похож на сломанную вешалку, которой самое место потихоньку ржаветь в пыльном аттике, обрастать паутиной по мере все большой ненужности. ника давит на жалость – я ведь за тобой присматривал всегда, помнишь? – он давит ему на глаза, не сильно, нежно, как массажистка продавливает косточки, чтоб хрустели. веки прохладные и мягкие, как маршмэлоу, но хрупкий сон нарушается – и гнеус грубо отталкивает его, словно смахивает с груди паука. длинноногое нелепое мерзкое существо. он действительно мерзкое существо – это не расстраивает. он наверное в зеркале последний раз мог нормально собрать свой образ по кусочкам лет в пятнадцать – каждый раз когда он смотрит на себя, изображение расплывается. стоит отвести взгляд от лица на миг – нос съезжает куда-то в сторону, и глаза как будто меняют форму с той, что была только что. тут уже дело не в какой-то там приличности, не в какой-то там привлекательности – он просто выглядит как чудовище, это сухой остаток.  и конечно же гнеус его толкает – любому будет противно проснуться от щёкота тела червя на своем глазу. и конечно же ника как и любой червяк часто извивается на полу. только черви не способны вымаливать прощение на коленках и допытывать, злятся ли на них. ника бы набросил кольцами свое тело, прилип бы каждым влажным липким сегментом, лишь бы не оказаться в очередной раз расплющенным под подошвой. это же больно, хватит.  ника ловит кожей тень от клетки, ощущение рентгена, облучение – к такому не привыкать. он уже толком не понимает, когда ему бояться – даже при виде тараканов, гуляющих по тарелкам в раковине, гнеус иногда спускает им с рук их существование. может быть, если затаить дыхание, то всё обойдется меньшим злом. но ника просто хочет его коснуться – как раньше, раньше, раньше, когда каждое касание не было направлено на него, чтобы оставить рану или брезгливо тянуть за рукав, как шавку за намордник.  и вот, он стоит посреди собственной перегретой подкрышной комнатки-издевательства и пытается не дышать – вроде так поступают при попадании шаровой молнии в жилое помещение. на жилистых конечностях гематомы. хочется ими вверх, как ладонями со стигматами, напомнить – я своё уже получил. моляще выклянчить помилование, вызвать сочувствие – я своё уже… получил? хотел проверить воду и перелил на себя кипяточный чан.  гнеус прекращает смотреть на него молча и пристально, из под сведённых к переносице бровей, морщина на лбу перестает быть такой глубокой – всё потому, что он стирает присутствие брата в своем сознании. только одна реплика напоминает о том, что, к сожалению, ника всё ещё /есть/.    – надо было сдать тебя в психушку ещё тогда.  в целом – он прав. ника бы сгнил в богодельне тихо, постепенно и не мешая, а не как сейчас – мерзко распадаясь на куски, зомби с проблесками сознания. сейчас можно вывести его в глухой лес и оставить там. но это страшно. страшно – не хочется. ника хочет вцепиться в чужие джинсы и раскатать по штанине сопли, но одергивает себя – точно. никаких прикосновений с его стороны в чью бы то ни было. он на тактильном аресте.  разводит руками, улыбаясь так блаженно, как ему и предписано.  – да ла-адно, я никому зла не делаю. – ломано, ломано. голос как помехи радиостанций, ток крови когда прикладываешь к уху морскую ракушку. в нём все не как у людей. кажется, что было не так плохо. гнеус вёл – раньше, раньше, раньше – его пальцами в своих ладонях по его лицу и учил восприятию. вот переносица, нормальная, человеческая, вот косточки глазниц – на одном уровне, все в порядке, скулы и виски, всё как у людей. но быть может, время расплавило его восковое лицо, чтоб наружность соответствовала начинке. почему тогда гнеус выглядит хорошо?  всю его бессмыслицу пропускают мимо ушей. лучше бы гнеусу снова уснуть – когда он решит уйти, то запрёт дом на ключ. можно сколько угодно стелиться войлоком, но это не сотрет последствия последней … ссоры? ах, да. когда он привел домой пацаненка с улицы и гнеус избил брата в мясо, та самая ссора. нет, я не буду. нет, я не буду, я этого не делал, я не буду и не делал – ты слышал, что в моем классе пропала девочка? ты её видел? ты её знал? ты касался её холодных век, мягких как маршмэлоу, соревнуясь с шумными оводами за право коснуться ее иссиня-белой кожи, ника? ты прокручиваешь в голове звук заполненных бурлящих затопленных легких, шумящих как моторная лодка? всё, хорошо, я с тобой. я всегда знал, что ты глупенький. если бы они не находились в /ссоре/ ника лёг бы рядом, в нагретую выемку под боком, пристроился бы как самый хилый котёнок из помёта, лишь бы выжить, цепляясь за ниточки тепла. вся жизнь в залог, эта комната, этот раскладной диван, разбитый телефон, перемотанный изолентой, хоть какое-то разбавление одиночества. крошки на самом дне. пожалуйста, не злись на меня долго, мне придётся себя зарезать, а тебе придётся это убирать. он врёт и блефует, он всегда врёт и блефует – если бы гнеус дал ему нож и сказал «я жду», ничего бы не произошло, кроме ленивого ковыряния кончиком лезвия над пупком.  эту раковую опухоль нельзя вырезать, её можно разве что планомерно вытравить – не ведая, откинешься ли ты раньше неё, или сможешь жить дальше нормальной жизнью. мало кто может жить нормальной жизнью после ставшего рутиной надзора над старшим родственником. почему у тебя до сих пор нет семьи? мне так жаль, извини меня.  ника может сесть только на самый край собственной постели – туда сгоняет не запрет, а стыд. из раза в раз гнеус дает этому насекомому ползти по своим тарелкам. порой опрыскивает отравой или бьет наотмашь тряпкой, но вредитель выживает и копошится дальше в своей грязи совсем под носом.  я больше никогда этого не сделаю, перестань. я сейчас кожу с себя сдеру. на шее остаются красные расчесанные полосы от ногтей. ника думает, надо снова подстричь под мясо. а потом его тянут назад за шиворот, потому что он видимо в своей комнате, на своей так называемой кровати совсем уж лишний. или не поэтому.  – не говори, что не причиняешь зла, пока мне приходится пережевывать очевидные вещи доступными способами. я думал ты хотя бы так что-то понимаешь, но видно у тебя совсем голова отбита. пока тебе больно, ты причиняешь зло.  точно. наверное, касаться его – это совсем уже крайняя мера, применимая только при полной потери контроля над ним. ника проводит рукой от косточки под кистью гнеуса до его локтя, преодолевая сопротивление выгоревших волосков. пальцы такие до уродливого длинные, что можно обхватить даже достаточно мясистое предплечье. от кожи гнеуса жар, словно он обгорел, и под пальцами выступают его мурашки. как это мило. холодные и липкие ладошки. это всё, что он мог предложить и всё, от чего знавшиеся его прикосновение не могли отказаться.  – это настолько ужасно?  давно известно – за пределами отрицания есть истина только для него. все их «нет» могут прекратиться, если этого /достаточно/ захотеть. годы собачьих тренировок и реки слез – а гнеус всё ещё ненавидит его секундную смелость и потерю полного контроля.  – вполне ужасно. вполне терпимо. ты знаешь, что если будешь хорошо себя вести, я куплю мороженое, а если будешь страдать херней, то даже в коридор тебя выпускать не буду. гнеус очаровательный, потому что он действительно его любит и это понятно яснее, чем солнечный свет. у кого-то за него болит сердце. – ты так плохо умел отказывать  мало кто сможет отказывать после трупа в подвале. очень немногие люди могут давать стойкие уверенные отказы, после кружащейся от тяжелого запаха разложения головы и блевотины прям на лестницу. теперь ника живет на чердаке и хочется верить, что сверху не так, как снизу.  гнеус снимает его касание пинком в рёбра и ника, чуть смеясь и держась за ударенное место, спадает на пол.  – контролируй свое поведение. оно мне не нравится.  – конечно-конечно. правда. я больше не буду тебя пугать. извини меня.  вместо любого слова, будь то «молодец» или «учту», гнеус молча снимается с его пролёжаной койки и выходит из комнаты – по аттику как гудение колокола разносится звук поворотов ключа.  всё-таки испугался. ника поднимает себя, держась рукой за угол своей постели и сразу же заваливается в тепло, оставленное чужим телом.