2 сезон?

Пять лет. Пять лет с тех пор, как он ворвался в институт. Смешно, но она помнит даже запах — порох, кровь, перегретый металл. Пять лет с той ночи, когда они сбежали — без плана, без будущего, только с бешеным сердцем и пистолетом в рюкзаке. Пять лет с того момента, как они — нашли друг друга. И пять лет спустя… Он больше не гладит её по спине, когда она не может уснуть. Она больше не варит ему кофе в шесть утра, когда он возвращается с дела. Он больше не спрашивает: — Как ты? А она — не отвечает. Потому что не верит, что он услышит. Теперь они как соседи. Спят в одной квартире, но на разных берегах. Он вечно на телефоне, в переговорах, в расчётах. Она — между аптечкой, отчётами и своей собственной усталостью, которую никто не замечает. Он не говорит, что хочет детей. Она — не говорит, что больше не хочет жить так. Никто не врёт. Просто молчат. Квартира — всё та же. Только тише. Плиты не скрипят. Окна запотели от влажного воздуха, но никто не вытирает. Завтрак — если и есть — то каждый ест свой. Сегодня она приготовила яичницу. Молча. Без соли. Для себя. Он вышел из спальни в тишине. Прошёл мимо. Даже не взглянул. — Ты уходишь? — спросила она, не поворачивая головы. — Ага. Он застёгивал кобуру. В глазах — ничего. Она смотрела в чашку. Туда, где кофе уже остыл. — Во сколько вернёшься? — Не знаю. Он вышел. Дверь захлопнулась. И это был не хлопок — это была точка. В ванной — пусто. Полотенце на полу, зубная щётка его — уже месяц как не рядом с её. Своё пространство он отвоевал давно. Она подошла к зеркалу. Посмотрела в себя. Тени под глазами. Руки дрожат чуть-чуть. Тошнота с утра — не первая. Но только сегодня… Сегодня она понимает, что это не еда. Не отравление. Не стресс. Что-то другое. Она садится на край ванны. Закрывает глаза. Считает до десяти. До двадцати. Тошнота откатывает. Но чувство… не уходит. Рука ложится на живот. Мягко. Осторожно. Как будто уже там — жизнь. Которая пришла не вовремя. Он вечно на выездах. Она — в офисе, на складах, в крови. Сегодня — обычная зачистка. Три "лишних" человека. Трое, кто слишком много знал. Нари стреляет первой. Без эмоций. Без пафоса. Один из них умолял. Она не слушала. Кровь снова на ботинке. Столько раз уже отстирывала, что перестала замечать. В машине обратно — пусто. Ынво рядом, но молчит. Она смотрит в окно. Голова гудит, будто слишком долго была под водой. В животе что-то сжимается. Не боль, но не норма. Сначала думает — съела не то. Потом — просто нервы. И всё же… Что-то не так. Не едет домой. Слишком тихо. Слишком пусто. Слишком много «раньше» и почти нет «сейчас». Она поворачивает с трассы. Поднимается на крышу старой девятиэтажки — когда-то это был их наблюдательный пункт. Теперь — просто бетон, облупившаяся краска и тишина. Садится на край. Ветер треплет волосы. Ноги — в пустоту. Ни страха, ни желания прыгнуть. Просто сидит. Думает. Отец умер полтора года назад. Инфаркт. Было слишком быстро. Было неправильно. И с тех пор — всё изменилось. Он был якорем. А теперь — всё навалилось на них троих: Нари, Минхо и Ынво. Дела, деньги, кровь, связи. Империя отца держится, но люди внутри — разваливаются. Они справились с бизнесом. Но не с любовью. Она исчезла. Как будто её забрал он, когда уходил. С тех пор Минхо стал другим. Больше не смотрит на неё, как раньше. Не трогает за руку. Не шепчет в темноте. Она привыкла. Но боль — не уходит. А теперь ещё это ощущение… Головокружение. Ранние пробуждения с тяжестью внутри. Отвращение к запаху кофе, который раньше спасал. Она сжимает пальцы. Глубже дышит. "Нет. Просто устала. Просто нервы." Смотрит вниз. Не страшно. Просто интересно — где она потерялась. Когда они перестали быть "мы". Когда он стал просто тенью в квартире. Она остаётся на крыше ещё на час. Смотрит на город, в котором построили новую жизнь. И чувствует: она больше не знает, что в этой жизни — её. Ночь опустилась быстро. Город под ней — гудел, трещал, жил. А она — просто сидела. Кто-то бы сказал: «опасно сидеть на краю». Но для неё опаснее — было вернуться домой. Туда, где больше нет прикосновений. Нет слов. Нет нихрена. Сначала хотела пойти в бар. Потом — к Ынво. Потом — просто куда-то. Но осталась. Здесь. На крыше. Холодно, но не настолько, чтобы уйти. Пальцы зябнут. Ветер тянет волосы. И впервые за долгое время — внутри спокойно. Она не думает о встречах, о складах, о контрактах. Не думает, где Минхо, и почему он опять не спросил, как она. Просто сидит. Слушает, как гудит город. Телефон начинает вибрировать. Глухо. Протяжно. Она не сразу смотрит. Экран светится мягко — Минхо. Подпись: «мой». Она так и не переименовала. Горло сжимается. Она медлит. Звонок сбрасывается сам. Через секунду — снова. Она поднимает. — Где ты? — его голос с хрипотцой, злой, но срывающийся. Молчит. — Нари? Ты меня слышишь? Где ты, чёрт возьми? Молчание тянется. Она почти не дышит. — Я… — голос выходит с трудом. — Не вернусь сегодня. — Что значит — не вернёшься? — голос чуть громче. Почти крик. — Где ты? — Просто… не дома. — Твою мать, ты издеваешься?! Я обошёл весь район, обзвонил Ынво, проверил все камеры у склада — ты исчезла! — Ты вообще понимаешь, что ты творишь? Она смотрит на горизонт. Чувствует, как внутри щёлкает. Он не спрашивает: тебе плохо? Он спрашивает: где ты? Она закрывает глаза. — Я… — голос ровный. — Я не заметила звонки. Правда. На экране: пропущенные. Одиннадцать. Он звонил одиннадцать раз. И написал: «Ты где?» И «Ответь». И «Ты со мной вообще?» — Просто… мне нужно немного тишины, — говорит она. — Всё хорошо. Он молчит. Пару секунд. Потом: — Ты бы хотя бы сказала. Я думал… — Да хрен знает, что я думал. Голос падает в тень. Он не умеет показывать тревогу. Он умеет только злиться. — Я не сдохла, — тихо говорит она. — И не ушла. Просто… не могу сейчас быть рядом. Ни с кем. Даже с тобой. — Нари… — Нет, не надо. Мне правда нужно немного побыть… собой. Без крови. Без всего. Без тебя. — Я волновался. Она чуть улыбается. Не горько. Просто устало. — Значит, ещё не совсем всё пропало. Пауза. Сильная. Глубокая. Почти тёплая. — Ты вернёшься? — спрашивает он уже тише. — Не знаю. Сброс. Телефон опускается на бетон рядом. Она остаётся сидеть. Одна. Ночь — чёрная, как забвение. Но в груди — не паника. А странная… ясность. Что-то заканчивается. Что-то, возможно, начинается. Но сейчас — просто ночь. Просто крыша. Просто Нари. Казалось, прошла вечность. Нари всё ещё сидела, скрестив руки, глядя в ночь. Телефон больше не звонил. Минхо понял: она не вернётся сегодня. Или просто устал ждать. В теле — звенящая пустота. А в голове — странная мысль, назойливая, будто чья-то рука постучалась изнутри: «Что с тобой?» Она медленно встала, разогнув затёкшие ноги. Спустилась вниз по лестнице, не включая фонарик — знала каждую ступень наизусть. На улице — влажно. Жарко. Пахнет манго и мусором. Она пошла пешком. Не к дому — к аптеке, что работала круглосуточно. Внутри — белый свет, как у допросной. Слишком ярко. Слишком чуждо. — Доброй ночи, — девушка за стойкой чуть удивляется, увидев её такую: в тёмной одежде, с усталым, но красивым лицом. — Что-то болит? Нари молчит секунду. Потом: — Не знаю. — Просто… мутит. Головокружение. — Давление, может? — Возможно. — Температура? — Нет. Просто… слабость. И к запахам реакция. Кофе, духи, еда — тошнит. Девушка на секунду задумывается. Потом осторожно: — А… с циклом всё в порядке? — Месячные были? Нари приподнимает бровь. — Не отслеживаю. — А что? — сухо, будто отрезала. — Просто… может быть, вы беременны? — девушка говорит это не громко, но и не шёпотом. Профессионально, спокойно. Нари чуть качает головой. Смеётся без звука. — Не может быть. — Вы уверены? Она ничего не отвечает. — Смотрите, — девушка достаёт из ящика коробочку. — Вот тест. Надёжный. А вот — на всякий случай — таблетки от тошноты. Они лёгкие, можно даже при беременности. — И витамины. Если не беременны — не повредят, если да — начнёте с минимального. Нари молча достаёт деньги. Забирает пакет. Выходит. Тепло, липко. Улица — тишина и собаки вдалеке. Она идёт медленно, как будто в руках держит не лекарства, а бомбу с часовым механизмом. В пакете — тест. Тот самый, от которого зависит вся реальность. Но она пока не достаёт. Просто идёт. Медленно. Ночь как вата. Мир будто ждёт, затаив дыхание. Дом встретил её тишиной. Глухой, вязкой, как пыль на полке, которую никто не трогал. Дверь закрылась за спиной — щёлкнула тихо, но этого оказалось достаточно. Минхо сидел на диване. В той же позе, в которой, кажется, был уже часами. Футболка мятая, сигарета потушена, а взгляд — острый, как стекло. Он не сказал «где ты была». Не сказал «я волновался». Он сказал: — Серьёзно, Нари? Она не смотрела на него. Скинула кеды. Рюкзак. Достала из кармана пакет с лекарствами. Сунула глубже, будто сама боялась шуршания. — Серьёзно, что? — голос ровный, усталый, но с намёком на сталь. — Ты ушла в ночь. Не отвечала. Ни слова. — Я грёбаный псих теперь? Хожу по улицам, как придурок, ищу свою жену, которая "просто хотела побыть одна"? Она не отвечает. — Ты могла бы просто сказать, — он встаёт. — Или ты теперь предпочитаешь крыши вместо нас? Её глаза загораются, но она всё ещё спокойна. — А у нас есть что-то, Минхо? — Где оно, это “нас”? — Между выстрелами, складами, трупами и твоим вечным "потом"? Он резко делает шаг вперёд. — Не начинай, Нари. Не надо перекладывать вину на меня. — А кто тебе её кладёт, Минхо? — Ты сам в ней утонул. И меня вместе с собой. Пауза. Густая. Холодная. Она идёт мимо. Прямо в ванную. Хлопает дверь. Не сильно. Но ясно: разговор окончен. Свет в ванной режет глаза. Зеркало отражает кого-то, кого она едва узнаёт. Та же кожа. Те же глаза. Но нет огня. Только пепел. Таблетки летят на полку. Тест — в руки. Нари долго держит его. Смотрит. Будто хочет уговорить не быть правдой. Потом — решается. Процедура — простая. Механическая. Никакой магии. Она садится на край ванны. Засекает время на телефоне. Три минуты. Первая минута — пустота. Вторая — тревожный ком в груди. На третьей — она поднимает тест. Две полоски. Они не кричат. Они не радуются. Они просто есть. Как шрам. Как напоминание: жизнь идёт, даже если ты не готова. Она долго смотрит. Потом ставит его рядом на край раковины. Опускает голову на руки. Ни слёз. Ни истерики. Только тишина. Ты беременна. И никто — не знает. Тест — в кармане. Ближний, потайной. Как секрет, который ещё не родился, но уже дышит под кожей. Нари выключает свет в ванной. Выходит. Проходит мимо Минхо, не глядя. Он всё ещё в гостиной. Сигарета тлеет в пепельнице. Воздух густой, будто можно резать ножом. Она ложится в постель. Не под одеяло. Просто сверху — будто готова в любой момент уйти. Не сейчас. Слишком рано. Слишком страшно. Слишком всё. Беременность — не слово. Это бомба. И она ещё не знает, взорвёт ли она их или спасёт. Она лежит, глаза закрыты. Полчаса. Может, больше. Почти засыпает. И тут — тихий скрип. Дверь. Он. Он входит медленно, будто в чужую комнату. Не включает свет. Только лунный блик скользит по полу. Подходит. Останавливается рядом с ней. Садится на корточки. Молчит. Нари слышит, как он дышит. Слишком близко, чтобы не чувствовать. Слишком далеко, чтобы чувствовать как раньше. Он не говорит ни слова. Не касается. Просто смотрит. Потом встаёт. Обходит кровать. Ложится с другой стороны. Осторожно. На краешек. Без прикосновения. Без обнимки. Без «люблю». Нари открывает глаза. Смотрит в потолок. Он тоже не спит. Она это знает. Просто знает. Когда-то он не мог уснуть, если не обнимал её. Если не прижимал, как свою тихую истину. А теперь — два тела на одной кровати. Словно два чужих острова. Между ними — океан молчания. Она хочет сказать: «Я устала». «Я беременна». «Я не знаю, что с нами». Но говорит только внутри. Минхо поворачивается спиной. И тишина сгущается. Становится тяжёлой, как ночь. Ночь глубокая. Воздух неподвижен, как в аквариуме. Кожа липнет к простыням. Сны не приходят. Только тишина в голове. Тупая и длинная. Нари — между явью и сном. Телом уже отключилась. Сознанием — всё ещё там, на крыше, в аптеке, у зеркала, с тестом в руке. Сердце не бьётся — колотится. Но тело вымотано. Оно решило: "хватит." И вот, когда она почти полностью ускользает в сон, на границе, где не чувствуешь уже ничего — рука. Тёплая. Твоя. Родная. Забытая. Пальцы Минхо медленно ложатся на её живот. Осторожно, будто боится потревожить. Она не двигается. Не открывает глаз. Он тоже думает, что она спит. Или надеется. Рука скользит. Он притягивает её ближе. Тихо. Почти молитвенно. И впервые за долгое время — прижимает к себе. Не для секса. Не потому что надо. Просто потому что не может иначе. Голова — у неё на затылке. Дыхание — ровное, как будто считывает ритм её сердца. Он не спит. Минхо держит её — как будто это в последний раз. Как будто всё разваливается, и только этот момент — настоящий. Как будто пытается запомнить, что она рядом. Пока ещё рядом. А Нари спит. Крепко. Без осознания. Без тревоги. В первый раз за долгое время — в его руках. Он не спал. Всю ночь — ни секунды. Не потому что не мог. Потому что не хотел терять этот момент. Она спала — впервые спокойно. В его руках. Он — дышал. Не табаком. Ею. Учился заново. Как будто после пожара — вдох, второй, третий. Кажется, раньше было проще. Раньше — когда она кусала его за плечо, орала за разбитую посуду, кричала: «Если ты ещё раз так посмотришь — я тебя придушу». Раньше — она любила его громко. Сейчас — она просто молчит. И это страшнее. Он лежал, не двигаясь, будто боялся, что она растворится. Вспоминал всё. Тот день. Институт. Выстрелы. Её глаза. И крики. И кровь. И как она шептала ему на ухо: «Ты псих… мой псих.» Он не идеальный. Он не менялся. Он просто ломался молча. И вот, когда за окном начало сереть, и город просыпался грязным, как всегда, он осторожно убрал руку. Она даже не шелохнулась. Он смотрел на неё пару секунд. Потом встал. Тихо. Как будто крался от собственного чувства. Прошёл в ванную. Умыл лицо холодной водой. Смотрел в зеркало — и не узнал себя. Где тот Минхо, что раньше говорил: «Если ты уйдёшь — я сожгу весь этот город»? Где он? Он всё ещё здесь. Но тише. Сломаннее. Уставший. Он вышел на кухню. Поставил чайник. Нашёл тот самый старый стакан, треснутый сбоку, — её любимый. Достал из ящика сгущёнку. Поставил рядом. Сел. Впервые за долгое время — не курил. Просто сидел. И ждал. Когда она проснётся. Когда что-то изменится. Хотя бы чуть-чуть. Утро пахло не кофе. Утро пахло напряжением, затхлым воздухом, и чем-то… нерешённым. Нари проснулась медленно. Телом — уже на ногах. Сознанием — ещё во сне. Где она и Минхо смеялись. Где всё было раньше. Где они были живыми. Она пошла в ванную. Закрыла дверь. Сняла футболку — увидела себя в зеркале. Та же, но не та. Пустота под глазами. Рука всё ещё дрожит, как вчера. Она достаёт таблетки. Смотрит на упаковку. Потом — на тест. Он там. В полотенце. Спрятан. Нет. Не сейчас. Не об этом. Нари выходит на кухню. Минхо сидит за столом. Голова — на ладонях. Над ноутом. Над каким-то отчётом. Или, может, над своими мыслями. Она проходит мимо. Молча. Открывает шкаф. Наливает себе воду. Пьёт. Медленно. Тишина между ними — знакомая. Как старая простыня: неприятная, но своя. Через несколько минут она всё же решается. Голос — глухой, как с другой комнаты: — Ты когда-то хотел детей. Помнишь? Минхо не двигается. Не поворачивается. Голос — хриплый, будто не говорил давно: — Помню. — А сейчас? — она ставит стакан на стол. — Всё ещё хочешь? Тишина. Длинная. Неправильная. Он наконец поднимает голову. Глаза красные. Бессонница. Сигареты. И вина. — Сейчас… — он смотрит на неё. — Сейчас не то время. У нас нет даже нас. Она кивает. Медленно. Как будто не удивлена. Как будто знала. — Ладно, — отвечает тихо. — Просто спросила. И выходит. В ту же секунду, как закрывается дверь, он зажмуривает глаза. Сильно. Как будто пытается выдавить из себя хоть что-то. Хоть одно правильное слово. Хоть один шаг к ней. Но только… вытягивает из пепельницы сигарету. И закуривает.