Глава 22

      Ну вот и всё… Эта глава станет последней.       Я знаю — возможно, я не рассказала обо всём подробно, возможно, у вас остались вопросы или сомнения. Но эта работа — просто моя личная зарисовка, которая в один неожиданный момент превратилась в полноценный фанфик.       У меня совершенно не было опыта в написании таких объёмных текстов. Мне тяжело давались многие слова и обороты. И я безумно благодарна всем за отзывы, за то, что использовали ПБ и исправляли мои косяки. Это очень ценно. И неимоверная благодарность моей бете - Галине))) Спасибо что согласилась на эту авантюру.       Впереди ещё два эпилога. Один — совсем короткий, второй — более объёмный. И, если с первым у меня нет сомнений, то второй я до сих пор не решаюсь дописать полностью (но он всё равно выйдет по графику вместе с первым — ведь заставлять себя я умею). Просто я хочу рассказать обо всём и сразу: показать, как сложилась жизнь нашей компании, вернулись ли туда лица из прошлого.       Мне тяжело прощать, да и прощаться тоже.       Но пока — читаем последнюю главу. Здесь появится первый, кто вернулся к Гермионе. Тот, кто раньше всех осознал свою ошибку.       Я ни в коем случае не хочу, чтобы вы подумали, будто он пришёл мириться только потому, что она победила на выборах. Это не так. Просто человеку нужно было время — чтобы простить, принять, понять и всё исправить.       А вам, мои дорогие читатели, — огромное спасибо.       За все слова, что вы написали.       За то, что приняли меня — далеко не идеального автора и не самую крутую работу по Драмионе. Ведь от моего «Коллективного развода» больше веет усталостью, чем любовью.       Это история о взрослой жизни, об ошибках, которые решаешь исправить слишком поздно. О сомнениях и страхе. Здесь любовь идёт вторым планом, а акцент сделан на одном персонаже. Моя Гермиона, наверное, слишком взрослая. Не обычная героиня фанфиков. Не храбрая львица и не воин. Она — простая женщина, которая в один момент решила: чтобы жить по-настоящему — нужно просто начать жить.              Спасибо.              

ГЛАВА 22

      Папки были собраны, книги упакованы в старые добротные сундуки с магическими защёлками, а на столе остались только три предмета - перо, чашка чая и простая, сдержанная поздравительная открытка.       На ней было написано всего два слова: «Ты готова».       Гермиона медленно, не спеша села в кресло, словно пробовала на вкус собственное одиночество. Но это было не одиночество, нет. Это было нечто другое - тишина перед взлётом. Спокойствие перед публичным штормом.       За последнюю неделю ей написали, кажется, все. Коллеги, выпускники Хогвартса, члены Визенгамота, даже Рита Скитер, изобразившая её на обложке с заголовком:

«Из грязнокровки — на вершину власти:

Гермиона Грейнджер меняет магический мир».

      Сама мысль об этом вызывала лёгкий смех. Но смех — не такой, каким он был в семнадцать. Сейчас — короткий, почти усталый. В ней было достаточно силы, чтобы не сломаться, и достаточно зрелости, чтобы больше не притворяться.       Министр магии.       Ну, почти. Через два месяца, второго мая, в день, когда 21 год назад они защищали Хогвартс, она встанет перед залом, поднимет руку в клятве и окончательно скажет себе: «Теперь я отвечаю не только за себя». Ни за родных, ни за друзей, ни за дом — только за ответственность. И страну.       На столе стоит фотография - Джинни, Гарри, Рон и она - ещё до всего этого: до развода, выборов, бесконечных аргументов. Четвёрка, сжавшаяся в момент времени. Рон там улыбается широко, глупо, ещё не зная, сколько горечи накопится в его глазах позже.       Она не чувствовала себя потерянной. У неё был дом, друзья, и он. Тот, кто умел молчать, не требуя объяснений. Тот, кто умел держать её за руку так, как не держал никто.       И всё же — она ждала чего-то ещё. Или кого-то.       Щелчок двери.       Она не обернулась сразу. Просто сказала, всё ещё глядя в окно:       — Я думала, ты придёшь раньше.       — Я тоже, — голос был почти неузнаваемым, тихим, будто бы Гарри боялся потревожить не её, а саму эту новообретённую тишину.       Гермиона повернулась. Он нерешительно стоял в проёме. Без формы, без очков - просто Гарри…       Он закрыл за собой дверь, как всегда — тихо. На нём был чёрный пиджак, волосы были чуть взлохмачены, и лицо — на которое она могла смотреть с 11 лет и всё ещё читать, как открытую книгу.       Но сегодня книга была почти пуста.       Гарри сел напротив, опираясь локтями на колени. Несколько секунд оба просто молчали. На её пальце — новое обручальное кольцо. На его лице — старые тёмные круги под глазами и странная небритость, которую раньше можно было списать на небрежность, но теперь — только на грусть.       — Ты устала, — сказал он.       Она кивнула. Без слов, без попытки спорить. В этом было их молчаливое соглашение: иногда правда — просто правда.       — Скоро всё начнётся, — продолжил он. — И всё изменится. Опять.       Она посмотрела на него. В её взгляде не было страха, только тень. Такая, что остаётся, когда ты выходишь из боя живым, но знаешь, что бой — не последний.       — Ты ведь останешься в Министерстве? Со мной? — тихо спросила она.       — Конечно, — ответил он, не моргнув. — Всегда.       Гарри сказал это так, как будто не было этих нескольких месяцев непонимания, отчуждения, борьбы. Будто бы он всегда был рядом с ней. А может, так оно и было.        Она не просила у него слов о прощении. Они сидели в тишине несколько секунд, а может, минут.       Потом он заметил открытку на столе, взял её, мельком глянул.       — «Ты готова», — прочитал Поттер вслух. — Кто это написал?       — Рон, — просто сказала она.       У Гарри дёрнулся уголок губ. Он вернул открытку на место.       — Я был несправедлив.       — Да, — спокойно ответила Гермиона. — Ты был. Но я тоже. Мы оба были. Мы просто… перестали говорить друг с другом. Слишком привыкли к своим версиям правды.       Он опустил голову. Пальцы сжались в кулак.       — Я был зол, когда ты ушла от Рона. Зол на него, на тебя, на себя. За то, что не заметил, не вмешался. За то, что мы все так долго делали вид, будто всё хорошо.       — Никто из нас не хотел быть первым, кто скажет: «Всё сломано».       — Да, — выдох Гарри. — А потом я начал думать, что ты изменилась. Что ты стала… чёрствой карьеристкой, политиком.       Она грустно усмехнулась.       — А я стала. Немного. Потому что, если ты всё время пытаешься кого-то спасти, в какой-то момент забываешь, кого именно. Себя — в последнюю очередь.       Он кивнул. Пауза снова легла между ними.       — Знаешь, я был в кабинете у Кингсли после того, как Совет принял закон о выборах. Когда он сказал, что не будет баллотироваться, я первым подумал: «Теперь Гермиона всё заберёт. Ну и пусть».       Гермиона усмехнулась.       — Это звучит почти как благословение, Поттер.       — Это извинение. В моём стиле. Немного запоздалое, немного косноязычное.       Он встал, подошёл к окну рядом с ней, и, глядя на город, произнёс:       — Мы ведь не потеряли друг друга навсегда, да?       Она долго на него смотрела.       — Нет, — ответила Гермиона. — Просто потеряли иллюзию, что не никогда не сможем.       Он медленно кивнул. Потом, не глядя на неё, добавил:       — Я скучал по тебе. По нашей настоящей дружбе. Без прессы, без протокола, без нашего «героизма».       Гермиона положила ладонь ему на руку.       — Я тоже скучала, Гарри. Особенно по тем разговорам, когда никто не считал, кто кого спас больше.       Он легонько сжал её пальцы, почти по-детски.       — Может, начнём сначала?       — С чая. Без сыворотки правды, без допросов. С молоком.       — Только, если ты заваришь. У тебя всегда вкуснее.       Она хмыкнула.       — Это ложь. Но приятная.       Они вместе вышли из кабинета. Гарри обернулся, взглянул на комнату, на стены, на стол с бумагами.       — Ты будешь хорошим министром.       Она усмехнулась:       — Я уже хорошая. Осталось только доказать это миру.       — А я… я тебе в этом больше не помешаю.

***

      Они сидели на веранде — дерево ещё пахло свежим лаком, воздух — мёдом и можжевельником. Дом Гермионы и Драко был удивительно не помпезным. Всё было слишком тихим, слишком личным. Будто бы дом не строили, а вырастили из чего-то важного и редкого.       Гарри обвёл взглядом сад, где чередовались дикие травы и зачарованные розовые кусты, не боявшиеся морозов.       — Знаешь, — наконец сказал он, отпивая чай, — я думал, ты выберешь что-то в стиле «умный модерн» с гиперорганизованной библиотекой, кухней для трёх поваров и совиной комнатой.       Гермиона усмехнулась.       — Была бы моя воля — так бы и было. Хотя мечтала я именно о таком доме, какой он есть сейчас. Но Драко вовремя настоял на дереве, открытых пространствах и «немагических уютных штуках». Его слова.       Гарри поднял бровь.       — Малфой и «уют» — в одном предложении? Это ты его подменила или он тебя заколдовал?       Гермиона фыркнула.       — Он стал… другим.       Гарри кивнул. Потом медленно, будто перебирая в голове слова, спросил:       — Ты счастлива с ним?       Гермиона посмотрела на безымянный палец с кольцом. Потом — на ветку, с которой только что вспорхнула сова. Задержалась взглядом на ней, прежде чем ответить.       — Я… спокойна с ним. И впервые чувствую, что могу не быть героиней. Не быть «той самой Гермионой», которую все хотят видеть. Могу быть собой, даже если я в халате и раздражена. Он не требует быть той версией меня, которая когда-то спасала мир. Ему нравится та, что просто живёт.       — Это звучит, как… — Гарри замолчал, — как зависть, наверное.       — Не завидуй. Ты всё ещё главный любимец прессы.       — Да уж, — сухо сказал он. — Особенно после того, как я пару лет назад хотел отказался от поста в Аврорате. Меня тогда назвали «потерянной иконой». А я просто мечтал выращивать фасоль и читать с детьми «Сказки Барда Бидля».       Гермиона улыбнулась.       — Малфой бы понял.       — Знаешь, это странно. Я думал, что когда-нибудь я к нему привыкну. Но всё ещё удивляюсь, что он — твой. И что ты — его. Это не осуждение. Просто… мир стал таким странным. Вы как будто из другого времени.       — Мы оба были на обломках, но собрали из них что-то своё, без чужих чертежей.       — Он когда-нибудь спрашивал про нас? Про прошлое? Про… Рона?       — Спрашивал. Но не с ревностью. Скорее — чтобы понять. Он не пытается конкурировать. Он уважает, что у меня была жизнь до него, и что она была сложной. Иногда, — Гермиона усмехнулась, — он даже удивляется, как я вообще выжила с вами всеми.       Гарри рассмеялся.       — Он должен написать мемуары: «Как полюбить ведьму, которую ненавидел в школе».       — Это была бы короткая книжка. На одну страницу, с одной фразой: «Сначала — забудь всё, что знал».       Они замолчали.       — Знаешь, — говорит он с полуулыбкой, — здесь так… по-домашнему, по-семейному. Будто вы с Малфоем женаты уже лет десять, и у вас трое детей, из которых один точно изобретает собственный вид пакостей в Хогвартсе.       Он осёкся. Уловил, как Гермиона опустила глаза, положив чашку чуть осторожнее, чем нужно.       — Прости. Я не имел в виду, что…       — Ты имел, просто не сказал вслух, — она подняла взгляд, в нём было не раздражение, а тонкая нить грусти. — И ты не один такой, Гарри. Все думают, что я сбежала от одного семейства — и тут же построила другое. Словно я не знаю, что делаю. Словно повторяю ошибку.       — Я не думаю, что это ошибка, — сказал он тихо. — Просто… я был уверен, что ты устала от роли жены, домохозяйки, спутницы.       Гермиона усмехнулась — коротко, устало:       — А если дело не в роли? Если дело в человеке, с которым ты делишь сцену?       Гарри замер. И вдруг понял: Гермиона не защищается, она признаётся.       — С Роном, — продолжила она, — я не сбежала от семьи. Я сбежала от того, что становилась незаметной, понимаешь? От жизни, где я всё ещё была — но будто прозрачная. А здесь, с Драко, я могу быть громкой. Сломанной, противоречивой, иногда даже чересчур. Он смотрит — и не уходит. Даже не пытается исправить.       — Значит, дело не в том, что ты устала от быта?       — Я устала быть чьей-то функцией. А здесь я — человек. Даже если у нас будет трое детей, сад, маггловская кофеварка и таблица дежурств — я буду собой. Понимаешь?       Гарри кивнул медленно. Словно принял. Словно понял.       — Он правда тебя видит, да?       — Даже когда я сама себя не вижу.       Они помолчали. Где-то в саду щёлкнула ветка, и рыжая кошка, которая уже явно принадлежала Гермионе и Драко, сиганула мимо в погоне за невидимой добычей.       Гарри усмехнулся:       — Ну, трое детей — это, возможно, всё-таки перебор. Но один кот с характером Малфоя — уже серьёзная нагрузка.       — А я не говорила, что кот — не ребёнок. У нас в доме, если честно, все немного воспитанные волшебные чудовища.       — Как и вы оба.       — Именно.       Гарри наконец-то позволил себе выдохнуть — глубоко, чуть с сожалением, чуть с облегчением.       — Я рад за тебя, Гермиона. Без сарказма. Без политики. Просто — рад. Ты заслужила не триумф, а дом. Не победу, а место, где тебе не надо ничего доказывать.       Она кивнула, ответила очень тихо:       — А ты заслужил прощение. И друга, который всё ещё здесь.       Гарри повернулся к ней. В глазах стоял тот самый взгляд — не мальчика, не воина, а друга.       — Спасибо, что не выгнала. Спасибо, что не забываешь.       — Я могу многое, Гарри. Но не забывать — в моём ДНК. Мы же выжили, чтобы помнить.       — А теперь — чтобы жить.       

***

      Пэнси сидела в углу маленького, чересчур модного кафе на Алее Диагональ, окружённая тканями, образцами бумаги, двумя кружками остывшего кофе и с выражением лица, за которое в юности преподаватели могли бы наложить проклятие.       Она была безупречна, как всегда: темно-синий брючный костюм, волосы гладко зачёсаны назад в элегантную причёску, в ушах скромные серьги, но угрожающе дорогие. Губы поджаты так, будто она только что прочитала прогноз погоды, в котором сообщалось: «Гроза, град и вторжение глупцов». Лак на ногтях был цвета вина, но с каким-то острым, почти воинственным блеском. Всё в ней кричало: я выхожу замуж за дракона, а не за сказку. За Чарли Уизли. Кто бы мог подумать?       Она достала блокнот, открыла список — «Гости», «Цветы», «Декорации», «Обед». Напротив фамилии «Лонгботтом» стояла пометка: «всё ещё думаю — милый, но говорит, как будто цитирует учебник травологии».       — Поздно, — сообщила она в пустоту, глядя на дверь, в которую Гермиона всё ещё не входила. — Сорок три минуты. Это уже даже не опоздание. Это попытка самоубийства.       Официантка — слишком юная, слишком радостная и с маникюром цвета леденцов — осторожно подошла с подносом.       — Вы хотели бы ещё латте?..       — Я хотела бы, чтобы моя подруга перестала жить по часовому поясу Ацтекской империи. Но латте — тоже вариант.       Официантка сглотнула и ретировалась. Пэнси, вздохнув, выложила на стол новый лист бумаги — образец приглашений: кремовая бумага с гравированным шрифтом, слишком серьёзная, слишком… скучная.       Она скривилась:       — Это не свадьба, а собрание акционеров.       Когда Гермиона наконец вбежала с ветром в волосах и рассыпавшимися по плечам прядями, Пэнси молча подняла глаза. Пауза была долгой. Тягучей. Угрожающей.       — Если ты скажешь, что стояла в пробке из гиппогрифов, я встану и уйду.       — Прости, — выдохнула Гермиона, сбрасывая пальто и усаживаясь напротив, — встреча с представителями Комитета по контролю магических артефактов вышла из-под контроля. Они, кажется, хотят легализовать моду на артефакты с голосовыми командами.       Пэнси уставилась на неё.       — Прекрасно. Значит, скоро моя палочка начнёт со мной спорить. Идеально к свадьбе. Драма — это важно.       Гермиона хмыкнула, натянув на себя плед с соседнего стула.       — Ты вообще… как? Готовишься? Паникуешь? Желаешь сбежать в Перу с контрабандистом лунного вина?       Пэнси откинулась на спинку стула, аккуратно постучала пальцами по ручке кружки и медленно сказала:       — Я проснулась сегодня в пять утра и поняла, что если Чарли Уизли не передумает и не сбежит от меня до следующей пятницы — он окончательно потерян. Понимаешь, Гермиона… он не просто влюблён в меня. Он… он считает, что я — хорошая.       Она сказала это с таким выражением лица, будто упомянула о налогах или необходимости идти к стоматологу.       Гермиона улыбнулась.       — А ты не хорошая?       — Я — великолепная, умная, блестящая и временами слегка невыносимая. Но «хорошая» — это слово из другого лексикона. Оно из твоего набора.       Пэнси отпила кофе, посмотрела на очередной макет приглашения и скривилась.       — Кто вообще хочет розовый персик как цветовую палитру свадьбы? Это не романтика, а пищевое отравление.       Гермиона кивнула в сторону одного из образцов.       — Этот неплох. С тиснением и шрифтом, как у таинственного романа, найденного на чердаке старого поместья.       Пэнси прищурилась.       — Чарли сказал, что хочет, чтобы всё было «по-настоящему нашим». Чтобы свадьба чувствовалась… как мы. А я чувствую, что если ещё раз услышу фразу «по-настоящему нашим», то стану вдовой, так и не став женой.       — Но, — уже тише продолжила она после небольшой паузы, — когда он вчера вечером читал мне вслух список гостей, засыпая посередине слова «Шеклболт», и храпел в такт букве «р»… я поняла, что хочу его до конца жизни. Со всеми этими странностями.       Она посмотрела в окно, где мелькал слякотный март.       — Не потому, что надо. А потому, что могу.       Гермиона улыбнулась, обняв пальцами чашку.       — Панси Паркинсон-Уизли…       — Ты даже не вздумай. Я ещё решаю, беру ли его фамилию или сжигаю традиции на костре, разожжённом из свадебных клятв.       — Ты будешь потрясающей женой.       — Я уже потрясающая. Всё остальное — приложение к титулу.       Обе усмехнулись. Потом Пэнси встала, потянулась, и, резко сев обратно, добавила:       — А если ты не будешь моей подружкой невесты, я наложу проклятие на все твои чулки. И волосы на щиколотках.       Гермиона захохотала.       — Сомневаешься, что приду? Я ради тебя брошу даже заседание Совета магической этики.       — Надеюсь. А ещё надеюсь, что, когда я буду идти к алтарю, никто не скажет «не может быть, она правда кого-то нашла».       — Ну, Панси, мы, может, и скажем… но тихо, чтобы не испортить себе макияж.       Пэнси подмигнула.       — Тогда я надеюсь, что у Чарли хватит смелости поцеловать невесту, даже если она будет с огненными глазами и фатой, в которой прячется кинжал.       — Панси…       — Что? Надо же как-то контролировать атмосферу.

***

      — …Так вот, — сказала Гермиона, отставляя чашку в сторону. — Я помирилась с Гарри.       Панси чуть заметно приподняла бровь. Легко, без насмешки — но именно так, как она поднимала её всегда, когда слышала что-то из ряда вон выходящее.       — Ах, Гарри. Значит, воскрес из политического молчания? Или из личной обиды?       Гермиона не ответила сразу. Вздохнула. Её пальцы слегка коснулись края салфетки, словно ей нужно было за что-то уцепиться.       — Он пришёл сам, — наконец сказала она. — Без оправданий, без фраз вроде «я всё это время наблюдал». Просто пришёл, как друг. Как… как человек, который остался.       Панси чуть наклонилась вперёд. В её голосе не было яда — только жёсткость привычного реализма:       — Полгода… Полгода он молчал, сидел у себя в кабинете, пока вся магическая Британия разрывала тебя на части. Пока ты разбиралась с Уизли, с выборами, с проклятыми слухами, он просто… был где-то?       — Он не знал, что сказать, — тихо ответила Гермиона. — Я думаю, он боялся, что скажет что-то не то, или что я не захочу слушать.       — А ты захотела?       — Да. Потому что… он — Гарри. Потому что он ошибался, как все мы. И если я могу прощать Рона, если я смогла простить Драко, то почему не его?       Панси посмотрела на неё внимательно, молча. Затем взяла чашку с кофе, повертела её.       — Ты бываешь пугающе великодушна, Грейнджер.       — Нет. Я просто устала тащить за собой обиды, как чемодан с проклятиями. Они, знаешь ли, тяжелее, чем книги.       — Ты уверена, что он заслуживает этого прощения?       — Не знаю, — Гермиона усмехнулась, но взгляд её остался твёрдым. — Но точно знаю, что я заслуживаю быть не той, кого оставляют, а той, с кем остаются. Даже если для этого кому-то пришлось вернуться с пустыми руками.       — Ты всё ещё веришь в друзей, — сказала Панси почти ласково. — Даже когда они подводят. Даже когда их молчание — громче любого обвинения.       — Я верю в память, — ответила Гермиона. — В то, что она способна быть мостом, даже если сожжены почти все опоры.       Панси хмыкнула. Подняла чашку.       — За мосты, которые, чёрт возьми, всё-таки выдержали. И за мужчин, которые иногда понимают, что они идиоты. С опозданием, но понимают.       — За это, — легко улыбнулась Гермиона, коснувшись своим бокалом её.       — И всё же, — Панси сузила глаза. — Ты точно не подмешала ему в чашку каплю сыворотки правды?       — Слишком просто. — Гермиона рассмеялась. — Я всего лишь налила ему чай и молчала, пока он говорил.       — Удивительный способ пытки.       — Иногда — единственный.       Панси кивнула с уважением, и на мгновение — на крошечную долю секунды — в её взгляде мелькнула настоящая нежность.       — Ты стала страшно сильной, Грейнджер.       — Я всегда такой была, — сказала Гермиона. — Просто теперь никто уже не может этого не замечать.       Наступила короткая пауза, в течение которой между ними пролетела целая история. Затем Панси резко сменила тему:       — Ладно. Хватит про старых друзей. Давай лучше обсудим, как заставить Чарли надеть нормальный костюм, а не один из его «драконьих мешков».       — Ему идёт стиль «дикого волшебника».       — Он выглядит, как бродячий друид, сбежавший со свадьбы троллей, — отрезала Панси. — Если он придумает ещё одну речь о «магическом символизме костяных пуговиц», я выпью весь флакон Феликс Фелицис.       — А ты его любишь, — сказала Гермиона мягко.       — Конечно. С бешенством, как полагается. Но это не отменяет желания, чтобы он хотя бы раз надел галстук. Кстати, — вдруг сказала Пэнси, отпивая кофе и прищуриваясь, — а почему только я, чёрт подери, тут готовлюсь к свадьбе?       Гермиона повернулась к ней, на её лице отразилась смесь удивления и иронии:       — Потому что ты — женщина с драмой и списками. И с бесконечным мнением о цвете салфеток.       — Не уходи от темы, — Пэнси постучала ногтем по чашке. — Я серьёзно.       — Не будет торжества.       Пэнси замерла. На полсекунды. А потом так медленно повернулась к ней, будто Гермиона только что объявила о намерении переехать жить к кентаврам.       — Простите, что?       — Будет маленькая церемония, — спокойно пояснила Гермиона. — Только мы двое, дети и мамы. Роуз, Скорпиус, Джин и Нарцисса - всё.       Пэнси вытаращилась.       — Это шутка? Гермиона, ты — человек, который планировал библиотечную реструктуризацию на случай нападения дементоров, но хочешь выйти замуж… без плана?       — Без плана — нет. Без публики — да. Мы не хотим сцен. Ни один из нас.       Пэнси прищурилась, подозревая подвох:       — Подожди. Это потому что вы такие «взрослые и выше системы»? Или потому что ты боишься, что половина Министерства придёт с камерой, а вторая — с проклятиями?       — Ни то, ни другое. — Гермиона сделала глоток, посмотрела в окно, где солнце скользило по стеклу. — Просто мы уже были в браках. Уже стояли перед толпами. Уже произносили клятвы вслух на глазах у всех. Но всё это обернулось тишиной.       — И ты теперь не хочешь говорить при свидетелях?       — Я хочу говорить только с ним и с семьей, — спокойно сказала Гермиона. — Потому что это всё, что у нас по-настоящему есть. Остальное — для зрителей. Но зрители нам не нужны.       — Ты хочешь сказать, что Малфой — наследник чистокровного рода, отец Скорпиуса, бывший парень с родословной в восемь веков — согласился на свадьбу… без публики?       — С энтузиазмом, — Гермиона усмехнулась. — Он сказал, что один приём в жизни — это максимум. Особенно, если на прошлом присутствовал Люциус с лицом, будто того самого заставили жениться.       Пэнси расхохоталась — громко, звонко, почти искренне.       — Если честно, я скучаю по Люциусу. Он умел испортить настроение тремя словами и одним надменным вздохом - настоящий король токсичности.       — И всё же ты удивлена, что его сын не захотел устраивать вторую часть?       — Я удивлена, что ты этого не хочешь, — мягко сказала Пэнси. — Не ради прессы. Не ради статуса, а ради себя. Чтобы однажды открыть фотоальбом и сказать: «Вот, посмотри, как это было».       Гермиона опустила взгляд на чашку.       — А у меня уже есть альбом: с платьем, с цветами, с лицами, которые кричали «Будь счастлива!» — и молчали, когда я пыталась им объяснить, что совсем не счастлива. Теперь я хочу просто быть. Без архивов. Без нарезки. Без редактора.       Пэнси откинулась на спинку, закусила губу.       — Это даже… красиво. Почти пугающе.       — Тихая любовь может быть громче любой арки из белых роз, — сказала Гермиона, и в голосе не было высокопарности, только усталость человека, который больше не пытается доказать чувства количеством гостей.       — Это звучит, как… настоящая взрослость. Ненавижу это.       — Сама скоро испытаешь, — хмыкнула Гермиона, кивнув на списки, разбросанные по столу. — А пока можешь злиться, что я не даю тебе повод надеть жуткое сиреневое платье подружки невесты.       — О, я бы выбрала изумрудное. Чтобы на фоне ваших нейтральных тонов выглядеть, как злодей в финальной сцене.       — Потрясающий настрой для будущей жены, — усмехнулась Гермиона. — Чарли, должно быть, в восторге.       — Он в восторге от идеи, что я его не бросила после того, как он назвал персиковый цвет розовым. Это наш личный кризис. Но ты хотя бы платье наденешь? Или явишься в своей любимой серой мантийке?       — Посмотрим, — усмехнулась Гермиона. — Если Драко наденет что-то без змей и чёрного бархата, я надену белое.       — Сделка века, — пробормотала Пэнси. — А теперь, пожалуйста, вернёмся к моей катастрофе: у нас осталось два дня на выбор бутоньерок. Я за ядовитую сирень, а Чарли хочет клевер. Я готова его задушить. С любовью.       — Ну, ты же говорила, что хочешь страсти в браке.       — Я имела в виду на кровати, а не в разделе флористики!       Смех наполнил кафе, как всегда бывает у тех, кто однажды уже выжил и теперь может себе позволить просто жить.