МЁРТВЫЕ

Металл был жёлтый и зелёный, постарелый от времени. Обе створки были затворены, и дверь закрыта. Полотна были разделены рамками на квадраты, и где канты сходились, была круглая точка соединения. Я шлёпал ладонями по холодному металлу, и кажется уже плакал, повозя руками по гладкому и холодному. Толком уже не помню, но мне казалось, что верно, за дверью, широкой и большой, как ворота, кто-то был, и привратник отказался мне открыть. Может, перед этим был и разговор через дверь какой-то, сны тяжело вспоминаются. Думаю, во всём виновата книга, которую я читал вечером, она-то мне навела сновидение, за которым сразу последовало пробуждение. * Дежурство в морге было обыкновенное. Перед окончанием рабочего дня привезли несколько человек, но поскольку уже было время уходить и патанатомы снимали халаты, как в ускоренном кино, запущенном задом наперёд, стягивая и торопясь, Мария Николаевна застряла пухлой рукой в рукаве, прежде чем повесить его в шкаф, двух оставили на столах в секционной: юношу и девушку, только прикрыли простынями, а убрать их в холодильники переложили на оставшегося дежурить санитара Георгия. Все ушли, и перед уходом потушили потолочный свет в большом рабочем зале, который выполнял роль лабораторного, но было ещё достаточно светло и предлетний майский вечер крался в высокие зарешёченные в квадрат окна. Уже пожилая заведующая Елена Михайловна закрыла свой кабинет и тоже ушла, уже после сотрудников. Света в её кабинете тоже не осталось и день уже совсем кончался, и в высоких шкафах с книгами, которые стояли в её кабинете, за стёклами на полках набралась темнота. Пара микротомов, выставленных в коридорчик между залом сотрудников и кабинетом заведующей, выцвели, поскучнели и потерялись. Теперь тяжелая и вычурная деревянная парадная дверь морга была заперта. С другой стороны морга, где и принимали покойников, дверь была обита светлой жестью в мелкий бугорок. На улице было, впрочем, настолько светло, что так не могло показаться в самом морге. Вечер простирался округ и было привольно, свежо, тихо. Днём был ветер и деревья, отрастившие тяжелые листья, рябили под ними, как телевизор, потерявший сигнал приёма, а сейчас просто повесили концы веток затемневшими косами. Свет наверху с неба ещё не ушёл, хотя и солнца не было видно, здание больницы впереди за деревьями было прокрашено жёлтой полосой совсем под крышей от убывающих наверх в пустоту вод света. До чёрного дна ночи ещё было далеко и, казалось, ничего ещё не намекало на неё. Сирень рядом со входом ещё пахла, и уже почти отцветала и сами белые цветки уже были какие-то тощие. Высокий и непонятно зачем в халат одетый Георгий стоял рядом с дверью и покуривал вторую сигаретку. Какое дежурство в морге? Спокойная синекура. Он ушёл в здание и закрыл за собой дверь, махнула светлым дверь и стукнула. А утром выяснилось, что один из покойников сбежал — это был юноша. * На прошлой неделе я вышел на работу в «Ашан» раскладчиком товара в овощной отдел. — Мешка картошки никогда не видел? — ответила на мой вопрос на собеседовании на пункте обслуживания для клиентов о том, что придётся делать, директор магазина. Она была одета в зелёную тужурку. Во всём магазине свет был неприродный и неприятно холодный. Одно слово, что директор. Хотя я не ругаю её, просто лицо у неё обезображено трудом и не тронуто косметикой. Весь персонал там держат на одном положении — которое доводит человека до утраты в нём той главной способности, которая, наверное, и отличает человека от обезьяны. Обезьяны тоже пользуются орудиями труда. Но человек отличается от довольной обезьяны, обсасывающей длинными губами закислившуюся палку, которая она вытащила из термитника, тем, что принадлежащее ему он не выкинет. Различие человека от животных в отношениях с миром предметов состоит и в том, что он пробует новые и новые способы обращения с предметами и совершенствует их, а главное — меняется сам. Много работы, очень много работы, беспрерывной и недопускающей отступлений и вариаций, и с вещами, которые не нужны и противны человеку, и невероятно мало денег, вот залог того, чтобы человек не проявил этих способностей человечности. Ссылка обратно в царство, из которого предки вышли: сетевые магазины и пункты выдачи заказов это что-то вроде кармического проклятия человечеству, изгнания его в нижние области. Такие-то мысли стали мне лезть в голову без моего же участия, когда я читал книгу. Думаю, в этом виновата книга. Книгу в коричневой обложке и без названия я нашёл на подоконнике лестничной площадке в своём подъезде, когда возвращался с работы. — Кто-то выложил, — подумал я и взял её. Книга сладко пахла. Я был очень уставший. Какой бы я был, если бы работал в холодном отделе? Домой я пришёл после смены и сел в кресло, и не сняв футболку, как есть в джинсах, выставил ноги в окно, положив на подоконник и стал читать книгу. Книга была странная, я такой раньше не встречал. Мне сначала показалось, что это нечто вроде романа, но когда я раскрыл её посередине, одна из страниц озаглавливалась «Инструкция по обращению». Текст в ней был странный и от первого лица: Я взял и налил эспрессо в полупустую чашку американо, а затем долил из молочника до краёв, кофе забелился. Я продолжил разъяснение: некоторые мечтают, что когда-либо после смерти найдётся сила, которая соберёт их по атомам. Но это взгляд смертного. Посмотрите внимательно на то, что произошло. Как на это отреагировал бы бессмертный? Что первым делом он подумал бы, попав в этот мир? Не знаю, в чём дело, но после этого текста я листнул ещё пару страниц и у меня странно засосало и потянуло в мышцах живота и стал дуть холодный ветер по внутренностям. Читать дальше мне не захотелось, книга была непонятной, а я уставший. Поэтому я взял телефон и принялся вертеть шортсы на ютубе: дул ветер, и и трепал кайму у надстольных зонтиков в кафе, густо потемневших под тучей, и стремительно качал их и уже рвал с места. К начавшему подлетать зонтику подбежал грузный турок, неясно, небритый или бритьё для него бесполезно, и встал на подножку зонтика, чтобы удержать его, уже подпрыгивающего в вихре. Спустя секунду зонт приподнялся в воздух среди заметавшихся струй воды, турок ещё крепче схватился за ствол зонта и — улетел. Два его товарища, такие же одутловатые и с чёрными от небритья лицами, остались стоять внизу среди бедлама бури, только подняли головы кверху. — Пожалуй, всё что им оставалось сделать, так это закричать «До свидания, до свидания» — подумал Дмитрий и — заснул. Сознание похоже на призрака, на которого кто-то накинул белую простынь, и оно ходит, всегда наступая на край простыни — так человек и видит свои мысли. Сон это когда призрак уже не наступает каждый раз на простынь пяткой, это последнее ощущение перед сном, сон это когда мысли ускользают, простынь больше не под пяткой и — призрак летит. * Сон, который начался у Дмитрия, был малоприятный... ЭТО МЕСТО НА СТРАНИЦЕ НАМЕРЕННО ОСТАВЛЕНО ПУСТЫМ ЭТА СТРАНИЦА НАМЕРЕННО ОСТАВЛЕНА ПУСТОЙ Наконец, после всех разговоров через металлическую дверь, широкую и двустворчатую, почти ворота, Дмитрий стал плакать и бессильно шлёпать и поводить ладонями по холодному металлу меди. * Всю ночь за окном трещал костром мелкий дождь в темноте и только слабые порывы ветра добавляли резких звуков, когда капли заносило на подоконник. К утру дождь и перестал. Дмитрий очнулся и сначала не мог собрать мысли в понимание. Перед глазами было бело, светло и на носу лежала простынь. Наконец, он понял, что он не дышит. Это довело до него простую, отчаянную и очень неприятную мысль — он умер. Дальше он сделал глупость, и приложил ладонь к сердцу — оно не билось. Глупость, потому что если бы кто-то в морге был рядом, он бы увидел, что покойник очнулся и тотчас проколол бы дежурной длинной иглой прямо через простынь и ладонь ему самое сердце и, немного подёргавшись, Дмитрий бы замер и обездвижился бы, как пришпиленная бабочка. Потом бы его ещё обездвижили дополнительными проколами, и сожгли. Возможно, для удобства перевозки до крематория его разрезали бы. Простая дежурная процедура, которую ввели после того, как в мире началась странность — некоторые покойники приходили в себя, но это никого не беспокоило всерьёз, потому что случаи были достаточно редкие. Однако, Дмитрию повезло. В зале никого из персонала уже не было, на другом столе рядом была только девушка, а санитар поленился что-либо делать и перекладывать покойников в запиравшиеся холодильники, оставил свет включённым и ушёл пить чай в другую сторону здания морга, подальше от зала. Дмитрий сел, маска белой простыни упала с лица, он кое-как сполз со стола, и волнуясь, и не помня уже ничего, не понимая пути, как-то прокрался к двери обитой жестью, она была изнутри заперта только на засов, двигаясь, засов пугающе зашаркал, Дмитрию повезло, что дверь была закрыты не на ключ, связку ключей с собой унёс санитар, а Дмитрий уже оказался на улице, и — махнула дверь и сзади хлопнула. * Как инвалид без одной ноги и на двух костылях в пустом вагоне метро заранее до остановки на станции подойдёт к двери, а поезд обманно замрёт в перегоне и стоит в тоннеле долго и вдруг тронется, а уже неждавший хода поезда инвалид покачнётся, так закачался Дмитрий, когда посмотрел себе под ноги: глянул вниз и увидел — он в чёрных носках стоит на асфальте. Кто не обратит внимание на человека без обуви? Покойника быстро опознают и поймают. Безумная мысль на мгновение посетила его: забраться в кусты рядом с моргом и спрятаться там, как стоит в камышах диковинная вытянувшаяся птица стойкой на ногах. Но тут же совладал с собой и смог сделать первый шаг от морга. Возможно, это его спасло. Чем больше он шёл, тем больше он мог владеть собой. Возвращаться домой ему никак нельзя, раз забрали его оттуда. Он сунул руки в джинсы: ни наличных денег, ни банковской карты, впрочем, последней ему тоже воспользоваться нельзя. В левом кармане он только нащупал что-то мягкое, вынул и осмотрел, это оказался мятая белая медицинская маска. Он засунул её в карман и пошёл, стараясь идти медленно и оставляя морг позади — начал путь изгоя. Ночь, темнота, припрятавшая город, безлюдие. Морг стоял вне территории больницы, иначе бы он не убежал никуда, саму больницу обегал забор и в нём была проходная с вахтёром. Сейчас же он уже шёл по тротуару вдоль забора больницы, здесь он был штукатуренный, терракота, но темнота высосала из него цвет, и мучался нерешительностью: пройти улицу до перекрёстка или поддаться влекущей его силе и быстрее удалиться от больницы, для чего перейти пустую двухполосную дорогу и зайти в пригласительные дворы пятиэтажек на другой стороне? вдруг кто-то смотрит через окно дома рядом и обратит внимание на мужчину, без причины перешедшего дорогу? Неожиданно для себя он подчинился безымянной силе и почти перебежал проезжую часть на другой узкий тротуар, чтобы сразу пройти между двух пятиэтажных домов во двор. Дмитрий, как прошёл во двор, оглянулся: двор был пустой, тут он сел на низенькую загородку из железных полосок у газона и стал стягивать носки. Пока он перебегал дорогу, ему вступил новый страх в голову - порвать одежду. В порванной одежде он лёгкая мишень для внимания и поимки, а купить новую не может, и заработать тоже — покойника никто не наймёт. Для общества от него осталась одна одежда. Носки он засунул в правый карман и пошёл дальше по междворовому проезду. Тень от крон деревьев покрывала весь асфальт под светом фонарей шалью в прорезных узорах, а поверх неё двигались размытые пятна других теней, вверху шептал и шелестел подлетающий ветер и далеко наверху последние верхние ветки помавали чёрному небу, слева же на газоне выросла высокая горькая полынь и покачивалась руками в темноте. Дмитрий шёл по длинному двору, переходящему в другой и мимо детской площадки и справа с неё и из-за кустов донеслись пьяные голоса: — Она с ним, а мне говорит: отвези меня на море! А я ей: пошла ты на хуй! И снова повторял: — А мне говорит: отвези меня на море, а я ей: пошла на хуй! — в ответ голосу раздавалось бессловесное бурчание и голос опять и опять повторял фразу, ударяя по последней части. И снова скользил по абсурдной спирали причитания пьяный голос и, кажется, его слушатели односкамейники были так же глухи к жалобе, и как пустой двор, и как ночь, и как он сам неспособен высказать что-то и Дмитрий шёл в темноте дальше, и в памяти у него от бегства осталась это повторение. Слева разнеслось зловоние и достигло Дмитрия. Он свернул к помойке с дворового проезда: четыре мусорных бака под навесом и большой контейнер рядом в облаке сладкой и отталкивающей вони. Ему повезло - рядом с побитым контейнером, со следами цемента на нём, стояла пара ботинок. Дмитрий одел носки, обулся и ушёл по косой дорожке меж газонов к панельному высокому дому. Когда он дошёл до панельной многоэтажки и уже шёл по дворовому тротуару вдоль запертых подъездов, как сзади зашумел мотор. Его медленно догнала полицейская машина и всё так же медленно двигаясь, отделённая от него рядом запаркованных автомобилей, миновала его, затем доехала до конца двора, затормозилась, и, прежде чем повернуть выехать на улицу, беззвучно помигала мигалкой. Патруль объезжал дворы по округе, а Дмитрий понял, что ходить всю ночь по городу опасно. Он пошёл дальше и, наконец, нашёл себе убежище в очередном дворе: два двуэтажных внутридворовых кирпичных здания неясного назначения и замурзанного вида сходились под острым углом, так что между ними был узкий и непросматриваемый за кустами вырез, словно кто-то безымянный резал торт и вырезал из него узкую дольку. Дмитрий прямо по мягкой и редкой свежесеянной траве газона дошёл до него, в руках у него уже были наломанные ветки, и он залез за дикую поросль и кусты, которые окружали эти заброшенного вида здания, а затем в вырез, который удачно закрывали кусты, ещё воткнул в землю и выставил перед собой ветки и остался стоять всю ночь в своём тёмном убежище, скрытый. Ночь тянулась и оказалась вовсе не такой, какой она видится спящему, а была ожившей. Звуки катились рябью по зеркальной тищине. То прикатывался издалека звук проезжающей машины, и замирал, то голоса двух пьяных, которые прячет день своим шумом, заполняли всё кругом и откалывались эхом во внутренность дворов от раковины домов, то ветер доносил разговоры листвы, и всё это касалось Дмитрия в убежище, оказавшимся немирным, но больше всего его мучили подступившие мысли. Живые имеют дела на завтрашний день, а которым повезло — и такие дела, которые тянут их магнитом длительные сроки и лишают сомнений, а ещё больше — мыслей. Не то оказалось после смерти. Все прежние заботы и обязанности выключились и шанса вернуться к ним не было, как не было возможности вернуться домой, Дмитрий не хотел в печку. Зато теперь его стали топить мысли, которые и оказались ровно всем, что касалось его: ничтожным звуком-призраком из двора, привидения воспоминаний, — всё оказалось равнозначимым и он неожиданно понял, что люди зовут осмысленностью и сознанием всего лишь нечувствительность, развившуюся под магнитом главных забот. Теперь же мир всё больше представал перед ним так, как он не проникает в во взгляд живого, ежом разнящихся путей. Охрана ценностей распадалась и он начинал видеть настоящий нечеловеческий мир, и это мучало его. С места согнал его дождь, начавшийся уже неранним утром. Дмитрий опять шёл мимо подъездов и все двери были заперты на магнитные замки. Он подошёл к одной, в надежде найти код от двери, который, может нацарапала рядом с домофонов забывчивая, но предусмотрительная старушка, но вместо него нашёл странные строчки: «один поросёнок, второй поросёнок построили дом» — такое могла оставить сошедшая с ума учительница, ходящая по району — и никакого кода. К следующей двери под каплями, становившимся всё крупнее, Дмитрий уже бежал. Та тоже была закрыта, а все кнопки были потёрты так, что верной наводки, на какие жать, не было. Тогда он схватился за железную косую ручку, проходящую через всю дверь, выкрашенную коричневым, и очень резко и сильно дёрнул — главное дёрнуть крайне резким усилием — и дверь соскочила с магнита, притягивающего её, и он зашёл и спрятался в подъезде. Он так и остался стоять рядом с дверью, не поднимаясь по лестнице наверх к площадке первого этажа, где висели ряды почтовых ящиков. Прошло уже довольно, а он всё стоял, и за дверью на улице дождь все усиливался и уже пускал пузыри по глубоким теперь лужам, и слышен был стук, когда капли залетали на подоконник подъездного окна, как замок зачирикал, дверь открылась и в подъезд вошёл с всклокочённой рыжей бородой, в мокрой и потасканной тёмной куртке и с зелёной мятой полиэтиленовой большой сумкой такой же и крайне потёртый мужчина. Бомжеватый тип зыркнул на Дмитрия и, топая, поднялся по короткому маршу лестницы и принялся раскладывать, вынимая из огромного пакета, одно за другим, письма по почтовым ящикам — в выходной день утром под дождём ходят только почтальоны, да покойники — подумал про себя Дмитрий. Почтальон закончил раскладку и вышел. Дмитрий стоял ещё долго, уже и дождь перестал шуметь, как вдруг сверху донёсся звук: открылась дверь и завозилась, застучала когтями по плиткам пола и возбуждённо загавкала собака, выводимая на прогулку, и Дмитрий сейчас же вышел на улицу. Вскоре он шёл по маленькой улочке и приближался к низкосидящему грузовику, запарковавшемуся на чёрном от влаги пешехожем тротуаре. Грузовик был обёрнут к нему задом и габаритные огни мелькали и мигали фонарики вдоль и внизу кузова-фургона. Дверцы в кузове были распахнуты и водитель передавал упаковки продавцу, вышедшему из магазина справа. Дмитрий заглянул внутрь фургона, там стояли разные упаковки и разных раскрасок: оранжевые, синие, жёлтые, и некоторые из них были большие башнеобразные и замотанные по четыре. Дмитрий прошёл дальше и ещё дальше, за крыльцо закрытого в выходной день «Сбербанка» и вдруг — увидел плоский длинный коричневый кошелёк рядом с банкоматом. Кошелёк не пролежал бы там, но был скрыт от водителя ступеньками, и выглядело так, словно какая-то сила подложила его. В другой бы день Дмитрий и прошёл дальше, а сейчас немедленно поднял его, и развернулся к магазину — теперь со средствами у него были и силы действовать. Магазин за дверями оказался тесный, как подлодка, но Дмитрию далеко идти и не надо было. Он взял жевательную резинку с металлической плетёнки витрины у самой кассы, и всё же пришлось ждать, пока плосколицей и тумбообразной киргизке продавщица взвешивала и выбирала на кассе вручную покупку: слабомытую картошку в прозрачном пакете, а затем отсканировала прямо через полиэтилен в таком же отдельном пакете длинный и большой свёрток вафельного рожка дешёвого мороженого: всё вместе ядовитые и дурнопрельстительные калории еды мигранта. Жевательная резинка ему была нужна, потому что покойников опознавали по запаху. Неудалённая пища в желудке и остатки в кишечнике начинали разлагаться и обнаруживали покойника. Первой целью было замаскироваться, пока запах не развился, а потом промыться. Когда Дмитрий вышел из магазина, он вытряхнул на ладонь подушечки жевачки и обе оказались синие: — Нет у тебя выбора, Нео — сказал себе Дмитрий и положил их в рот. Вскоре он уже шёл по большой улице и поравнялся с окном шаурмячной в здании. — Хорошо бы купить шаурмы — подумал он, потому что вспомнил о приёме кладменов, когда они идут с наркотиком прикапывать пакетик или крепить его на магнит. От того, чтобы их распознали по волнению, спасает приём с едой: шаурма или шоколадка. Кладмен ест на ходу и его мимика и тело уже не выдаёт его, а Дмитрий чувствовал, что волнуется и боялся привлечь к себе внимание. Однако, покойники не нуждаются в еде и пища не эвакуируется из желудка, поэтому этот способ не годится. Именно потому, что покойники не едят, их стали сжигать в печках. Сначала никто не мог придумать, как реагировать на них. Но когда выяснилось, что у них совершенно нет некоторых основных потребностей людей, то было решено их вылавливать и уничтожать, как опасных для общества. Покойники не нуждались в еде, а поэтому и в деньгах, значит, не хотели и работать. Это было серьёзной угрозой порядку вещей. Дмитрий прошёл мимо окна, а в откосе окна было зеркальце, в котором он рассмотрел своё лицо. Тут воспоминание пришло к нему и он достал маску из кармана и надел её. Хорошо, что в новое время ненормальное было нормальным: можно было носить маску, скрывающее лицо. Он не мог придумать, где ему промыться в городе, зато вспомнил о даче знакомого, на которой когда-то был давно. Рядом с ней была заброшенная дача и она годилась для такого. Из города и дальше в ближнем пригороде он выбирался на автобусах, сесть на электричку в Москве он боялся. Всюду выстроили заборов, даже на самих платформах, сверху протянули колючую проволку, обернувшую лезвийные бритвы кверху, а на входах стояли гадкие пенсионеры и другие бездельники охранники, поэтому в пригородный поезд он пересел, только отъехав далеко от города. Долгий день накоплял гнёт, и наконец, действие анонимной силы стало явно к вечеру. Когда Дмитрий уже заходил в вагон, давящая жара вдруг сменилась холодом, затемнело и закрутился ветер, и когда уже поезд бежал, началась гроза. Кто-то в вагоне заснул, кто-то смотрел в окна, кто-то в телефон. С правой стороны вагона окна все были в каплях, но без потёков, а слева пупырышки капель осеивали стекло каждого окна с края, ближнего к направлению хода поезда, а дальше лились волнистые и прозрачные потёки воды. За окном временами блестела фольга, но самих молний видно не было, и через длинные секунды, был слышен гром, ворочающийся булыжниками. Поезд проехал переезд, за опущенными шлагбаумом стоял жёлтый легковой автомобиль и, казалось, он как-то перекосился от дождя, и фары у него светились. Снова за окнами были зелёные и неровные стены посадок, и временами выныривали посёлки, а одноэтажные домики за штакетниками с высоты поезда казались ещё и присевшими от дождя, и крыши у них блестели, и скорый ход электрички быстро срывал эту картину. Наконец, гроза прекратилась и слева от поезда сделалось светло, и небо у самого горизонта зажелтело бабочкиным крылом, а справа небо было в контраст совсем нерасчистившееся, и лиловое, и тёмное, и в слитых тучах, а под ним клокотал свет, который приносило слева, и деревья бросали точные фотографические копии резких теней на здания и заборы. Солнце же светило ярко, и окна домов сияли зеркалами и солнце уже совсем скатывалось за горизонт, в закате нечто от вневременья, он вечно повторяется в урочный час, словно мир говорит: спросите у вечности, коротко-ли живёт бабочка? Поездка Дмитрия подходила к концу. Дачный посёлок был недалеко от остановки электрички. Нужную ему дачу он нашёл быстро, на участке трава поднялась уже по пояс. Низенькая дверца в штакетнике была закрыта на деревянную щеколду и достаточно было протянуть руку сверху, чтобы отпереть. Ночь и выходные Дмитрий провёл на веранде старого брошенного дачного дома, зарывшись в какое-то тряпьё, которое нашёл и снёс в кучу. Днём в выходные он не выходил, потому что приехали соседи, а ночью лежал в тряпье и смотрел через разбитое маленькое стёклышко и всю ночь смотрел на выглянувшие звёзды и не обращал внимание на то, как кричала чаечкой жена соседа, когда он её ебал. Когда всё затихало, он всё также продолжал смотреть на звёзды, а новые мысли толпились в голове и среди них были ещё новые и неоформившиеся, и прошлого не стало, а будущего не было. В понедельник, как все дома кругом опустели, он выбрался из дому, забрался на соседний участок, открыл воду и проделал достаточно унизительную процедуру, промылся садовым шлангом и после вымылся. Пора было и уезжать обратно в город. В дачном посёлке он слишком бросался в глаза. Когда Дмитрий уже выходил с участка, сухое дерево, стоявшее слева, уронило вниз листья, а стайка воробьёв взлетела с него вверх. Во вторник он уже был в городе и вот, уже прошёл по улице мимо французской пекарни с высокими витринными стёклами, перешёл через дорогу, прошёл мимо кафе, и тут почувствовал, будто по его спине словно пробежал взгляд, Дмитрий странно заколебался внутри и свернул налево в переулок. * Две девушки шли впереди и держались под руку. Одна в длинных сапогах почти по колено, шортах шоколад и белой футболке, а вторая в брюках чёрной ткани, свободно веющихся, как ночная рубашка, и белой блузке. Совсем неподходящая одежда для офисной толпы манекенов, бегающих по улице в обеденный перерыв, похоже, девушки были не из них. Они свернули налево, в дверь пекарни и за её витринные блестящие стёкла, а я прошёл прямо, через дорогу, и дошёл до кофейни, где у меня и была встреча. Опущу подробности, ненужные для рассказа. Я сделал всё как надо и как это следует. После вводной беседы я попросил принести полчашки американо, эспрессо и молока. Пока заказ готовили, я объяснял: — Многие хотят бессмертия. Но что оно такое? Что сказал бы бессмертный, оказавшись здесь и увидев этот мир? Наконец, принесли заказ. В маленькой белой и тяжело-веской чашечке глянец эспрессо. Я вылил его в высокую кружку с американо и забелил молоком. — Некоторые мечтают, что найдётся такая сила, которая соберёт после смерти их разложившееся тело по атомам. Но посмотрите сюда. Разве кофе или молоко исчезли? Они всё так же есть, как были и раньше. Тот, кто просит собрать тело по атомам, хочет не бессмертия. Он мыслит не как бессмертный. Посмотрите ещё раз внимательно. Он хочет быть булочкой, которую испекли, но она вечно свежая. То есть он отрицает бессмертие, понимаете? Разве то, что вы видели как кофе и молоко, всегда было кофе и молоко? Но разве оно исчезло, когда его сюда принесли как кофе и молоко? В кафе было шумно, а лица галдящей толпы в зале за столиками уже сливались в одно море. За окном летала безликая толпа офисных людей и по мушиной привычке у них были в руках: у кого телефоны — которые они мусолили, а многие были помечены бирками пропусков на лентах через шею или на подвеске у брючного пояса, а у кого мушиная добыча в обед — маленький прозрачный полиэтиленовый свёрнутый пакет с йогуртом внутри или творожком, из магазинов рядом. Я без интереса смотрел на новичка. — Бессмертный, который окажется здесь, скажет: проблемы масок это только проблемы масок. Дальнейшее было достаточно просто. Нужно только подтолкнуть новичка. Посвящение возможно только при совершении физических действий. Несколько ритуальных прикосновений. — Он как пузырёк в стекле, его глаз в каждом. Многоглазый аргус, но больше всякого воображения, он повсюду и смотрит через каждого. Затем я отработал оставшуюся и полагавшуюся часть. — Хозяин всегда рядом. Один из сидевших за столиком поднялся. Потом я вышел из кафе. Да, я служу чёрному солнцу. И да, мне это не нравится. Никакого смысла скрывать это нет, потому что от него ничего не скроешь. И да, я служу, потому что все молчат, оказавшись рядом с Великим Императором. Говорит один Великий Император. Следующего для обращения я нашёл сразу. Мне всё равно, кто это будет. Этот шёл впереди по улице, а я смотрел на его спину, а потом он свернул налево в переулок и — я свернул за ним. @helloyauthor