Часть 1

      Ангелина часто странно себя вела по мнению окружающих: ей нравилось проводить время в лесу, читать заговоры и общаться с природой. Общение это выглядело весьма своеобразно — Изосимова заходила куда-то в лесную чащу, разводила костёр и начинала разговаривать с воздухом, с деревьями, с костром. Точнее, так казалось заблудившимся путникам. Перед глазами же Ангелины являлись существа, которых нормальные люди обходили бы стороной за три километра: то были лешии с бородами до пят с торчащими из макушки сучками, русалки-мавки с мертвенно бледными лицами и руками, домовые с горящими глазищами и банники с берёзовыми вениками вместо рук. Всё это она видела не во сне, а наяву, всему этому она безусловно верила.              Левин же не верил никому и ничему. Он жил сам по себе и для себя. И его, в общем-то, всё полностью устраивало. Он не любил привязываться к людям, поэтому и к Ангелине не то чтобы привязался. Они просто как-то существовали вместе, им было, наверное, хорошо, но без лишних сантиментов. Впрочем отказываться от Изосимовой он не хотел тоже. Поэтому когда она уходила в лес, Левин криво усмехался и делал вид, что это в порядке вещей. А потом в наркотическом дурмане забывался, лениво ожидая возвращения Ангелины. Изосимову он искренне считал долбанутой, но его это даже привлекало - она с таким воодушевлением говорила о своих домовых и леших, что Максим даже проникался. А потом с удовольствием проникал в неё, потому что Ангелина становилась податливее, когда он выслушивал очередную ересь про привидевшуюся русалку. В остальном с Изосимовой было интересно, огненно, но при этом даже уютно. После яростного секса Ангелина готовила ему кофе, обнимала со спины и воровато делала затяжки его сигаретой. И Максиму было хорошо. Они были знакомы лет пять, два года из них практически жили вместе. Не называли себя ни семьёй, ни любимыми. Но Ангелина знала, какие сигареты курит Макс, знала, как привести его в себя, когда он ловит приход, а Левин запомнил, кто такие домовые, и не трогал табак для трубки Изосимовой.              Изосимова Левина, наверное, почти любила. В какой-то момент, когда все начали отворачиваться, он был единственным человеком, который удерживал её в этом мире. Ангелина рассказывала ему о своих видениях, делилась тайнами сумрачного леса и вовремя приносила кофе и сигареты. Она к Левину прилепилась, прикипела душой. Он никогда не говорил о любви, но давал ей то, чего она так хотела, — принятие. Ей было достаточно его внимательных глаз и пары кивков, обозначающих согласие с её мыслями. Ангелина с самого начала верила в их связь, а после в неё поверил и Левин. Поверил, но проникаться мыслями о магиии, духах и обрядах никак не желал — он искренне считал себя взрослым адекватным человеком и дурь Изосимовскую не поддерживал, но был совсем не против её ритуалов, хотя иногда и закатывал глаза. Ежевечерне они сливались в порывах жаркого жёсткого секса и дурманящих духовных практик Ангелины.              Иногда, впрочем, Максим странно для самого себя замирал в полутьме квартиры и прислушивался. Стуки. Шаги. Сердце неровно стучало в висках, и Левин деланно смеялся — Изосимова его так скоро заставит шарахаться от собственной тени. Максим списывал всё на разъеденные наркотиками нервы. Он всякой дурью баловался ещё с юношества. Максим был, что называется, уличный ребёнок. В анамнезе у него сломанные в драках костяшки, судимость, расшатанная алкоголем и наркотиками психика и беспорядочный секс. Нет, он даже умудрился проработать на госслужбе немало лет, но потом всё постепенно развалилось. Сейчас Макс работал охранником на автостоянке, пил и изредка слышал шаги в пустой квартире. С Ангелиной они познакомились на одной из тусовок. Питер — город одиночеств, заточенных в людские тела. И иногда они, шаркая по мостовым, приходили в чью-нибудь квартиру, чтобы забыть о том, что одиноки. Ангелину Макс раньше не видел в компании тех, с кем проводил тот вечер. Но Гриша, верный собутыльник, рассказал, что Изосимова прибилась к ним недавно — знакомая знакомых, надменное одиночество, а значит, своя. Максим тогда весь вечер не сводил с неё глаз — сидит вроде со всеми, а всё равно как будто далеко, пьёт коньяк и едва заметно дёргает верхней губой, но не морщится, говорит мало, но голос завораживает, а колючие зелёные глаза сканируют каждого, чуть ли не кровь на молекулы разбирают. Красивая, даже немного пугающая. Максиму такие нравились. Гриша, увидев его интерес, алкогольным шёпотом предупредил, что “Геля у нас это, того немного. Хрен знает, что с ней, но ты имей ввиду”. Левину было плевать. А теперь вот.              В очередное утро после ночной смены Максим открыл дверь в квартиру Изосимовой чуть ли не с ноги. На костяшках правой руки — запекшаяся кровь, в глазах — всполохи ярости. Какой-то мудак решил с ним поспорить о правилах парковки. Максим честно объяснял пару раз спокойно. Но что делать, если человек продал мозги за своё ржавое корыто? Мужик уходил, гневно выкрикивая, что засудит его, и прижимал к разбитому лицу ладонь. Сесть ещё раз Максу не улыбалось, но виноватым он себя не считал. Только взбешенным. Левин, громко стуча дверцами шкафчиков, выискивал бутылку водки. А когда нашёл и уже опрокинул в себя стопку, на кухню вышла сонная Ангелина — у неё сегодня был выходной. Изосимова смотрела на него, приподняв бровь.              — Что? — рявкнул Левин, наливая новую стопку.              Ангелина смотрела на эти действия с недоверием, будто чёрта лысого увидела, а не любовника своего.              — Ты бы на алкоголь с утра не налегал, — сказала она, набивая и закуривая трубку. — Что-то ты нервный больно. Может, обряд на успокоение и придание уверенности с тобой провести? Я сегодня собралась домового подкормить да духов задобрить, может, со мной хочешь? А то неприятно к тебе так и липнут: то поссоришься с кем-то, то сломаешь что-нибудь. А так хоть окурю тебя травками, окроплю водицей, глядишь, полегче станет.              Изосимова ответа дожидаться не привыкла, а потому, опрокинув в себя чашку кофе, собиралась уходить из кухни, но, подумав, развернулась, поглядела ещё разок на Левина и сказала:              — Я в шесть ритуалить начну. Захочешь, приходи. До того чего-нибудь захочешь, тоже приходи, — Ангелина подмигнула мужчине и удалилась в дальнюю комнату, то ли сны досматривать, то ли Левина дожидаться.              — Ебанутая всë-таки, — с тихим смешком проскрипел Левин и опрокинул в себя ещё стопку. По телу разлилась лёгкая мягкость, прогоняя острое раздражение. Может и правда позволить Ангелине побрызгать на него водой? Максим всё равно в это не верит, а хуже может стать только если веришь. Ну а если станет лучше — так почему нет. Да и одиноко Изосимовой, наверное, в своей славянской ереси. А так и сам развлечется, и Ангелине приятно. Кстати о приятно…              Максим криво усмехнулся и встал, чуть качнувшись. Зарекался же на голодный желудок пить. Впрочем, неважно. Левин смыл с руки бордовые корки и двинулся в комнату, где спиной к двери лежала Изосимова. Максим тяжело повалился рядом, прижимаясь грудью к тёплой спине. От Ангелины пахло кофе и пряным табаком, а ещё чем-то, что свойственно только ей — какой-то перечной остротой, дождливым одиночеством. От Макса пахло дешёвыми крепкими сигаретами, водкой и безапелляционной уверенностью. Левин устроил ладонь на груди Ангелины и согрел дыханием изгиб шеи.              — Какой водой ты там собралась меня окроплять, бесноватая моя?              — Ты понятия, милок, не путай: я не бесноватая, я — колдовка, — усмехнулась Ангелина, выгибаясь навстречу рукам Левина, словно кошка. — А водицей окроплю святой, да духов призову, чтобы ты больше в неприятности не впутывался, да руки свои берëг, — Изосимова задумалась. — И другие части тела тоже. Они нам ещё пригодятся.              — Да ты что, — Макс улыбнулся и сжал руку у Ангелины на груди. — Только одно тебе и надо, Изосимова. Хотя нет… Ещё ритуалы. Да. Секс и ритуалы. Ты в курсе, что ты поехавшая, мать?              Максим укусил Ангелину за шею и прижался теснее бёдрами. Изосимова продолжала выгибаться и тереться о него, и это была любимая часть прелюдии для Макса — немного игры перед тем, как он возьмет свою женщину.              — Не говори, что тебе не нравится, — простонала Изосимова. — Ты сам только и делаешь, что ширяешься и трахаешь меня, и то, и другое, к слову, доставляет тебе огромное удовольствие, так что не строй из себя невинность и трахни меня хорошенько, чтобы подготовить тело к работе.              Изосимова развела ноги пошире, позволяя рукам Левина беспрепятственно проникать под подол домашнего платья и делать всё, что, определённо, понравится им обоим.              Дважды приглашать Левина было не нужно. Да и Изосимова действительно права — если что и доставляло ему удовольствие, так это наркотическое забытье и горячее тело Ангелины. Поэтому Максим мгновенно подмял женщину под себя и вцепился зубами в ключицу, устраивая бёдра между разведёнными ногами Изосимовой. Как таковые прелюдии они давно оставили позади — это в первые разы Максим старался очаровать Ангелину поцелуями и томностью, в которой был совершенно неуклюж. А со временем они оба отбросили маски. Если они хотели друг друга, то просто брали, не тратя время на распаление. К чему распалять два костра. Поэтому Ангелина могла в совершенно случайный момент опуститься на колени перед Максимом и схватиться за пряжку ремня, а Левин мог разбудить её нетерпеливыми прикосновениями пальцев между ног. И сейчас Макс тоже ждать не хотел. Торопливо и небрежно лизнув место укуса, он скинул свои штаны и задрал платье Ангелины. Первый толчок. Левин не сдержал глухого стона и торжествующей улыбки — его обволокла влага.              Ангелина его хотела. Хотела до безумия и дрожащих коленей, хотела в высшей степени. Она любила, когда Левин брал верх. Любила, когда он брал её, не спрашивая, сильно, грубо вколачиваясь в тело, целуя с особой страстью и желанием. Ангелина была полностью в его власти, она отдавалась до самого конца. Изосимова извивалась, стонала и сжималась вокруг члена Левина.              Ей и самой было в кайф чувствовать, как большой и твёрдый член входит в её влагу, как он заполняет её до краёв, какой тугой она становится, когда кончает и сжимает достоинство Левина, заставляя того следовать за ней в нирвану.              Максим повалился на неё и тяжело задышал в ухо, сбиваясь на лёгкие хрипы. Бросить курить, что ли. Но с этим он разберётся как-нибудь потом. Ангелина под ним начала возиться, пытаясь высвободиться.              — Мне кажется, мы недостаточно подготовили твоё тело к работе, — усмехнулся Левин и грубо двинулся, входя в податливое тело. Ангелина была мокрой, готовой и мягкой. И Максиму захотелось разгуляться. Он не церемонился — вышел и перевернул её, неаккуратно цепляясь пальцами за бока, а затем рывком потянул на себя, заставляя поднять бёдра. И вошёл резко, удерживая руками и оставляя красные следы от пальцев.              Ангелина громко застонала, подаваясь всем телом навстречу грубым толчкам и сильным рукам, что удерживали её от падения в пропасть. Она до сих пор не могла поверить, что Левин хочет её вот так: сильно, страстно и безостановочно. Но раз за разом она хотела его и они сливались в едином стоне, кончая одновременно или друг за другом.              Уставший и взмокший, но определённо довольный сверх всякой меры, Левин шлепнул Ангелину по ягодицам и свалился на спину, с удовольствием вытягиваясь. Испачканная простынь его волновала мало, как и до сих пор стоящая в недвусмысленной позе Изосимова. Он своё дело выполнил. Голова слегка кружилась, тело наполнилось ватой. Хотелось расслабиться совсем и отключиться. Пока Ангелина вставала и с неодобрением на него косилась, Левин опустил руку под кровать, огрубевшими пальцами нащупал отстающий от стены плинтус и вытащил пакетик. А дальше ноздри привычно зачесались, глаза слегка заслезились. Тело поплыло отдельно от головы, улыбка изогнутой нитью упала на лицо.              — Заебись, — удовлетворенно выдохнул Максим, снова распластавшись по кровати. Нагота его не смущала тоже. Сон медленно подкрадывался.              Изосимова курила в открытую форточку на кухне и обдумывала план обряда: сначала свечи и заговоры, потом зелье и в конце костёр и бескровная жертва. Руки так и чесались начать, но она знала, что после дозы Левину нужно хотя бы немного отдохнуть. Поэтому Ангелина обитала на кухне, курила трубку и пила чёрный кофе.              Когда же время приблизилось к пяти, Изосимова начала вооружать на кухонном столе какое-то подобие алтаря с невообразимым количеством камней, трав и свечей. Она стала расхаживать по кругу и усиленно наговаривать только ей понятные слова. Обряд начинался.              Максим проснулся от какого-то дурацкого сна. В нём он кого-то бил, а потом этот кто-то стал похож на лешего и предупреждал голосом Ангелины, что Левин доиграется. Сон растекался цветными кляксами, леший с изосимовским голосом усмехался и бурчал кровавыми губами. Максим дёрнулся, распахнул глаза и застыл, с трудом прогоняя воздух по лёгким, забитым никотином. Голова кружилась ещё сильнее, сердце в груди отбивало рваный, быстрый ритм, из-за чего Левину казалось, будто вот-вот что-то случится. Или уже случилось. Он сполз с кровати и, шатаясь, побрёл на кухню. С каждым шагом всё отчётливее становился голос, который говорил непонятные, быстрые, резкие слова. Голос был низким и почти незнакомым, если бы Макс не слышал бы уже что-то подобное раньше. Но эффект знакомый-незнакомый голос производил — Левин вздрогнул. Пришлось напоминать себе, что это Ангелина. В нос ударили запахи свечей и жжëных трав, Максима замутило. Пространство кренилось в разные стороны и слегка стекало, будто соединяясь через потёки с его сном, путая сознание. Страшно хотелось пить. Сердце продолжало выплясывать, болезненно ударяя пятками под рёбра.              Изосимова ходила вокруг стола, выдвинутого на середину кухни, бормотала что-то своё. Шикарные волосы забраны под косынку, глухая водолазка, какая-то юбка, которую Макс и не видел ни разу. Его Ангелина сейчас словно состарилась и вызывала желание отойти подальше. Но Левин упорно двинулся вглубь кухни и принялся жадно пить из старого чайника. Голый и расколотый на две реальности он выглядел здесь совсем чужеродным.              Ангелина оглядела голого Левина так, словно впервые видела, а потом резко развернулась, схватила в руку горсть какой-то травы и сдула её прямо в глаза Максиму:              — За тобой черти стоят, ты их видишь. Сейчас костёр будем разводить да выкупать тебя у них, — совсем сгорбившись, старушечьим голосом пробормотала Изосимова, а потом направилась в сторону гостинной, по пути достав откуда-то сухие ветки и канистру с, очевидно, горючим. Левин стоял в оцепенении и наблюдал за тем, как эта женщина стаскивает в центр комнаты деревянную мебель и составляет из неё незамысловатую основу для костра. Ангелина горела этим ритуалом и собиралась, кажется, поджечь всё вокруг.              Левин пришёл в себя только тогда, когда Ангелина начала поливать старую тумбочку из канистры. Где, черт возьми, она взяла канистру? И как, черт возьми, притащила тумбочку одна? Левин крепко зажмурился. Всё вокруг плыло. Он словно чувствовал, как сзади гладят его лопатки своими хвостами бесы. Но никаких бесов не существует. Не существует. Не существует ведь? Максим резко открыл глаза и бросился к раковине. Набрал полные ладони ледяной воды и опустил туда лицо. Легче не стало. Вода потекла по шее и торсу, скатываясь капельками, которые из-за холода казались почти острыми. Левин вздрогнул. Щекотка на лопатках не прекращалась, тело бросило в жар. Сердце превратилось в многоножку и стучало сотней ног в каждой клетке.              — Гель, — хрипло позвал Максим, безуспешно пытаясь схватить Изосимову за руки. Она будто утекала сквозь пальцы. — Что ты делаешь. Какой костер. Гель. Геля!              — Не лезь, — ловко вырывалась из его хватки Изосимова. — Костёр нужен для очищения. Костёр нужен, чтобы очистить тебя, — её глаза горели безумием и решимостью, а сама она уже приближалась к груде дерева со спичками.              А дальше Левин вообще перестал понимать что-либо. Тумбочка вспыхнула, огонь, похрустывая от удовольствия, принялся её с жадностью поглощать. Кухню задымило травами, голос Ангелины стал ещё более суровым и каким-то железным. Было жарко и душно, Левин стоял возле костра, притянутый Изосимовой, и не мог сдвинуться с места. Не мог говорить и не мог молчать. Из горла вырывалось только что-то нечленораздельное, испуганное, тонкое и хрупкое, совсем не похожее на его привычный хриплый бас. Левин боялся. По-мальчишески, глупо, но ничего с собой не мог поделать. Мир шатался и кружился. Ангелина ходила вокруг и говорила-говорила-говорила. Бесы облизывали Максиму шею.              Их маленький ад треснул от внезапного дверного звонка. Или он треснул только для Максима, потому что Изосимова продолжала свой ритуал. В глазах — другой мир. Затем в дверь начали колотить изо всех сил, смутные голоса набирали обороты, срываясь на крик.              — Ангел, нам сейчас снесут дверь, — вынырнув из душного страха, пролаял Максим. — Твою мать, ты слышишь меня?              Левин пытался потушить костёр, пытался успокоить Ангелину, но та шипела и практически бросалась на него, царапая длинными ногтями незащищенную кожу. Он для неё был частью ритуала, частью безумия, а значит, не имел права мешать. Помешали им залетевшие в дверной проём сотрудники полиции — дверь действительно вынесли.              Ангелина металась, словно в бреду, кусала сотрудников полиции и царапалась. Ангелина не закончила ритуал, точнее, ей не дали этого сделать люди, которые даже представить себе не могут, как для неё это всё важно. Изосимова рычала и рвалась продолжать своё действо.              Кто-то из соседей, одним глазком взглянув на разбушевавшуюся женщину, вызвал санитаров. Приехали быстро. Скрутили её и повезли. Макса тоже взяли, потому что вменяемым тот не выглядел. Изосимова ещё долго сыпала проклятиями и угрозами.              У Максима голова шла кругом от всего происходящего. Лица соседей, любопытными и удивленными гримасами выглядывающие из-за дверей, смешивались и вызывали тошноту. Воняло едким дымом от потушенной тумбочки. Один из санитаров, крепкий и квадратномордый, схватил Ангелину так, что та вскрикнула. Максим попытался было рвануть к нему, — привычная ярость расцветила по-прежнему стекающий мир красным — но его скрутили тоже.              В машине было холодно. Максу кинули первые попавшиеся вещи, которые нашли в комнате, поэтому в осенней ночи он ехал в одной футболке и спортивных штанах. Ангелину зафиксировали и что-то вкололи. Она спала, упрямо сжав губы. Максиму казалось, что он видит пламя в её глазах даже сквозь закрытые веки. Многоножка-сердце растеряла несколько конечностей, но всё равно больно билось в груди. Страх ещё владел его телом. Именно поэтому в кабинете у врача первым, что сказал Макс, было “бесы”.              Уставший, поседевший раньше времени, но прямой как струна врач посмотрел на него даже почти расстроено. Как будто слышал про бесов каждый день раз по 20. Левин толком не понимал, что происходит, куда дели Ангелину, почему он до сих пор чувствует за своей спиной чьё-то присутствие. Врач задавал какие-то вопросы, Левин озирался по сторонам, сжимал челюсти до боли, сквозь зубы говорил о том, что бесов нет, правда ведь нет, да? Врач потер переносицу. И после этого движения сознание Максима заволокло туманом. А в последней по коридору палате стало на одного пациента больше.              Ангелина была в состоянии куда более худшем. Придя в себя, она ощутила ремни, которые туго стягивали руки и накрепко фиксировали её на кровати. В глаза что-то ярко светило. Фонарик врача проверял её реакцию на раздражители, реакция, к общему облегчению, была. Ангелина пару раз моргнула и постаралась сосредоточиться, но перед глазами всё плыло и кружилось. А в голове всё ещё билась злость на прерванный ритуал и мысль о том, что духи точно будут недовольны. Её позвали по имени, Ангелина попыталась сосредоточиться на лице человека напротив, но всё было тщетно. Её снова принял в свои объятия крепкий сон.              Когда же Ангелина всё же пришла в себя, она увидела на пороге палаты настоящего лешего: он смотрел на неё злыми глазами, показывал острые грязные зубы и надвигался, намереваясь задушить её своими руками-ветками. Изосимова закричала. На крик примчались санитары и снова ей что-то вкололи.              Следующим кадром, что явился ей, становится кабинет врача. Седовласый мужчина спрашивает её о жизни, о привычках и взглядах. А потом… потом он спрашивает её о духах, леших и домовых, о русалках и мавках. И Ангелина рассказывает как на духу всё, во что искренне верит сама: про обряды, духов, про их месть. Врач почему-то неодобрительно молчит и просит санитаров сопроводить Изосимову обратно в палату. Так начинается Ангелинино принудительное лечение. Психиатр твёрдо уверен, что она может быть опасна не только для окружающих, но и для себя самой.              ***              Левин проснулся с тяжёлой и гудящей головой. Во рту было шершаво и горько, в носу стоял запах гари. Тело слушалось плохо и норовило подвести, обмякнуть в любой момент. На соседней койке обнаружился худющий, практически бумажный человек. Кожа его тоже напоминала страницы — жёлтая и сухая. Мужчина что-то мычал сквозь потрескавшиеся губы. Левин поежился. Воспоминания вчерашнего вечера накатывали холодными волнами. Сознание сопротивлялось пониманию, что Максим в дурке. Потому что тогда Левин оставался в полной растерянности. Как отсюда выбираться, что делать и… где Ангелина? Макс, проклиная себя, зажмурился и опасливо прислушался к своим ощущениям. К его огромному облегчению, ничье присутствие он не чувствовал, никакие языки не облизывали ему шею. Левин, наверное, мог бы даже расплакаться от счастья. Черт бы побрал Изосимову — довела его до… он даже не знал, до чего. В двери палаты что-то заскрипело, Максим оглянулся на неё, сжав губы в тонкую полоску от напряжения.              А потом его вели по коридору с безликими закрытыми палатами. Двери, открывающиеся только странными изогнутыми кусками металла, вызывали ощущение безысходности. Кабинет врача, который Левин смутно помнил со вчерашней ночи, выглядел серо и безлико. Даже пара чьих-то не очень чётких портретов на стенах не спасала.              — Проходите, садитесь, — врач кивнул на стул, когда они с Максом остались одни. — Как вас зовут?              — Максим Николаевич Левин, — отрапортовал Макс, с подозрением косясь на кривые каракули, которые врач принялся выводить после его ответа.              — Вы знаете, где вы находитесь?              — Ясное дело, — усмехнулся Левин, — в дурке. В какой — не знаю.              Шуршание ручки.              — Вы знаете, почему вы здесь?              Левин вспомнил духоту квартиры, липкий пот и липкий страх, горечь во рту, уязвленную собственную наготу и воинственную, иную, исчезнувшую в другом мире Ангелину с пламенными глазами. И бесов.              — Догадываюсь.              Врач расспрашивал его, наверное, с час. Давал тесты, спрашивал о юности, работе, алкоголе, потом снова давал тесты. Отдельно много и вкрадчиво он интересовался бесами, высшими силами, страхами и почему-то Ангелиной. Максиму хватило ума отрицать наличие любой хтони. Надо было бы — он бы и Изосимову отрицал. В конце концов врач снял очки, как-то по-детски потëр красные глаза и молча смотрел на Левина несколько секунд.              — Давайте так, Максим Николаевич. У вас сейчас ситуация принудительного лечения, потому что попали вы сюда не по своей воле. И я имею право вас положить. Но делать этого не стану. На данный момент оснований у меня нет. Но если попадете ещё раз — останетесь лечиться.              — А… — Левин разрывался между желанием встать и уйти и расспросить про Ангелину. Ему понадобился один глубокий вдох, один выдох сквозь сжатые зубы и напоминание, что своих в беде не бросают. Особенно любимых своих. — Женщина, с которой я вчера попал. Она… как?              Врач надел очки обратно, повёл плечами и сбросил иллюзию доверия между ними.              — Вы муж?              — Нет.              — Тогда ничего не могу сказать, простите. Но знаете… если в следующий раз вы попадете вместе, то мы расценим ваши слова как симптом индуцированного бреда. Я подготовлю вам документы и сегодня сможете уехать домой.              Левин взъерошил короткий ёжик волос. Он ведь больше ничего не может сделать, да? Нужно просто уходить. Индуцированный бред… Макс ничего в психиатрических терминах не понимал. Зато понимал, что бред — это что-то, из-за чего в дурке могут закрыть надолго. А ему и тюрьмы хватило.              — Я могу Ангелину увидеть?              — Сегодня нет. Записывайтесь на посещения.              — То есть она здесь надолго?              — В зависимости от того, как пойдёт лечение. Прошу прощения, у меня пациенты. Вас проводят в регистратуру.              Где-то через час Левин стоял у железного забора ПНД, как выяснилось, номер 10. В зубах — чужая сигарета, на грязной футболке — следы дождя, внутри — грызущее ощущение неправильности и шёпот страха, доказывающий, что он всё сделал верно. Несколько раз в зарешеченных окнах ему чудилась Ангелина. Смотрящая на него пламенными глазами. Максим побрёл домой к Ангелине, перебирая слабыми ногами так, словно на них висели гири. В голове крутились образы огня, бумажного человека, спящей с упрямо сжатыми губами Изосимовой.              Идти домой пришлось через отделение полиции, где работал старый товарищ. Стас, крякнув на его историю и обозвав Левина придурком, позвонил сначала туда, потом сюда, потом этим, потом тем. И в конце концов сказал, что дело на них заводить не будут, но с Макса причитается. Левин был благодарен. Неправильность внутри чуть разжала зубы — Максим хотя бы от полиции Изосимову отмазал.              В подъезд он заходил как герой фильма — на него таращились из окон. Только фильм Левину совсем не понравился. Выбитая дверь аккуратно была прислонена к стене, в квартире воняло пожаром. Максим потратил несколько часов, вынося полусгоревшую тумбочку, отмывая пол, устанавливая дверь на место. Он не ел, не курил и не мог даже пытаться хоть что-то осмыслить. Исключительно физическая нагрузка, дрожь в мышцах, боль в голове. Он ушёл под вечер, собрал какие-то свои вещи, закрыл косую, чудом державшуюся дверь и доковылял до своей квартиры. Несколько стопок водки — и спасительный сон. Со злыми пламенными глазами.              ***       К Ангелине Макс попал через неделю. Принёс ей вещи, ключи от квартиры и пошлые апельсины. Приближение к ПНД отозвалось головной болью. У Макса развивалась паранойя — ему казалось, что схватить и запихнуть в палату его могут все: от нахмуренного охранника до полной сиделки в отделении. Ангелина выглядела так, будто почти не спит — круги под глазами, серое лицо, спутанные волосы. Им выделили неудобный старый диванчик в конце коридора.              — Гель, — прохрипел Макс. Голос слушался плохо. Внутри снова что-то грызло. — Ты это… ну… как?              Изосимова смотрела на него невидящими глазами и качала головой. Мысли путались то ли от бессонницы, то ли от таблеток и капельниц, которыми её упрямо пичкали в больнице. Мир вокруг казался предательским. И главным предателем в нём был Максим. Это из-за него она оказалась здесь, из-за него её не выпускают. Духи вокруг смеялись и не хотели уходить. Она устало жмурилась и то и дело усмехалась чему-то своему.              — Нормально я, — едва слышно прошелестела Ангелина. — Тебе то что за дело? Ушёл, бросил, вот и иди к чëрту лысому в ученики. А духи тебя всё равно достанут, — теперь она расхохоталась каким-то утробным смехом, содрогаясь всем телом, будто не смеялась, а рыдала над собственной, зарытой под руинами диагноза, жизнью. Смех быстро перешёл в настоящую истерику и санитарка бросилась звать лечащего врача. Ангелинино состояние оставляло желать лучшего…              Левину казалось, что он в дне сурка. Причём день придумал какой-то помешанный на хоррорах сценарист, потому что вновь видеть, как беснующуюся Ангелину уводят — это перебор. На забытые апельсины с жадностью смотрела какая-то чужая женщина с искусанными губами. Макс с трудом подавил в себе усталое рычание. Хотелось бросить эти апельсины в женщину, чтобы сок смешался с кровью. Изосимова считает его виноватым, а он ничего не может с этим сделать. Ангелина не прощает. Даже если вина человека только в её голове. Тем более в… безумной голове? Максим резко встал и пошёл прочь из отделения, с каждым шагом напоминая себе, что он свободен, он может уйти. Дело, правда, вот в чем — уйти ему придётся и из жизни Изосимовой. Максим не привязывался к людям, не любил. Но Ангелина… Левин поскреб щетину и отказался давать названия своим чувствам к этой женщине. Она безумна. Ему жаль. Но больше ничего. Свой разум Максим больше не хочет отдавать в дурман ритуалов. Сигарета у ворот ПНД горчила сильнее обычного, по вкусу напоминая трусость вперемешку с предательством.              А из дома Ангелины сигареты пропали. Как и все вещи Макса. Ключи со сколотым клыком у волка-брелока (Левин как-то уронил и наступил сверху, когда пьяный возвращался домой) остались у соседки. Квартира ждала возвращения единственной хозяйки.              Ангелина вернулась спустя месяц. Её привели в мало-мальски адекватное состояние и выписали. Входя в квартиру, Изосимова осторожно озиралась. Тишина её пылью и звоном пустоты. Нет, она не ждала, что Левин останется, она от него вообще ничего не ждала. Она специально накричала на него — слишком любила, чтобы позволить ему страдать рядом с собой, чтобы позволить ему сойти с ума, как это происходило с ней самой. Максим не был человеком, который был способен её понять, но они, кажется, любили друг друга, если это вообще можно назвать любовью…              Но теперь… теперь всё будет по-другому. Ангелина устало откинулась на спинку кресла и посмотрела в потолок. В углу комнаты заблестела тонкая паутинка, в середине которой сидел паук. Изосимова горько усмехнулась — только насекомые и смогут её вынести, больше никто, ну, может быть, её духи. Лишь допустив эту мысль, она повернула голову в сторону дверного проёма. Там стоял её леший… Кажется, ей придётся научиться жить с этим.