Глава 1

ГЛАВА 1

      Пакет с пастой упал на пол во второй раз — Гермиона не наклонилась. Она просто стояла посреди прохода в магазине и смотрела на этот чертов пакет, как на знак судьбы. Судьба, кажется, намекала: нормальные люди после 14-ти часов работы не готовят ужин для человека, который даже не заметил, что ты перестала носить кольцо.        Рядом прошла женщина с тележкой, раздраженно посмотрев на Гермиону. Пришлось поднять пачку: ведь макароны дешевле, чем развод.       Она поставила упаковку обратно на полку. Не потому, что передумала – просто не могла вспомнить, почему вообще решила её взять.       "Макароны – это комфортная еда", - сказала Джинни пару недель назад.       Комфортная… От этого слова Гермионе захотелось завыть. Разве то, что происходит у них дома, можно назвать комфортом? Удобством – да, привычкой – возможно. Но комфорт — это что-то слишком тёплое, недоступное для неё.       Она медлено прошла между рядами: сыр, хлеб, зелень. Рон конечно же скажет, что хотел мяса. Но он всегда что-то говорит. Что-то между уставшим вздохом и пассивной претензией. Как например вчера: "Ты опять задержалась. Будущий министр – а в доме бардак и пустой холодильник." Он не улыбался, когда это говорил, и она тоже.       — Кажется, я покупаю ужин для человека, которого больше не люблю, - тихо прошептала Гермиона у полки с печеньем. Печенье не отвечало.        Она заметила, что снова положила в корзину приторное безе — то, что любит Рон, то, что он всегда выбирает. А вот Гермиона не выбирала ничего уже несколько лет.       — Ну неужели, Грейнджер! Судя по твоему внешнему виду, я подумала, что ты питаешься воздухом. — Голос, острый как лезвие, что давно не режет, но всё ещё помнит как.        Гермиона повернулась — Пэнси Паркинсон: высокая, стильная, в тёмном костюме, как с обложки какого-нибудь глянцевого журнала вроде "Темная магия и деловой этикет". Она похожа на человека, который не терпит ничего, кроме вкуса и контроля. Её тележка была почти пустая – только вино, инжир и что-то эстетически бессмысленное, типа сыра с трюфелями.         — Пэнси, — сухо кивнула Гермиона.       — Великий мозг Министерства, а всё ещё покупает сыр собственноручно. Впечатляет!        — А ты всё ещё разговариваешь, как заголовки "Ведьмополитена"?       — О, это был комплимент? Я сейчас растаю.       — Пэнси...       — Не волнуйся, я никому не расскажу, что министерская фаворитка покупает замороженые овощи.       — Я ещё не министр, - устало, без улыбки, проговорила Гермиона.       — Но уже фаворитка. Не возражай – это тебя только красит. Ну, почти.       Пэнси внимательно посмотрела на неё. Не так, как когда-то – с пренебрежением и ревностью. Её взгляд был на удивление твердый и не враждебный.       — Ты выглядишь как человек, который не спал неделю.       — Добро пожаловать в мою жизнь, — фыркнула Гермиона.       — Я-то думала, что твоя жизнь – это смесь шампанского и заседаний.       — Только если ты ведёшь заседание о регулировке поставок игристого в Британию.       Пэнси сложила руки на груди:       — Усталость бывает не только от работы, Грейнджер. Это я тебе говорю как бывшая жена человека, которого обожали все, кроме меня.       Гермиона немного напряглась:        — Тебя никогда не останавливало то, что говорить слишком прямо – это плохой тон?       — Никогда. К тому же сегодня я сдержанна. Я пока не сказала тебе, что эта твоя усталость глубже, чем просто переутомление. Мне кажется, что она из той категории, когда уже не знаешь, куда возвращаться после работы.       Тишина.       Между ними метр и тысяча воспоминаний, которые они вряд ли когда-то проговорят.       — А ещё, — добавила Пэнси уже более мягко, — я вижу далекий огонёк в твоих глазах — он ещё не погас, Грейнджер.       Гермиона молчала. В этот момент она подумала, что это были самые искренние слова, которые Пэнси ей когда-либо говорила.       Паркинсон двинулась в глубь ряда.       — Иди домой, Грейнджер, или куда тебе сейчас хочется пойти. Просто не заблудись в междурядье.       И исчезла. Только след её духов – горько-древесный – намёком остался в воздухе .

*** 

      На следующий день Гермиона не могла выкинуть слова Пэнси из головы. Это мешало работать, мешало дышать. Уходя с работы, она наконец-то созналась самой себе – домой действительно не хочется возвращаться. Поток тяжелых мыслей прервал телефонный звонок, стоило только приземлиться на улице после апарации с министерства. Номер был незнаком.        — Грейнджер, я знаю, что ты любишь контролировать хаос, но это уже грех – игнорировать таких чудесных людей, как я.       — Пэнси? Ты меня удивила!       Послышался короткий смешок:       — На это и был расчёт. Внезапность – мой любимый жанр в межличностных катастрофах. — Пэнси подождала и уже мягче добавила, — слушай, я знаю, мы не обменивались хорошими историями, рецептами из кулинарных шоу или секретами счастливого брака – у нас просто нет историй, рецептов и браков, которые бы работали. Но… — Она вновь замолчала. — Но у тебя вчера в супермаркете был взгляд, как у моего кота, когда я однажды дала ему попробовать вегетарианский паштет. Это взгляд полного экзистенциального уныния, Грейнджер.       — У меня просто был тяжёлый день, Пэнси.       — У тебя был тяжёлый год, а может, и тяжёлое десятилетие. Хочешь сделать вид, что это не так – пожалуйста. Но я предлагаю тебе… коктейль. Или вино. Или посидеть вместе и молча презирать людей.       Гермиона не сразу ответила. Её бесила эта легкость, но ещё больше – растрогала.       — Зачем ты это делаешь, Пэнси?       — Просто я не такая уж и сука, разве что на половину. Потому что иногда, когда видишь, как кто-то начинает падать, а ты сама уже умеешь приземляться – не подать руку было бы неэтично.       Гермиона улыбнулась впервые за день.       — Хорошо.       — Это "хорошо" в стиле "я подумаю", или в стиле "я надену что-то серое, но приду"?       — В стиле "я тебя не узнаЮ, но мне это нравится".       — Идеально, - Пэнси усмехнулась в трубку, - сейчас скину координаты. ​

***

      Это был тот тип бара, из которого выходишь с размытыми воспоминаниями и твёрдым убеждением, что возвращаться сюда — плохая идея. Вот почему все возвращались. Затемнённое освещение, глубокие изумрудные стены, бармен в жилетке, словно его только что сняли с фотосессии для "GQ". Название паба - Happiness Forgets - светилось над входом неоновым шрифтом и казалось или безжалостной шуткой, или плохим пророчеством.       Гермиона стояла у дверей немного дольше, чем следовало. Она пришла вовремя – с точностью, оставшейся привычкой еще со времён патрулирований во время войны. Но теперь эта точность не давала контроля, а только напоминала об усталости.       Она обернулась — Пэнси было невозможно не заметить. Она сидела у стены в глубоком кресле цвета бордо — ноги скрещены, бокал в изящных пальцах, как у скульптуры. Она не просто сидела – она заполняла пространство. Как будто знала: взгляды — это валюта, которую она всегда может обменять на внимание. Её платье было тёмным, но не чёрным, и таким очевидно дорогим. Волосы — собраны небрежно-идеально. У Пэнси был взгляд, словно она могла прочесть эмоции Гермионы ещё до того, как та сделала первый шаг в глубину зала.        — Ну наконец-то! Я уже успела мысленно расстаться с тобой трижды, пережить общий кризис среднего возраста и простить.       — Простить за что?       — За то, что заставила меня ждать. Это грех. Даже вино уже не настолько холодное, как я.        Гермиона села напротив, почувствовала, как плечи автоматически напрягаются.        — Я не часто бываю в таких местах.       — Местах, где люди пьют, чтобы хоть что-то почувствовать или хоть что-то забыть? Иронично, верно? Happiness Forgets. В нашем случае - ещё и несчастье забывается медленно.        Гермиона даже мельком не улыбнулась.        — Ты выглядишь так, будто работаешь двадцать шесть часов в сутки.       — Я просто… нет времени, чтобы выглядеть иначе.       — Нет, ты просто не веришь, что это кому-то нужно.       — А разве нужно?        Пэнси сделала глоток — её взгляд стал немного мягче.        — Слушай, я не звала тебя сюда, чтобы читать мораль. Для этого есть мамочки и личные психотерапевты. Но есть кое-что, что я скажу: ты имеешь право быть уставшей.       — Я устала года три назад. Просто тогда ещё не позволяла себе это признать.       — А теперь?       — Теперь я живу на кофе, политическом инстинкте и автоматических ответах.       Панси на секунду умолкла, а потом тихо спросила:        — А как ты на самом деле, Гермиона? Без обёртки, без "все нормально"?        Гермиона сжала пальцы. В воздухе запахло цитрусом — это был её коктейль. Она даже не помнила, как заказала его.        — Я чувствую, что живу уже не с человеком, а с историей. С обязанностью, с "мы же были друзьями, мы же столько пережили".       — Усталость от общего прошлого — одна из самых тяжёлых форм одиночества.       — А у тебя?       — У меня? Я уже давно не верила, что брак – это союз душ. Это больше, чем старый контракт, в котором забыли прочесть мелкий шрифт.        Они помолчали. Пэнси откинулась в кресле, внимательно глядя на Гермиону.        — Ты знаешь, я всё это время думала, что ты живешь безупречную жизнь: Министерство, муж, добродетель, честь. А потом я увидела тебя в супермаркете, то, как ты смотришь на зеленый горошек, будто он сделал тебе больно, и я поняла: ты тоже живая.       — Спасибо… я полагаю.       — Не благодари — я не комплименты раздаю. Просто констатирую: мы все ломаемся. Даже те, кто хорошо сшит. ​      Панси опять пригубила коктейль – медлено, с мудрым взглядом, как будто бы разглядывала Гермиону под лупой.        — Ты знаешь, что во всём этом хуже всего? ​      Гермиона задумалась: ​      — Не уверена, что хочу знать. ​      Пэнси продолжила будто бы не слыша: ​      — В какой-то момент ты перестаёшь себя узнавать. Зеркало показывает кого-то очень знакомого, но совсем не тебя. Это такая чудная форма измены – когда изменщицей оказываешься ты сама. ​      — Я чувствую, что меняюсь, но не в ту сторону, которая мне нравится. Раньше я боролась, кричала, если было что то не так, а теперь я молчу.   ​      — О, тревожный звонок: если Грейнджер больше не хочет быть правой, что-то в этой вселенной пошло не так.        Гермиона хмыкнула, почти улыбнулась, но устало, как дым после пожара. ​      — Ты жалеешь? — вдруг спросила она, глядя Пэнси прямо в глаза. — Обо всём: о выборе, браке, людях, которым верила?       ​Панси не ответила сразу. Впервые за вечер на её лице появилась эмоция — тень уязвимости. ​      — Жалею? Нет. Я уже разучилась жалеть. Это как держать разбитое зеркало в ладонях: чем больше держишь, тем больше из тебя вытечет крови. ​      — То есть ты научилась не жалеть?       — Я научилась не давиться тем, что не глотается, Грейнджер, и не возвращаться к людям, которые заставляли меня сомневаться в себе. — Она сделала глоток, медленный, почти театральный, но голос был уже тише. — Я вышла замуж, потому что хотела тишины, но получила глухоту. А ты? Ты что хотела?       Гермиона долго молчала, а потом сказала очень просто:       — Чтобы кто-то видел меня, даже когда я устала, и чтобы не пришлось извиняться за это.       Пэнси посмотрела на неё почти с нежностью.       — Это самое сложное – найти кого-то, кто видит тебя без привычки быть сильной.       — Мне кажется, я уже не знаю, какая я, когда не сильная.       — А я – когда не злая.       Обе смолкли. Их молчание уже не было неудобным – оно было признанием. Молчанием выживших.       Пэнси первая отвела взгляд. В её глазах мелькнула ирония:       — Знаешь, это всё слишком искренне. Если мы ещё минуту продолжим, я куплю тебе подарок на Рождество.        Гермиона засмеялась — по-настоящему — впервые за многие недели.       — Если честно, я не думала, что эта встреча будет… такой.       — Я тоже. Но видишь — иногда даже в "Happiness Forgets" можно найти то, что стоит помнить.