Часть 1

Пустошь разнотравья и низкого кустарника простиралась насколько хватало глаз. Непрестанно гонимые ветром, накатывались и разбивались у ног Равшана зеленые волны. Говорили, что овцы, которых станут пасти в этих пустошах, вырастут здоровыми и крепкими, с хорошим тонким руном, которое чуть не само спрядается в нить. А ягненок, будь даже самый хворый и слабый, если пустить его на здешние пастбища, вскоре окрепнет. Говорили, если ранней весной собрать в пустоши травы и засушить, их настои укрепят тело и развеселят дух. И хоть трав Равшан не сушил, стада, которые он водил в эти луга, и вправду давали руна, молока и приплода больше, чем те, что пасли его братья. И тем не менее, в пустоши пас он один, и никаких поселений не было близ нее. И не только хищники, крылатые змеи, были тому виной. Посреди зеленого моря, возвышаясь одиноким островом над морской гладью, стояла гора. Во времена такие незапамятные, что прадед Равшанова прадеда считал их седою древностью, здесь упокоился царь-чародей. Царства его не существовало боле, но тень его чар висела над пустошью, даря ей богатство трав. Сыновья старого Ширвана не были трусами, и каждый из Равшановых братьев пробовал в свое время водить стада в пустошь. Но только Равшан, единожды придя сюда, остался, и на следующий год пришел снова. Зловещие видения, о которых говорили пастухи, никогда не посещали его, а против огненных змеев у него были острый кинжал и праща, и не раз хищная тварь улетала ни с чем, орошая разнотравье кровью. Впрочем, убить хоть одно чудовище Равшану так и не удалось. Принеси он голову такой твари домой, точно бы сделался героем и завоевал сердце неприступной и несравненной Биназир. Два года мечтал он убить крылатую тварь и даже смастерил самодельное копье, но чем более искусен делался Равшан, тем осторожней становились хищники, и ни разу острие копья не погрузилось в плоть. А на третий год благосклонность Биназир перестала волновать его. Ибо в пустоши, где лишь вой ветра да блеяние овец касались его слуха, услыхал он однажды дивной красоты пение. И показалось оно ему так чуждо и страшно в этом диком краю, что в первый миг Равшан подумал, будто то колдовство царя-чародея. Преодолев страх, он поднялся на невысокий холм, идя на источник звука, и увидел девушку, что собирала травы. И только Равшан взглянул на нее, как звезда Биназир погасла в его сердце. Ибо эта девица была стократно прекраснее и Биназир, и всех женщин, которых Равшану доводилось видеть. У нее были блестящие черные волосы, переплетенные вышитой лентой, и тонкие руки, словно никогда не знавшие работы, и сильные загорелые ноги, а обуви она не носила. Глаза, опушенные густыми ресницами, были широки и черны, а голос ее был таков, что, верно, и царь почел бы за честь, если бы слух его на пиру услаждало ее пение. Так стоял Равшан, положив руку на кинжал, сжав побелевшими пальцами копье, не в силах ни спуститься с холма, ни приблизиться к девушке. Но вот она подняла глаза, и песня оборвалась на полуслове. Видно, как и он, девица не рассчитывала повстречать тут людей. Так и познакомился Равшан с прекрасной Гойшери, и часто приходила она в пустошь, чтобы повидаться с ним. Равшану она сказала, что живет «тут неподалеку» и что матушка ее – заморская царевна, и в это охотно верилось, ибо вряд ли могло столь прекрасное создание родиться от обычной женщины. Чувство Равшана крепло день ото дня, и вскоре он понял, что не изведает покоя, пока не убедится, что его возлюбленная не видение здешних чар, а женщина из плоти и крови, у которой есть мать, отец и жилище. Так Равшан настоял, чтобы Гойшери познакомила его со своими родными, и та не без колебания согласилась. И вот настал день, когда Равшан передоверил овец братьям и пришел в пустошь один, без стада, одетый в лучшую свою одежду, с кинжалом на вышитом поясе. Ножны он заказал у оружейника Бахита в городе, и теперь вместо его видавших виды кожаных ножен оружие покоилось среди затейливых узоров и рубиновоглазых птиц, клевавших серебряные ягоды. Дорого заплатил он за эту покупку, но предстать перед столь знатной семьей в своей обычной одежде Равшан не мог. А они все шли через степь вдвоем, и травы лизали босые ноги Гойшери, а Равшану все более казалось, что происходящее напоминает сон – не то дурной, не то непередаваемо прекрасный. Ему хотелось вечно идти так среди травы под ласковым ветром ранней осени, но чувство неправдоподобности происходящего все глубже закрадывалось ему в душу. Где же дом его возлюбленной Гойшери? Не потому ли не проводит она его домой, что вышла из самых чар этих мест и не имеет иного дома, кроме этой бескрайней пустоши? Почему она идет одна и босая, если, по ее рассказам, мать ее царевна и у нее должны быть лошади и слуги? Он уже почти обернулся к ней, чтобы задать эти неудобные вопросы и разрушить очарование их близости, как на горизонте воздвиглась гора-усыпальница. – Почти пришли, – сказала Гойшери, нисколько его не успокоив. – Сердце мое, – осторожно возразил Равшан, – но ведь это могила царя-чародея, почему бы нам не обойти ее, чтобы не тревожить его покой. – Не бойся, – отвечала она, – мы никого не потревожим. – И направилась прямо к горе. Худшие опасения Равшана сбывались у него на глазах, но он решил завершить путешествие, на котором сам же и настоял. Когда они подошли к подножию горы, Равшану на миг почудилось, что здесь же земля и поглотит их, ибо в скале не было никакого прохода, никакой пещеры, через которую можно забраться внутрь. Но Гойшери взяла его за руку и утянула в едва заметную трещину, извитую, будто змея, сплошь поросшую мхом и заваленную щебнем. Даже оказавшись внутри горы, Равшан не понял, каким образом отыскала Гойшери эту щель. Они спустились ниже уровня земли, под гору, а затем трещина вильнула снова и пошла вверх, и, когда Равшан вышел к солнечному свету, глазам его предстал необычайной красоты дворец. Высеченные в скальной породе ряды покоев и арок смотрели на обширный внутренний двор, где журчали ручьи и фонтаны и высились на каменных постаментах изваяния неведомых существ. Некоторых Равшан узнал – это были крылатые змеи, что тревожили его стада. Очевидно, здешним жителям эти твари также были знакомы, посему неведомый ваятель изобразил огнедышащих разбойников во всей их смертоносной красоте. Равшан не успел воздать должное его искусству, когда ближайший к нему змей вдруг изогнул длинную шею, распахнул золотые крылья и взмыл в воздух, пронесясь так низко над головами влюбленных, что когти его задних лап оцарапали Равшану плечи. Тот едва успел выхватить кинжал и ткнуть наугад в желтоватое брюхо твари. Тварь с резким криком взмыла в воздух. – Ты что делаешь! – вскричала Гойшери. – Эти мерзавцы таскают моих овец! – свирепо отвечал Равшан, погрозив змею кинжалом. – Эти, как ты сказал, мерзавцы – мои братья! Равшан опустил кинжал, в недоумении уставившись на нее. – В каком смысле, сердце мое, ты называешь этих существ твоими братьями? Ведь ты говорила, что твоя матушка заморская царевна, как же они могут быть тебе родней. – Самой прямой, – невесело подтвердила Гойшери, – ибо мы вышли из одной утробы. Моя матушка царевна, а отец мой – крылатый змей, страж этой усыпальницы и ее сокровищ. Много лет назад летал он за море, там увидал мою матушку и воспылал к ней страстью и семь лет служил ее отцу и моему деду, чтобы тот отдал ее, а затем вернулся с ней сюда, и здесь она родила детей. Всего нас пятеро – я и четверо братьев. Братья мои больше любят драконий облик и редко сбрасывают змеиную шкуру, а я редко ее надеваю, ибо мне больше по душе ходить человеком, чем летать змеем. Ну, что ж, подумал Равшан, во всяком случае его возлюбленная не плод чужеродных чар, а что в роду ее были волшебные твари – так то неудивительно, ибо вряд ли смертное семя породит такую красоту. Здесь, с внутренней стороны горы, на любом открытом солнцу пространстве были разбиты сады, в ветвях деревьев пели птицы, голосов которых Равшан не узнавал, и все склоны и площадки, в которых не было вырублено комнат, пестрели зеленью и цветами. Здесь их, наконец-то, встречали. Высокая женщина, одетая в голубой с вышивкой хитон, с голубым же покрывалом на голове, приветствовала гостей у одной из арок. – Зира! – набросилась на нее Гойшери. – Почему матушка не вышла нас встретить? – Госпожа отдыхает, я проведу вас к ней, – отвечала служанка. – Как отдыхает? Разве ей не сказали, что я приведу гостя? – Сказали. – С этими словами Зира шагнула под арку, и, уйдя с ослепительного света внутреннего двора, Равшан оказался в не менее ослепительном скальном коридоре. Там, куда не доставали лучи солнца, горели огни в разноцветных лампах, но странное дело – свет их не создавал никакого разнобоя, а сливался между собой в некое подобие дневного. Здесь тоже были удивительной красоты статуи и фонтаны, многие из них снова изображали чудищ, хотя были и тонконогие девицы, из кувшинов на головах которых проливалась вода, и птицы, сидящие на отягченных плодами ветвях, и даже замысловатые узорные фигуры, не имеющие привычных глазу очертаний. – Мы пойдем к твоей матушке? – удивился Равшан. – Но я надеялся повидаться с твоим отцом. – Супруга госпожи нынче нет на горе, – отозвалась вместо Гойшери Зира. – Даже будь он тут, – добавила Гойшери, – он так очарован матушкой, что я никогда не слышала, чтобы он возразил ей. Так что, если хочешь понравиться моей родне, тебе нужно угодить матушке. Это не обрадовало Равшана, ибо он привычен был общаться с мужчинами и плохо представлял, как вести себя с неведомой царевной. Коридор вывел их в просторный полукруглый зал. Половину его занимали прорубленные в скале широкие окна, и солнечного света здесь было почти столько же, сколько во дворе. Пол помещения устилали превосходной работы ковры, а все стены и часть потолка были увиты зеленью. Тут и там среди зеленого покрова виднелись красные и белые цветы, их тонкий аромат плыл по комнате, но не раздражал, а словно веселил сердце, заставляя дышать глубже в попытке втянуть как можно больше этого чудесного воздуха. Здесь тоже был фонтан – на сей раз в виде крылатого змея, из пасти которого вместо пламени падала и разбивалась в широкой мраморной чаше вода. Посреди зала тонуло в цветочном море широкое ложе на резных столбах. Узор на его покрывале напомнил изображение на новых ножнах Равшана, а на ложе возлежала среди подушек с золотым шитьем удивительной красоты женщина. Легко было поверить, что это и вправду заморская царевна – волосы ее, убранные вышитой лентой, были цвета темного золота, а глаза, когда она подняла их на вошедших, – голубыми, как небо в окнах за ее спиной. Равшану никогда не доводилось видеть таких глаз. Да и имя у хозяйки горы было необычным для здешних мест – Дайле. У ног женщины, положив голову ей на колени, лежал еще один крылатый змей. Чешуя его была синевато-серой, словно обрызганной золотом. – Госпожа, вот явился гость, о котором тебе говорили. Я привела их к тебе, как ты хотела, – сообщила Зира, подойдя к ложу, оставив Равшана стоять у входа. – Прекрасно, – отозвалась женщина, поднимаясь. Равшан, не зная, что ему делать, поклонился, но не слишком низко, не желая выказать подобострастия. Женщина подошла к ним, но не велела ему поднять глаз, а произнесла, как показалось Равшану, с весьма неискренним дружелюбием: – Прости за столь скромный прием, дорогой гость, здесь редко бывают посторонние, и я не слишком привыкла принимать кого-то в моем доме. Как твое имя? – Мое имя Равшан сын Ширвана, госпожа, – отозвался он, не поднимая глаз. – Откуда ты? – Я живу в поселке за малыми ключами, ты, возможно, слышала о нас, это в пяти верстах от пустоши. Должно быть, она пожала плечами, потому как ответа Равшан не услышал. – Отобедай с нами, Равшан сын Ширвана, и поведай, зачем пришел. Если то будет в моих силах, я помогу тебе. Она что, считает его просителем? Равшан, не удержавшись, покосился на Гойшери. Та стояла мрачная и на последние слова матери отвечала так: – Матушка, Равшан пришел сюда не просить, а познакомиться с моей родней. – Но все же твоя матушка права, – возразил он, – и одна просьба у меня есть. Зира провела их в другой зал, еще просторней того, который они покинули, и усадила за широкий каменный стол. Скамьи близ него тоже были вырублены из камня и, пожалуй, сидеть на них было бы холодно и неудобно, если бы не мягчайшие ковры, которыми те были устланы. Равшан опустился на скамью среди десятка подушек, и Гойшери устроилась неподалеку – не так, впрочем, близко, чтобы возмутить матушку. Вскоре явилась и сама госпожа. Она переменила наряд, и теперь вместо мягкого белого хитона на ней было платье с красно-зеленой вышивкой по рукавам и подолу. С нею к столу пожаловал какой-то старик, одетый в нарядную белоснежную рубаху с красным узором, подпоясанную широким кушаком, и шаровары из зеленого шелка. В руках старик держал нож и деревянную чурку и все время, пока его руки или глаза не были заняты чем-то другим, что-то из нее вырезал. Гойшери представила его как своего прадеда, но имени не назвала, и Равшан поднялся и поклонился новому ее родственнику. Старик, в отличие от своей внучки, был явно рад новому гостю, и все время, пока слуги накрывали на стол, расспрашивал Равшана о его селе и семье и о встрече его с Гойшери. И Равшан рассказал старику и об овцах своих, и о слухах, что ходили средь пастухов о чудесных травах на пустоши, и об отце, и о братьях своих рассказал. И о том, как на третий год услыхал среди трав чарующее пение, и как счастлив узнать, что Гойшери не плод враждебного колдовства и не морок, а живое существо. Гойшери сидела, зардевшись, а матушка до поры не вмешивалась в разговор, но взгляд ее, когда Равшан смотрел в ее сторону, был далеко не теплым. Кроме них четверых за столом никого не было. Должно быть, остальную часть семейства составляли крылатые змеи сродни тем, кого он видел на внутреннем дворе и в покоях госпожи. Учтя это, Равшан обходил в своем рассказе стычки с хищниками, разумно решив, что хозяйка этих мест не обрадуется, узнав, что он не раз побивал ее сыновей. Впрочем, трудно было сказать, чему вообще обрадуется хозяйка. Все время, что он говорил, она не произнесла ни слова, и будь на ее месте любая другая женщина, Равшан решил бы, что она молчит из скромности, но царевна Дайле едва ли могла вызвать в ком-то мысли о скромности. Несмотря на прохладное отношение хозяйки, угощение было выше всяких похвал. Сочное мясо под всевозможными приправами из ягод, сладкое вино, от которого в голове не шумело, а словно бы даже прояснялось, пироги на меду и хлеб с луговыми травами, а в огромных фруктовых корзинах посреди стола Равшан увидел похожий на грушу плод, словно бы светящийся золотом. Когда он разрезал плод пополам, на блюдо перед ним посыпались, как мелкие золотые монеты, косточки, а мякоть плода источала неуловимый аромат талой воды. Не удержавшись, Равшан воскликнул: – Клянусь небесным огнем, если это и вправду яблоко утешения, что дает бодрость и силу всякому вкусившему его, то ты, госпожа, богатейшая среди обитателей этого края! Многие искали этого плода, но я ни разу не слышал, чтобы нашли! – Мой супруг и сыновья летают по миру и много разных вещей приносят из своих странствий, – отвечала царевна Дайле. Голос ее особо не потеплел. – Но не будем терять времени, Равшан сын Ширвана, какая была твоя просьба? Равшан отложил нож и взглянул не в глаза госпожи, а куда-то в стол перед нею, решив, что прямой взгляд будет сочтен враждебным. – Госпожа моя, – вежливо, но твердо произнес он, – я хотел просить руки твоей дочери. Юная служанка, в этот миг подливавшая старику вина, от неожиданности выронила кувшин – вино расплескалось по полу. Чуть не плача и непрестанно бормоча извинения, она принялась убирать пролившийся напиток, и Равшан услышал, как старик говорит: – Ну, что ты, милая, не убивайся так, я сам ножик уронил, когда услышал. – Я знаю, – продолжал Равшан, – что твой супруг служил за тебя семь лет, я тоже готов послужить за Гойшери. – Что же ты умеешь? – без всякого любопытства спросила хозяйка. – Я пастух, госпожа моя. Если у тебя есть стада, ты можешь доверить их мне, и, ручаюсь, ни шерстинки не упадет со спин твоих овец, если я стану охранять их. Мне не страшны долгие переходы, и я могу защитить стада от хищников. – А еще? – Я умею управляться с копьем, пращой и кинжалом, тесать камень и шить одежду из шерсти и играть на сазе. Но и эти его дарования не впечатлили госпожу. Она по-прежнему молчала. Понимая, что не прельстит столь могущественную женщину своими нехитрыми умениями, Равшан сказал: – Если пожелаешь, госпожа, мы можем заключить договор. Дай мне одно задание, любое, пошли меня хоть на край света за чудесным цветком, чтобы, когда я выполню твое поручение, твоя дочь стала мне женой. Но напрасно он думал подловить ее на слове. Царевна помолчала некоторое время, затем сказала: – Время позднее, дорогой гость, и ты, наверное, утомился. Я велю приготовить тебе покои, ступай отдохни. Возразить на это было нечего. Равшан поднялся и поклонился. Когда он уже собрался уйти следом за слугой, старик окликнул его: – Возьми кошечку, парень! Равшан недоуменно обернулся. То, что прежде было чуркой в ладони старика, превратилось под его резцом в фигурку кошки, сидящей обернувшись хвостом. Глаза у кошки были большие и глупые, уши грубо прорезаны, на базаре Равшан бы никогда такую не купил, но обидеть старика не хотел. Поэтому он взял кошечку и сунул за пазуху. … Если влюбленные и питали какие-то надежды на матушкино расположение, наутро те рассеялись как дым. Госпожа велела разбудить Равшана ни свет ни заря, подарила ему кинжал из горной сокровищницы и отправила старшего из сыновей, Алую Зарю, чтобы тот отнес гостя до его селения. Гойшери же не дала проститься с ним и велела Протуберанцу, младшему из братьев, охранять ее, дабы не смела она больше бродить в пустоши и встречаться с пастухом. Долго плакала Гойшери, долго умоляла брата выпустить ее. – Вспомни, любезный братец, – говорила она, – что я всегда была тебе как мать и ни разу ты не слышал от меня дурного слова. Вспомни, как пела я тебе и как вынимала осколки, когда матушкино зеркало треснуло у тебя в пасти! И Протуберанец вздыхал печально и ласково, уткнувшись носом в ее живот, но не улетал. И, злясь, так говорила Гойшери: – Или матушка забыла, что и я оборотень! Или она думает, я сама не обернусь крылатым змеем и не полечу за моим возлюбленным! – Полагаю, не думает, иначе не велела бы твоему любимому братцу охранять тебя, – раздался у дверей голос деда. – Не станешь же ты с ним драться. Гойшери вздохнула и, отпустив морду Протуберанца, бессильно опустилась на подушки. – Ну, не печалься, – подбодрил ее дед. – Матушка твоя просто не хочет, чтобы тебе до конца дней приходилось прясть шерсть и слушать овечье блеяние. – А что если я хочу прясть шерсть? – вызывающе вскинулась Гойшери. – Что если я и за водой хочу ходить, и еду готовить, и драить котлы? – Это ты сейчас так говоришь, ни дня в жизни не проработав. А матушка твоя в юности тяжко трудилась и не хочет для единственной дочери такой участи. – Матушка! – воскликнула Гойшери. – Да она ничего тяжелее чаши в руках не держала! – Не спеши судить о том, чего не знаешь, – возразил дед. – Но в одном ты права: внучка моя, похоже, вконец возгордилась. Послушай лучше мою сказку, она тебя взбодрит. – Нет у меня настроения слушать твои похабные сказки, – махнула рукой Гойшери. – Эта не похабная, – ухмыльнулся дед. – Ну, разве что чуть-чуть. Она будет тебе полезна, а кроме того, весьма тебя развлечет. Возьмешь кошечку? – Он протянул ей вырезанную из дерева фигурку. – У меня твоих кошечек под сотню, – отвечала Гойшери. – Мне уже кажется, что они за мной следят. Дай вон Протуберанцу. – Да он ее либо сожжет, либо сожрет, – вздохнул дед. Словно в подтверждение его слов, Протуберанец звонко лязгнул челюстями. – Ладно, не хочешь кошечку, так хоть сказку послушай. Случилось это в далекой-далекой стране, за морем, с девицей по имени Дайле. Лет ей было вот как тебе сейчас. И как многие девушки, мечтала Дайле о любви и супружестве, только вот… «… все женихи какие-то тупые, – зло думала Дайле, сваливая репную ботву в свиное корыто. – Или только у нас в селе так. Вон на Ловрика все девки смотрят, а что в нем такого – подковы гнет да шутит несмешно. Может, за морем получше женихи, да где ж то заморе…» – Летит! Летит! – послышались истошные крики с улицы. Дайле бросила ведро и выскочила из хлева. Несколько мгновений стояла, вглядываясь в небо, пока не услышала окрик матушки: – Что встала как чурка! Беги домой, пусть мужики воюют! Дайле в два прыжка добежала до избы и захлопнула за собой дверь. Домашние прильнули к окну и, расталкивая сестер, Дайле высунулась тоже, дабы видеть, что творится на улице. Змей прилетал уже не в первый раз и порядком всем надоел. В первые его прилеты все село сидело по домам, молясь, чтобы чудище не отыскало их, но вскоре стало ясно, что тварь охотится на скотину, и змей начал скорее раздражать деревенских, чем внушать им страх. Не раз и не два пытались мужики поразить его острогой или топором, но куда им было попасть в непрестанно движущуюся цель. Змей уносил в когтях овцу, козу, а бывало, что и корову – и скрывался в лесу, только его и видели. Так бы и продолжалось это разорение, если бы месяц назад не явился в село заезжий богатырь. Отправлялся он на далекую войну и задерживаться в селении не стал, однако, узнав, что за напасть одолевает местных, обучил их, как отбиться от крылатого змея, и поставили посреди села ловушки, стрелявшие сетями и веревками, к концам которых привязаны были каменные грузила. Богатырь уехал, так и не обратив внимания на Дайле, которая чуть не грудью к нему льнула, стремясь окрутить гостя, чтобы тот обязательно заглянул на обратном пути. Этот воин казался ей куда привлекательнее сельских дурней, да и жизнь ее, выйди она за него замуж, была бы не в пример славнее, чем у подружек, куковавших по хлевам и клетям. Первый выстрел улетел в молоко – сеть пронеслась мимо змея, едва коснувшись его хвоста. Тварь круто ушла вниз и сорвала когтями крышу с хлева, где только что кормила свиней Дайле. Обломки посыпались внутрь, раздался визг перепуганной скотины. Не оставалось сомнений, что следующим заходом змей унесет в когтях свинью и снова скроется из глаз. – Вот же гад! – закричала Дайле. – Пали в него, пали! Второй выстрел оказался удачнее – у мужиков было время прицелиться, пока змей снижался за добычей. Веревка с каменными грузилами обвилась вокруг задних лап змея. В тот же миг старый Ольса, кузнец Хадош и Надор Криворукий, дядя Дайле, вцепились в свисавший ее конец и буквально повисли на ней, стремясь стянуть змея на землю. Тварь, однако, была невероятно сильна. Яростно взмахивая крыльями, она пыталась избавиться от повисших на ней людей, изгибала длинную шею, стремясь перегрызть веревку, выдыхала столбы пламени, но в тот миг, когда казалось, что сейчас чудище сбросит путы, Ловрик выстрелил еще раз – новая веревка обвилась вокруг лап змея, а к нему уже бежали со всех сторон мужики и тянули, тянули вниз, пока, наконец, силы чудища не иссякли и змей не рухнул, со страшной силой грянувшись оземь. Там он бился, поднимая тучи пыли, и пытался было выдохнуть пламя, но ему быстро связали челюсти и принялись волочить за привязанную к ногам веревку, осыпая ударами. Старики, женщины, дети, все, кто наблюдал за сражением, прильнув к окнам и воротам, высыпали на улицу, вооруженные кто чем, и принялись колотить змея по чему придется. Даже старая Немира выбежала, потрясая клюкой, и охаживала чудище по брюху, а змей бился на земле, пытаясь освободиться, и закрывал голову крыльями, чтобы защититься от ударов. Видя торжество справедливости, Дайле схватила скалку и тоже выскочила во двор, помчавшись к хлеву, пылая жаждой отмщения. Растолкав толпу желающих, она подскочила к ящеру и хотела ткнуть скалкой в его золотой глаз, и змей заслонился крылом, и вид окровавленной пыльной чешуи погасил в ней жажду расправы. Дайле стало жаль змея, и она опустила скалку, предоставив соседям самим избивать чудовище. В конце концов, змею в его яростном биении удалось вырваться, и, роняя капли крови, он взмыл в воздух, уже не помышляя о добыче и стремясь просто спасти свою шкуру. – Хватай, хватай его! – кричал распалившийся Ловрик, но батюшка Дайле махнул рукой: – Пусть его летит. Теперь, поди, сто раз подумает, прежде чем сунуться к нам. – Верно! Верно! – поддержали его. Дайле провожала змея взглядом, пока он не упал где-то в лесу. Маленький Бера подергал ее за рукав: – Смотри, сестрица, как я ему врезал! – Он с гордостью показал у себя на ладони выбитый клык. – Воин растет, – похвалил мальца кузнец Хадош. «Ага, воин, – подумала Дайле, – лежачих бить так все тут воины, даже старая Немира. Вот тот, что надоумил ловушки эти поставить – тот был воин, эх, где-то он сейчас…» На следующий день, однако, мысли о сбежавшем ящере не оставили ее. Набрав у колодца воды, Дайле некоторое время стояла в раздумьях, глядя на поднимавшееся солнце, но в конце концов решилась и вместо того чтобы двинуться домой, отправилась с полными ведрами в сторону леса, где, как она видела, падал змей. Жара стояла невыносимая. Дайле вспотела и устала и успела двадцать раз проклясть и змея, и жару, и всю свою затею, но назад не повернула. В лесу она поначалу заплутала, ибо издалека трудно было определить, где именно рухнул ящер, но вот в глаза ей бросились обломанные и обугленные стволы берез, и Дайле, опустив коромысло, осторожно приблизилась и заглянула в середину обгоревшего навала. Золотой блеск обжег ей глаза, и Дайле юркнула за дерево, стараясь не дышать, еще прежде, чем поняла, что то солнце отразилось от панциря. Так стояла она, пока сердце не стало биться ровнее, затем выглянула снова. Змей был там. Он лежал посреди обугленных ветвей, подмяв под себя крыло. Золото его чешуи запятнано было пылью и кровью, однако он дышал ровно и глубоко, едва заметный дымок курился из его ноздрей, а зрачки под полуопущенными веками двигались, словно он оставался настороже, ожидая опасности. Дайле отошла к коромыслу и, сняв одно ведро, принесла его к обгоревшему навалу. Выйдя из-за берез, поставила перед змеем. Зрачок в золотой радужке уперся в нее, и Дайле произнесла, помявшись: – Я принесла тебе воды. Трудно было сказать, понял ли ее змей, но он привстал на своем обгоревшем ложе и, опустив длинную шею к ведру, принялся жадно пить. Пасть его полна была крови, и кровь мешалась с водой, пока он утолял жажду, и Дайле думала безрадостно, что теперь ей придется отмывать ведро прежде, чем снова набрать туда воды. Лень и сострадание боролись в ней, и в конце концов сострадание заставило ее принести змею второе ведро, которое он также осушил. Затем ящер обернулся к ней и произнес на удивление любезно: – Милая девушка, спасибо тебе. Голос его был не высок и не низок и напоминал клокотание огромного котла. Но смысл его слов ускользнул от Дайле, пораженной более тем, что чудище смогло сказать нечто членораздельное. – Т-т-ты говоришь? – пробормотала она, отступая на шаг. – Не бойся меня, – отвечал змей, – я тебя не сожру, хоть и голоден. – Я принесла тебе еды, – осмелев, Дайле снова приблизилась. Достала из мешка на поясе каравай ароматного хлеба и протянула змею. – Я испекла его сегодня, но не знаю, ешь ли ты хлеб. – Не ем, – вздохнул тот, снова опустив голову на обгоревший ствол березы. – Как ты могла заметить, я ем мясо. – Да, сложно было не заметить, как ты таскаешь коров, – согласилась Дайле. – Но извини, мяса у меня с собой нет. Если я украду для тебя хоть цыпленка, отец мигом с меня шкуру спустит. – Довольно и того, что ты принесла воды. – Змей снова повернул к ней голову. – А зачем, милая девушка, ты это сделала? Тебе что-то нужно от меня? – Я тебя пожалела, – просто ответила Дайле. – Наши тебя здорово отделали, не ожидала от них такой прыти. Даже сама хотела треснуть скалкой, да жаль стало. – И, не желая терять должника, добавила: – Но если вдруг мне от тебя что-то понадобится, не забывай, что я принесла тебе воды, когда ты был ранен. Мое имя Дайле, к слову сказать, а… а твое? Змей, впрочем, ожидаемо отвечал: – Зачем мне имя, милая Дайле? Кому звать меня в этих лесах? – Тогда, может, я сама дам тебе имя? Мне же нужно будет тебя как-то звать. – Тогда дай. – Она не могла распознать выражения его глаз и голоса, но ей показалось, что змею сделалось любопытно. – Будешь Золотая Тень, – решила она. Ибо он сверкал как золото и был неуловим как тень – во всяком случае, до тех пор, пока безнаказанно таскал их скотину. – Нравится? – Думаю, это имя не хуже других, – примирительно отвечал змей. Тогда ей пришла в голову еще одна замечательная мысль. – Послушай, друг моя Золотая Тень, почему ты не ляжешь у реки? Там мне не придется носить тебе воду. Я знаю тихую заводь в чаще, где не бывает никто из наших. Я часто купалась там одна, и никто не мог меня найти. Пойдем со мной, я покажу тебе, где это. Там вдосталь воды и рыбы, и никто тебя не потревожит, ты сможешь спокойно зализывать раны, а я смогу к тебе приходить. Змей выпростал подмятое крыло и попытался встать. Его явно шатало, но в конце концов он принял более-менее устойчивое положение, опершись на задние лапы и сгибы крыльев. Когти на сгибах глубоко зарылись в почерневшую землю. Дайле боялась, что он не сможет идти, но вот ящер сделал шаг, еще один – и выбрался из нагромождения обугленных стволов. В движении он являл собой зрелище еще более жуткое, чем когда лежал. Никогда еще Дайле не видела существ, передвигающихся так. Она отвернулась и пошла вперед, показывая дорогу. Судя по треску сучьев за спиной, змей следовал за ней, и всякий раз, когда ноги его делали шаг, перед ними опускались крылья, сложенные в остроносые треугольники, когти на их сгибах вспарывали землю. Наконец, по левую руку раздался гул воды, и вскоре они вышли к широкой реке. Здесь шли по берегу до тех пор, пока путь им не преградил бурелом. – Вот это место, – сказала Дайле. – Я проскользну под стволами, а ты обойди навал по реке – как раз окажешься в заводи. Так они и поступили, и сумрачный дикий берег открылся их взорам. С трех сторон его окружал бурелом, такой старый, что многие стволы сгнили, сверху же кроны уцелевших деревьев так густо переплетались, что даже солнечный свет в разгар дня был здесь приглушен и мягок. Змей стремительно опустил голову в воду, а когда поднял, в зубах его бился, сверкая серебряной чешуей, большой окунь. Проглотив добычу, змей выбрался на берег и вновь улегся на брюхо, вытянув шею к воде. Дайле вымыла ведра и, закинув их на коромысло, обернулась к змею: – Мне пора идти, вряд ли матушка поверит, что я так надолго задержалась у колодца. – Ступай, милая Дайле, – согласился он, – и приходи снова, если захочешь. На том они распрощались, и Дайле поспешила домой, придумывая на ходу себе оправдание. Она вновь набрала воды и донесла ее до дома так быстро, как никогда еще не таскала полные ведра. На миг ей пришло в голову сказать, что она уронила в колодец коромысло и тщетно пыталась выловить его, но затем решила, что за новое коромысло ей влетит ничуть не меньше, чем за свидание с ящером, поэтому не придумала ничего лучше, чем на матушкино «чего так долго» ответить: – Ой, заболталась с Витинкой у колодца, там еще бабы подтянулись, все обсуждали вчерашнее – знамо ли дело змея завалить! Матушка, однако, ничуть не подобрела. – Занятная байка, да только Витинка приходила час назад и спрашивала, где ты, и видели будто тебя, как ты шла от колодца к лесу. Дайле закатила глаза. Подумать только – все ее измышления теперь насмарку из-за болтливой дуры. – Ну да, – раздраженно отвечала она, – я ходила в лес, где упал ящер, и носила ему воду – этому ты скорее поверишь, чем болтовне с бабами у колодца? Мать воззрилась на нее как на сумасшедшую. Сестрица Ситола, качавшая в колыбели новорожденного братца, так сильно толкнула колыбель, что младенец едва не выпал. Трехлетний Янек, увлеченно поедавший кашу, выронил ложку, и та с глухим стуком упала на пол, разбрызгав остатки каши. Лишь дед, вырезавший на печи стотысячную кошечку, не оторвался от своего занятия. – Ты что, белены объелась? – наконец, закричала мать. – Думала, умная девка, а выросла дура дурой! Сколько сил приложено, чтоб отвадить змея от села, а ты сама к нему в пасть полезла! Жить тебе надоело или приключений не хватает! Так сейчас придет отец и такое тебе устроит, что на всю жизнь запомнишь! – Да не лезла я к нему в пасть! – ничуть не тише заорала Дайле. – Он, если хочешь знать, со мной подружился и пил из моих рук, я даже имя ему дала! От их воплей проснулся и зарыдал маленький Марек, Ситола бросилась его успокаивать, а дед на печи произнес, оторвавшись, наконец, от резьбы: – Ты, дочка, сейчас на Дайле кричишь, а кто бы кричал на тебя, когда пять зим тому ты вышла ночью в лес, ни волков, ни стужи не убоявшись и малых детей едва не оставив без матери. И не милосердия ради, а чтобы найти потерянный платок, который все равно так и не отыскала. Матушка, уже набравшая в грудь воздуха для нового вопля, поперхнулась им и как-то поникла. – Ну, то… то другое… муж из города привез… очень красивый… когда еще такой бы подарили… да и Садор бы осерчал, что так с подарком… Дайле, ободрившись, решила упрочить свой успех: – Только отцу не говори про змея, а то мне и правда не жить. Лучше дай мне лекарственных мазей, я завтра пойду смажу змею раны. – По шее бы тебе дать, а не мазей, – в сердцах фыркнула матушка. – Ничего не получишь. Еще не хватало на вредителя лекарства переводить. На следующий день, однако, Дайле навестила своего крылатого друга. Перевязать его раны ей было нечем, поэтому она просто очищала их настоем крапивы и кровохлебки, и под конец ее любимый платок пропитался кровавой грязью настолько, что проще было избавиться от него, чем отстирать. Не без сожаления Дайле утопила платок в реке и присела, утомленная, у золотого бока. – У тебя легкие руки, милая Дайле, – ласково сказал змей. – Я почти ничего не почувствовал. – Что ты будешь делать, когда раны заживут? – спросила она. – Продолжишь тырить нашу скотину? – Здесь не видать мне больше поживы, – вздохнул змей. – Прознают окрестные села, как меня побить, так нигде не смогу добыть себе теленка. – Ты мог бы охотиться в лесу. Мало ли дичи бродит в этих чащах! – Немало, – согласился змей. – Но никто из лесных зверей не так жирен и вкусен, как домашний боров или овца. Да и осторожны они, и умны, не то что глупый скот у селян. – Что же ты будешь делать? – Полечу за море. Там теплее, и крестьяне, я слыхал, не такие боевые, и стада куда тучнее здешних. У Дайле пересохло во рту. – За море? – переспросила она быстро. – А ты бывал там когда-нибудь? – Не бывал, – отвечал змей, – слухи только слышал. Что ж, вот, похоже, и нашлось, чем он мог бы отплатить ей за помощь. Склонившись к самой его морде, Дайле проворковала: – Друг мой Золотая Тень, не ты ли говорил, что не забудешь моей доброты, если мне что-то потребуется от тебя? – Чего же ты хочешь? – Как заживут твои раны, возьми меня с собой за море. Ты найдешь там себе поживу, а я жениха буду искать. А то здесь что за женихи – смех один! – Хорошо, полетим вместе, – легко согласился змей, и на том они распрощались. … Через несколько дней, однако, Дайле засомневалась, стоит ли ей куда-то улетать. Ближе к вечеру, когда основная работа была закончена и мужчины возвращались с поля, а молодежь, напротив, шла гулять в поля, на улице сделалось необычайно оживленно даже для этого времени. Дайле, закончив накрывать на стол для возвращавшихся отца и братьев, выскочила за ворота, чтобы посмотреть на причину оживления – и застыла как вкопанная. По широкой дороге ехал всадник. Вернее было сказать, пытался ехать, поскольку деревенские облепили его точно мухи и наперебой осыпали восхвалениями и приглашениями зайти. Был это не кто иной, как тот самый богатырь, что месяц назад научил селян как змея забороть. Он вовсе не выглядел раздраженным, смеялся и расспрашивал, как сработали его ловушки, и Дайле, надеясь, что гость задержится еще хотя бы на некоторое время, бросилась домой переодеться. Надев самый нарядный сарафан, что был в ее сундуке, и повязав в косу вышитую ленту, Дайле вновь побежала на улицу. Богатырь все еще был там, но уже спешивался – очевидно, все же принял чье-то приглашение и собирался остановиться на ночлег. Дом, в котором его пригласили разместиться, принадлежал Сивашу Косому, самому уважаемому человеку в деревне. Сиваш был старый вояка, женившийся некогда на местной вдове, да так и оставшийся тут. Правая нога у него не сгибалась из-за раны, полученной в одной из многочисленных битв, поэтому он хромал, а с годами и вовсе стал ходить с тростью. Это, однако, не превратило его в согбенного старика, и многим Сиваш мог бы подать пример бодростью духа и военной выправкой. Одно было плохо – у Сиваша было пять дочерей, которые, увидев, кто будет гостить у них дома, разоделись не хуже Дайле. Впрочем, и они были далеко не единственными, кто положил глаз на гостя. Полтора десятка девок и даже молодок сопровождали богатыря до крыльца Сиваша, едва не протолкавшись внутрь дома, и Дайле была среди них. Видя, что силы неравны и скоро Сивашевы дочки заполучат гостя в безраздельное владение, Дайле достала из рукава последний козырь. – Дорогой гость, – произнесла она достаточно громко, чтобы он услышал, но достаточно сдержанно, чтобы голос не звучал визгливо, – позволь поднести тебе подарок за ту неоценимую помощь, которую ты нам оказал. И она протянула ему затканный узорами пояс и хлеб, который пекла нынче утром. Пояс Дайле, правда, ткала в подарок отцу, но ради такого дела готова была пожертвовать и им. Богатырь обернулся уже почти у самых дверей и принял из рук Дайле подарки и поблагодарил ее. Дайле надеялась, что в окружающей суете он разглядел, как искусно выткан пояс и какими изящными завитками украшен хлеб. Другие девицы, которые не подумали захватить что-то из дома, смотрели на Дайле волком. Потупив глаза в попытке изобразить скромность, Дайле поклонилась гостю и ушла с Сивашева двора прежде, чем богатырь вошел в дом. – Право же, не знаю, стоит ли мне лететь с тобой, – говорила она на следующий день змею. – У нас в селе остановился могучий воин – тот самый, что показал, как с тобой разделаться – и кажется, я ему нравлюсь. Может, и не придется никуда лететь, а он сам меня отсюда заберет. Она хотела подразнить змея тем, что заигрывает с его врагом, но тот, кажется, нисколько не был задет. – Этот воин не Дариуш ли Медный Бык? – полюбопытствовал он, приоткрыв золотой глаз. – Да, он, – подтвердила Дайле. – Вы знакомы, выходит? – Виделись как-то. Он многих научил, как от меня отбиться. Все считает, что я унес его невесту, хотя и трудно сказать, с чего ему это в голову пришло. – Ну, как же, – возразила Дайле, – ведь крылатые змеи уносят девиц, много сказок про это сказано. – И что они потом с ними делают? Едят? Там же мяса на пару укусов. То ли дело откормленный бык. – И змей мечтательно облизнулся. Язык у него был длинный и узкий, почти черный. Дайле рассмеялась. – Глупый, глупый ящер, – проворковала она, – сейчас я покажу тебе, на что годятся девицы, кроме как стать закуской хищнику. И она принялась расплетать косу. Змей следил за ней с любопытством, а когда волосы ее рассыпались по плечам, спросил: – Зачем это было? – Так же красивее, разве нет? – улыбнулась Дайле, встряхнув волосами. Солнце заиграло в ее кудрях, и блеск их на миг ослепил змея. – И правда похоже на золото, – согласился он. Дайле склонилась к нему, и кончики волос защекотали края его ноздрей, и змей чихнул, выпустив в воздух черные клубы дыма. Дайле закашлялась и рассмеялась и осыпала поцелуями сомкнутые челюсти, и угол пасти, и края ноздрей, и полуопущенные веки, почесала подушечками пальцев под нижней челюстью, где чешуя была мягче, и огромный змей заворковал, словно влюбленный голубь, и запрокинул голову, открыв подбородок и шею ее ласкам. Дайле прижала его голову к себе, так что его нос уткнулся в мягкие груди, почти выскочившие из ворота рубашки, змей вздохнул и потерся носом о холм белоснежной плоти, и Дайле вздохнула тоже от поселившегося под ребрами странного волнения. Так она долго ласкала его, и, когда они упали, наконец, утомленные, на берегу, голова его покоилась на ее бедрах, и змей все вздыхал в блаженном забытьи: – Девица милая, лебедь белая, как сладки твои ласки, как нежны твои руки, оставайся со мной, все буду для тебя делать, что ни прикажешь, выполню… И хотя саму Дайле, нежданно для нее самой, сладко взволновали эти ласки, она вовсе не собиралась остаться на диком бреге ублажать чудовище. Убедившись, что чары ее действуют безотказно даже на хищную тварь, она нежно распрощалась со змеем и поспешила в село, стремясь проверить их на куда более подходящем для нее женихе. В деревне оказалось, что Дайле вчерашней своею смелостью вдохновила остальных девиц, и теперь к дому Сиваша устроили целое паломничество с дарами. Каждая девушка – да что девушка, нередко даже взрослые бабы и мужики! – каждый что-то да подносил гостю. А тот сидел за столом с хозяином дома, и хозяйка с дочерьми подносили им то угощение, то выпивку. Дайле пробралась сквозь ряды спин, дабы посмотреть, что приносят гостю, и убедиться, что ее подарки были самым лучшим из принесенного. Подарки высились перед обеденным столом тремя разновеликими грудами, и Дайле подумала, что не отказалась бы, чтобы и ей несли дары, пока она восседает за столом, вкушая разносолы. Были среди даров и тканые пояса, и караваи хлеба, и отрезы дорогой ткани из города, и яйца, и ремни для упряжи, и кто-то преподнес даже шлем с бармицей. В таком разнообразии подарки Дайле быстро затерялись бы. А деревенские все шли и шли, даже те, кого Дайле никак не ожидала увидеть. Вот мимо нее прошла Карита, сельская дурочка, десятью годами старше Дайле, неся перед собой какой-то пряник на палочке. Какая ерунда, подумалось Дайле, зачем воину детские сладости. – Смотрите кто пришел, – прошипела за ее спиной Аданка, молодая вдова, вне всякого сомнения тоже положившая на пришельца глаз. – Сейчас будет потеха. Карита, вместо того чтобы положить подарок перед столом, куда складывали свои подношения все остальные, подошла прямо к богатырю и вручила палочку ему. Дайле ожидала, что он поблагодарит ее, как остальных, вежливо и отстраненно, но лицо его вдруг словно осветилось изнутри. Он улыбнулся Карите и взял палочку у нее из рук: – Благодарю тебя, добрая Карита, – ласково сказал он, и, судя по звукам позади, Аданка уронила челюсть. Дайле и сама была удивлена и расстроена. Сколько даров поднесли ему она и другие девушки, сколько труда было вложено в каждый подарок, а он даже имен их не спросил. Имя же Кариты запомнил, даром что она глупа как пробка и пришла потому лишь, что все пошли. Но не только ласковым словом одарил пришелец Кариту. Взяв у нее из рук пряник, он в свою очередь что-то вложил ей в руку, Дайле не успела разглядеть, что. – Кольцо, – задохнулась позади нее глазастая Аданка. – За что этой дуре такая честь, хотела бы я знать! Не иначе как в прошлый приезд она в его постель прыгнула! – Вряд ли, – отозвалась Дайле, также уязвленная вниманием, которое Дариуш Медный Бык оказал Карите в обход остальных девиц. – Помяни мое слово, он только из жалости ласков с этой убогой. Наконец, за спинами баб, девиц и молодок появился очередной даритель. – Возьми кошечку, дорогой гость, сам вырезал. – Дед? – удивилась Дайле. – Я уж думала, ты не придешь. Старый Сиваш делал гостю знаки страшными глазами, словно предостерегая о чем-то, но тот все равно взял деревянную фигурку, с привычной вежливостью поблагодарив деда. Весьма довольный тем, что пристроил очередную кошечку, дед удалился. Из дома Сиваша Дайле тащилась в глухой тоске. Завидный жених уплывал из ее рук как рыба из дурной сети, и Дайле не знала, осталось ли у нее в запасе хотя бы еще одно средство, чтобы его привлечь. Ах, если бы он был очарован ею так же, как золотой змей! Но не пойдешь же к нему простоволосой, не станешь же целовать и ласкать. После такого либо замуж, либо в омут. Бездумно пиная камешек по дороге, Дайле вдруг услышала голоса. – Говорю тебе, это кольцо Яниса, вот, посмотри, у меня на пальце такое же. Янис просил отдать его мне, но меня не было, потому-то тебе и вручили. Если хочешь, поди сама спроси, служил ли мой муж с этим Дариушем – и пускай тебе будет стыдно, что хотела присвоить чужую вещь! Завернув за угол, Дайле увидела Аданку, стоявшую напротив Кариты с повелительно протянутой рукой. – Его дали мне, – не очень уверенно защищалась Карита. – Не помню, чтобы он о тебе говорил. – Конечно, ты не помнишь! – возмущенно воскликнула Аданка. – Ты никогда не запоминаешь, что тебе говорят! Отдавай кольцо – или мы сейчас же пойдем к старому Сивашу, и будешь перед ним блеять о том, как хотела мое добро украсть! Карита колебалась, переминаясь с ноги на ногу. С той поры, как она появилась в селе, не помня ни имени своего, ни откуда родом, Дайле знала, что дурочке непрестанно втолковывали, что окружающие всегда все знают лучше, чем она. Старая Немира, взявшаяся за ней присматривать, всегда твердила, что Карита бестолковая и что если ей что-то непонятно, пускай спросит у кого угодно другого, ведь кто угодно всяко разумеет больше. Привыкнув доверять чужим словам, Карита редко с кем-то спорила, и ясно было, что вскоре Аданка убедит ее отдать кольцо и станет хвастаться подарком, как если бы сама его получила. Этого Дайле стерпеть не могла. Выйдя из-за поворота, она приблизилась к женщинам и сказала Аданке: – Что ж, давай и правда сходим к Сивашу и посмотрим, кто хотел украсть чужое добро. Или не помнишь, как мы вместе у него сидели? «За что этой дуре такая честь! Наверное, она в его постель прыгнула», – передразнила она Аданку. Залившись краской до корней волос, та прошипела: – Проваливай отсюда, змеева невеста. Дайле будто окатили ледяной водой. Она знает, знает! Неужто следила за нею! Или матушка проболталась? Или кто из сестер? Но она не позволила себе выдать потрясения и сказала как ни в чем не бывало: – Раз я змеева невеста, то пойду пожалуюсь на тебя змею – и он твою избу сожжет! Или нет, – придумала она еще более страшную казнь, – пожалуюсь деду, он такого про тебя нарассказывает, что в глаза людям смотреть не сможешь! Неизвестно, испугалась ли Аданка ее угроз или просто решила не отнимать кольцо при свидетеле, но она плюнула, выругалась и с гордо поднятой головой направилась восвояси. Дайле могла бы гордиться тем, что справедливость, наконец, восторжествовала. Она и гордилась – ровно до того, как сама пришла домой. Там оказалось, что неведомый болтун – как бы не сестрица Ситола – растрезвонил о ее похождениях не только Аданке, но и батюшке. Стоило Дайле появиться на пороге, как ее оглушил громовой отцовский голос: – А, явилась, змеева невеста! Видно, так и не научил тебя ничему! Видно, мало тебе было увещеваний, розог захотела! Дайле на всякий случай отпрыгнула в дальний угол и заголосила: – Не слушай, что Аданка плетет, это все вранье, сам же знаешь, она врет все время! – Она или ты? – Отец надвигался на нее с неотвратимостью грозы. Попутно он потянулся к бадье, в которой отмокали березовые прутья – ими он нередко проучал сыновей, когда те бесились, но Дайле ни разу не бил. Спасая свои ягодицы, Дайле попыталась залезть на печь, едва не спихнув деда, вырезавшего очередную кошечку. – Ну-ка спускайся! – велел отец. – Нет, я останусь здесь жить! – вопила Дайле в ответ. Дед вздохнул. – Однако ж, сынок мой Садор, зря ты серчаешь на нее, – сказал он. – Вспомни, как ты сам лет двадцать тому воровал кур из заречного села, а местные поймали тебя и избили. И как насилу ты утек от них и схоронился в лесу, а дочка моя носила тебе еду и воду. Тогда-то ты рад был ее заботе, женился вот, а теперь хочешь высечь дочь, что пошла по стопам матери. – Да я… да это другое, – пробормотал отец, но розги опустил. – Ты, дочка, вот что… слезай оттуда, не побью тебя. Но смотри – не ведись на змеевы речи, гляди, как бы не испортил тебя, узнаю, что испортил или что курей ему таскаешь – шкуру спущу и с тебя, и с него. Поняв, что буря миновала, Дайле слезла на пол, а дед вернулся к резьбе. Тем не менее, отцовские угрозы и пугающая осведомленность деревенских насторожили Дайле, и много дней она не ходила к змею. Тем более, думалось ей, зачем лететь за море, если и здесь появился завидный жених. А Дариуш Медный Бык всем был хорош. Он задержался в селе надолго – поговаривали, невесту присмотрел – и помогал местным чем мог. Сила у него и вправду была богатырская, старой Немире он помог справить вконец покосившуюся избу, а когда девки срезали капусту, мог утащить за раз по двадцать кочанов. Когда парни, бывало, состязались в удальстве – кто отожмется больше, прыгнет выше, метнет дальше – он редко участвовал в этих состязаниях, что Дайле считала неоспоримым доказательством скромности. Но как-то раз, когда собрали капусту, свеклу, репу и морковь и решили закатить праздник по поводу обильного летнего урожая, Дариуш все же принял участие в кулачных боях. Девицы, Дайле в их числе, нарядились в лучшие свои одежды, украсились лучшими уборами – у Дайле это был ободок с подвесками из янтаря – и явились на широкий участок перед Сивашевыми воротами, где проходили бои. Парни тоже принарядились, что казалось Дайле довольно глупым – ведь все эти нарядные одежды скоро будут порваны и изваляны в пыли. Некоторые, впрочем, сбросили рубахи и оставались в одних только штанах – не то из соображений бережливости, не то похваляясь мышцами. Дариуш был среди них, от левого плеча до правого бедра пересекал его грудь ужасный шрам, а само плечо выглядело так, словно кожа и плоть на нем сделались некогда текучи и податливы, словно воск, а затем так и застыли жутким оплывшим комом. Аданка поморщилась, а Дайле подумалось на миг – не змеевы ли когти ранили богатыря, не его ли пламя обожгло. Впрочем, как ни были ужасны старые раны, биться они гостю не помешали. Не один удалец поцеловал землю, сваленный его кулаком, и Дайле хлопала так, что перестала чувствовать ладони. Вот против пришельца вышел Ловрик, ученик кузнеца, самый сильный среди деревенских парней. Было ему обидно, что как явился богатырь в их село, так все девки только на нем и виснут, совсем забыв былого своего любимца. Победить Дариуша было для Ловрика делом чести, а там, глядишь, и более того. Первое время казалось, что Ловрик закончит как остальные парни – Дариуш нанес ему несколько ударов, самый сокрушительный из коих пришелся по ребрам с правой стороны. Ловрик застонал и рухнул, прижимая ладонь к избитому боку. Скоро ли он сможет молотом махать, подумалось Дайле. Ни одна из окружавших поле девиц, казалось, о Ловрике не думала. Все они радостно гомонили, приветствуя нового победителя, и Ловрик, похоже, понял это. Презрев боль, он поднялся снова и бросился на Дариуша с яростью раненого быка. Не успей тот опомниться, был бы сбит с ног, но с трудом гость все же сумел устоять прямо. То ему, впрочем, не помогло. Ловрик обхватил его поперек туловища одной могучей рукой, чуть не приподняв над землею, а второй принялся наносить удары по увечному плечу. В этом и была его ошибка. Увидав, что обезумевший от ревности Ловрик бьет только по увечью, деревенские возмущенно загомонили, а кроме того, как ни ужасно выглядела оплавившаяся плоть, она, похоже, была совершенно нечувствительна. Дариуш лишь слегка поморщился. С большим трудом ему удалось высвободить из адского захвата руку и нанести Ловрику прямой удар в лицо. Раздался оглушительный хруст, брызнула кровь, послышался женский визг. Захват Ловрика ослаб, и сам он как-то весь обмяк и зашатался. На миг Дайле показалось, что гость затолкал ему нос внутрь черепа и Ловрик сейчас свалится замертво, но вот он упал на землю, обильно орошая ее кровью, и стало понятно, что у него просто сломан нос. Это делало его несколько менее привлекательным женихом, чем прежде, но жизни особо не угрожало. Стоило пасть последнему противнику, как толпа разразилась радостными криками, и Дайле кричала тоже – то ли от радости, то ли чтобы привлечь внимание победителя. – Ну, молодец, ну, показал! – громыхал поверх всех голов голос Сиваша. – Как можно отпустить такого удальца без награды! Проси теперь чего захочешь! А хочешь – оставайся у нас, нам такие крепкие парни нужны! – Оставайся! Оставайся! – загалдела толпа. Дариуш выпрямился, и лицо его, раскрасневшееся в горячке боя, вдруг разом утратило выражение яростного азарта. Дайле поняла вдруг, что именно этого мига ждал он, именно ради него затеял участвовать в боях, что он хочет что-то сказать здесь, при всем народе, и потому нарочно хотел обратить на себя внимание. Она замерла и, видя резкую перемену, замолчала толпа. – Я не останусь, – просто сказал Дариуш. – Но я и правда хотел бы кое-что у вас взять. Не только затем приехал я сюда, чтобы научить вас побивать змея. Нынче я хочу сватать девицу, которую приглядел еще в прошлый приезд. Толпа затаила дыхание. Дайле готова была поклясться, что всякая незамужняя в ней ждала и не верила, что следом прозвучит ее имя. Дайле знала, что она самая красивая девица на селе и явно сумела привлечь внимание гостя, но и остальные перед ним помельтешили изрядно. Если он приглядел кого-то в прошлый приезд – верно, речь, опять же, о ней, ведь как льнула она к нему в те дни, чуть из рубахи не выпрыгнула! – Батюшка мой давно упокоился, да и избранница моя сирота, но как позволите, люди добрые, хочу взять за себя Кариту, воспитанницу Немиры. На миг воцарилась оглушительная тишина, лишь где-то над головами резко цикала овсянка. А затем все одновременно стали говорить, но Дайле почти не разбирала слов. Она словно окаменела, и лишь какой-то голос внутри нее тупо твердил: хорошо хоть не Аданку. – Быть посему, – согласился старый Сиваш, не обращая внимания на приунывших дочерей. – Подготовим все и отпразднуем свадьбу, я за отца невесты буду. На том порешили и принялись расходиться. Дайле знала, что не она одна уходит с поля боя с разбитым сердцем, но что за дело ей было до чужих слез! Она смотрела невидящим взглядом, как Аданка спешит к Ловрику, помогая ему подняться, видно, решив, что если не заезжего гостя, то первого парня на селе никак нельзя упустить. Она уныло брела домой, и янтарные подвески печально раскачивались над висками на каждый шаг. Дайле сняла ободок и в ярости хотела отбросить прочь, но пожалела. Это просто плохой день, вспомнила она слова деда, а не плохая жизнь. Но сейчас ей казалось, будто и жизнь у нее так себе, ведь сколько труда вложила она в то, чтобы глянуться заезжему гостю, а он польстился на убогую. – Девушка! Постой, девушка! Дайле обернулась. Дариуш стоял позади нее, уже одетый, и никаких других девиц не было вокруг, чтобы решить, будто обращаются не к ней. – Мое имя Дайле, а для тебя – госпожа, – нелюбезно отвечала она. – Не сердись на меня, госпожа, – примирительно сказал он, и сердце ее смягчилось. – Отчего мне сердиться? – Оттого, что выбрал не тебя, – с той же обескураживающей прямотой сказал Дариуш. – Ведь я не слепой и тогда еще заметил, что ты хотела привлечь мое внимание. Конечно, подумала Дайле, вряд ли он так непроходимо туп, чтобы не разглядеть, что она из кожи вон лезет, дабы ему глянуться. И если все это время он делал вид, будто не замечает ее, то лишь потому, что с самого начала не хотел замечать. – Хотела, – отозвалась она сквозь зубы. – Но раз уж тебе нравится кто-то другой, я больше пытаться не буду. Не нужно мне ничего чужого – ни любви, ни подарков. – Она почувствовала, как под веками вскипели слезы, и отвернулась, чтобы скрыть их. – Если бы я не знал, что ты селянка, то решил бы, что ты воинского рода, – произнес он. – В тебе есть справедливость и честь, ты заступилась за Кариту и оставила ей кольцо, хотя сама завидовала ей – она мне все рассказала. Если когда-нибудь ты выйдешь за могущественного человека, уверен, ты сделаешься великой госпожой. И хотя на душе у Дайле скребли кошки, эти слова запали ей в душу и ободрили в ее горе. Домой идти не хотелось, хотелось повеситься, и, наплевав на грядущую выволочку от родных, Дайле направилась к лесу. Змей все еще лежал на диком берегу и выглядел теперь не в пример лучше, чем когда она в последний раз оставила его. Едва увидев Дайле, он обернулся к ней, и печаль и радость звучали в его голосе: – Лебедь моя Дайле, как долго я тебя ждал! Сколько я передумал, пока лежал здесь! Не случилось ли с тобою несчастья, не испугал ли я тебя в прошлую нашу встречу, не обидел ли! Но отчего ты печальна, милая Дайле, и глаза твои не блестят больше? Где прежний твой задор и жизнелюбие, кто огорчил тебя? Взвыв, как раненая волчица, Дайле бросилась к змею, обвила руками гибкую шею и разрыдалась. И много времени прошло, прежде чем среди рыданий можно стало разобрать слова: – Стараешься для них, из кожи вон лезешь, строишь из себя непонятно что, все делаешь… а все беееез толку! – И она снова залилась слезами. Так плакала она долго, и змей узким черным языком лизал соленые щеки. Дайле прерывалась лишь затем, чтобы набрать воздуха, и под конец, зареванная и опухшая, мало походила на прежнюю красавицу. Сил в ней больше не осталось, как и слез, и Дайле могла только икать да вздыхать тяжело и печально. Бесконечное небо плыло над заводью, переплетения ветвей казались куполом неведомого строения, от движения облаков начинала кружиться голова, но Дайле не закрывала глаз. – Я устала, – сказала она, наконец. – Не нужны мне женихи больше. Какая тщета все эти ужимки, игры – и ради чего? – И ты не полетишь со мною? – опечалился змей. – Милая Дайле, я сам буду тебе женихом, если пожелаешь, я принесу тебя в землю, где реки текут молоком и медом, я стану приносить тебе тонкорунных овец и коров из лучших стад, я разыщу для тебя золото и драгоценные камни, и ты ни в чем не будешь нуждаться. Дайле вздохнула. Улететь со змеем было бы хорошо, но стань она и вправду его невестой, не жить ей больше среди людей, не сочетаться браком, не иметь ни сына, ни дочери – об этой ли судьбе она мечтала? – Полечу, – отвечала Дайле. – Набирайся сил, милый друг, и клянусь, больше я не оставлю тебя так надолго. … Свадьбу сыграли через десять дней. Поначалу Дайле не хотела идти на гулянья, чтобы не травить своей раны, но сестры бы подняли ее на смех, останься она дома от несчастной любви, а кроме того, старая Немира обещалась сварить свою перловую похлебку, настолько вкусную, что с нею можно было ум отъесть. И если от сестер Дайле еще рассчитывала отмахаться, то пропустить похлебку было бы делом самым дурным. Кузнец Хадош и дядя Надор надрались еще до начала обряда и теперь во все горло орали похабную песенку «сволоку тебя за ноги на обочину в кусты». Шествие приближалось к дому Сиваша, выступавшему сегодня за отца невесты. Именно ему надлежало вложить ее ладонь в руку жениха, тем самым скрепив и благословив их союз. Перед этим следовали положенные вопросы о том, согласны ли молодые и нет ли возражений у кого из присутствующих. И вот, когда Сиваш произнес: «Кто имеет что сказать против этого брака, пусть говорит сейчас или молчит вовек», вперед вышел дед с деревянной кошечкой в руках. Дайле похолодела. Если дед сейчас вздумает сказать, что гость ошибся в выборе и лучше пусть сватает его внучку, с таким сватом никаких завистников не надо – честь Дайле будет погублена окончательно. Но дед произнес: – Я не то чтобы возразить хочу, скорей кое-что напомнить невесте. Толпа замерла. Дариуш уставился на деда с недоумением, и лишь Карита, даром, что обращались к ней, имела вид самый безмятежный. – Давно это было, лет десять назад, – принялся вспоминать дед. – Как сейчас помню, ехал с ярмарки через наши леса, отошел с дороги отлить. А день такой солнечный был, красивый, сказка, а не день. Смотрю – локтях в ста от дороги девка к березе привязана, да некрепко вроде, за ногу. Спросил я, что она в этой чаще делает, кто привязал ее, может, помощь ей надобна. А она и говорит: село тут есть, змей его разорять повадился, так мы с женихом решили змея поймать. Я, говорит, приманкой для него буду, а змей только увидит меня, станет снижаться, как жених мой, Дариуш, выскочит и копьем его поразит. Где же твой жених, спрашиваю, не видать вокруг никого. Так за тем кусточком у озера, говорит девка, прячется он, чтоб чудищу раньше срока на глаза не попасться. Я и пошел своей дорогой. Дотемна уж не успевал, облюбовал себе полянку и решил, что тоже змея подожду, авось угляжу издалека, хоть полюбуюсь на тварь крылатую. А и только мы с кобылкой устроились на ночлег, как налетели тучи, поднялся страшный вихрь – век такого не видал, ну да сами помните, какая разруха от него была. Деревья как щепки валились, а я думал все, как хорошо, что я тут, на полянке, а был бы среди деревьев, мигом зашибло бы. И вспомнил я девицу у березы и думаю: все еще ждет она змея или сбежала, поди. И тревожно мне стало. Пока гроза громыхала, я в лес не совался, а как стихло все, пошел на то место – и нашел ее. Дерево то рухнуло, к которому ее привязали, и придавило девушку. Ну, я ее поднял кое-как и повез в село, думал, очнется – скажет, кто, откуда, как звать, а она как очнулась – ничего не помнит. Что с такой делать? Вот и отдал я ее старой Немире на попечение, у той все одно своих детей нет, хоть какое утешение в старости. Вот и смотри, Карита, стоит ли выходить за того, кто уже один раз не уберег тебя. Кошечку возьмешь? Воцарилась тишина, даже старый Сиваш явно не понимал, что ему делать. Карита бездумно протянула руку за кошечкой. Пьяный Хадош спросил, икнув: – Так чего, расходимся? – Погоди, – отозвался, наконец, Дариуш и шагнул к деду. На миг Дайле показалось, что гость ударит его, и она уже готовилась заголосить, но Дариуш произнес: – Не знаю, право слово, отрубить тебе голову или наградить. С той поры, как мы были молоды и глупы и грезили победой над драконом, разорявшим здешние села – с той поры я искал ее десять лет и преследовал змея везде, где мог, ибо думал, что он унес ее. А найдя здесь беспамятной и безумной, под чужим именем, думал, что змей сотворил с ней такое, что рассудок ее помутился, не выдержав ужаса. А оказывается, это ты забрал ее! И кто знает, что сталось бы с нею, если бы ты не разыскал ее в лесу, ибо я долго плутал в буреломе, не найдя того дерева, и лишь на третий день увидал обрывок ее веревки. Кто скажет, была бы она мертва, не подоспей ты вовремя, или жива и счастлива! Лишь небесам то ведомо. Я знаю только, что поиск мой завершился, и завтра я увезу жену мою с собой и больше ноги нашей не будет в этих проклятых местах с их чащобами и чудовищами. – Так она же не помнит, кто ты, – снова икнул Хадош. – Довольно того, что я помню, кто она. Так слушай меня, почтенный Сиваш, – обернулся он к нареченному тестю, – я согласен взять в жены эту женщину и быть с ней в горе и в радости, в болезни и в здравии, до самой смерти и далее, где смерти уже не будет. – А ты, Карита, согласна? – вопросил Сиваш. – Да, – беспечно отозвалась Карита. Вряд ли она понимала, на что соглашается, просто привыкла говорить «да», чтобы не спорить лишний раз с людьми, которые всегда все знали лучше нее. Дайле почувствовала, как по щекам текут слезы – не от обиды, но от горечи и величия явившихся ей событий. Теперь она с небывалой ясностью видела, как жалки были ее попытки привлечь гостя, что десять лет разыскивал пропавшую возлюбленную и нашел ее неизлечимо больной, неспособной даже вспомнить его. Как глупы и смешны теперь казались ее потуги пред этой бессмертной любовью. Так слезами вымывались из ее души негодование и обида, зависть и неправедный гнев. И когда слез не стало более, сердце ее очистилось и Дайле осталась почти спокойна. Почти. Что-то все-таки тревожило ее, какой-то незаданный вопрос, неразгаданная тайна. Что-то в рассказе деда зацепило ее внимание и ушло от него, потопленное сознанием чужой беды. Дайле бездумно ковыряла ложкой угощение, пока сидящие за длинными столами по очереди произносили здравицы, желая молодым долгой счастливой жизни и многочисленного потомства. Вот очередь дошла до дяди Надора и, встав пошатываясь, он высоко поднял чашу и произнес заплетающимся языком: – Ну, это, короче… ты смотри… как мужик чтобы... На сем дар красноречия оставил его, и Надор опустился на скамью, необыкновенно довольный произнесенным. И вопрос, до того тревоживший душу Дайле, вдруг сложился у нее в голове. Неловко было задавать его при всем народе, но случая поговорить с Дариушем ей потом могло и не представиться, поэтому, когда дядя закончил свою краткую речь, она помахала рукой, попросив робко: – Можно я скажу? От девицы, да еще обиженной отказом, явно не ждали поздравлений, однако все притихли, ожидая, что Дайле скажет молодым. Она поднялась, прокашлялась и спросила как бы невзначай: – Пускай небеса будут милостивы к вам обоим и пускай мои слова будут последним напоминанием о бедах, что вы пережили, но скажи, дорогой гость, почему вы решили приманить змея девицей? Зачем ему девушка? Что ему с ней делать? Разве не лучше было привязать, не знаю, корову? К счастью, Дариуша не разгневал ее вопрос. Он улыбнулся невесело и пожал плечами: – Коров селяне дать отказались, пришлось нам двоим справляться. А что змеи с девицами делают – так известно что, в жены их берут, сколько таких случаев было в старые времена! Потом от них родятся богатыри, колдуны и оборотни. – Теперь понятно, – протянула Дайле, стараясь не выдать того смятения, что поселилось у нее в душе после этих слов. Она села, уставившись в стол, затем поднялся Арво Большеносый с очередным пьяным поздравлением, и о ней снова все забыли. Подарков на свадьбе было не то чтобы много – большую часть деревенские уже поднесли герою в благодарность за науку. Дед, как обычно, влез со своими кошечками и под шумок раздал их еще двум-трем десяткам гостей, кто был пьянее прочих. Дайле погрузилась в глубокую задумчивость и едва замечала, что происходит вокруг. Лишь чудесная перловая похлебка, которой она намеревалась воздать должное, на миг вернула ее в действительность. Матушка по-своему истолковала ее мечтательный вид. – Не печалься, тебя следующую замуж отдадим, – ободрила она. – А зачем ее замуж? – пьяно хохотнула Аданка. – У ней змей есть. Вот занятно, у змея уд срамной велик ли? – Думаю, несколько больше, чем у собаки, – отвечал дед. Он сказал это в пустоту, ни к кому как будто не обращаясь, но Аданка побелела, словно весь хмель разом ее покинул. До конца празднества она больше никого не задирала. Когда молодых с песнями и прибаутками проводили в дом Сиваша, где им надлежало провести брачную ночь, а затем покинуть село, гости принялись расходиться. Было за полночь, тьма на улице стояла непроглядная, малые дети засыпали на руках у взрослых, а кто-то так и остался почивать на столах лицом в похлебке, слишком пьяный, чтобы найти дорогу домой. Дайле спать не хотелось. Она ворочалась до светла, едва проваливаясь в дрему, затем лишь, чтобы увидеть, как расправляются над ней широкие золотые крылья и голос, похожий на клокотание котла, все твердит: девица милая, лебедь белая, сам буду тебе женихом… В конце концов, не дожидаясь петухов, Дайле вскочила с постели, завязала в узелок все, что было у нее ценного, разбудила маленького Янека и зашептала ему на ухо: – Слушай, братец, как проснутся родители, а меня нет, станут спрашивать, где Дайле, скажи так: сестрица Дайле просила передать, что улетела со змеем за море. – За море, – сонно повторил мальчик и повернулся на другой бок. Надежда на него была слабой, но не будить же матушку или сестриц – те точно шум поднимут и Дайле дома запрут. Она выбежала из дому в серую предрассветную хмарь, надеясь, что никто из соседей ее не увидит. Все село должно было сейчас отсыпаться после гуляния. Когда пропели первые петухи, Дайле была уже в лесу. Змей ждал ее у тихой заводи и, похоже, спал. Раны его зажили, броня сияла прежним блеском, и Дайле увидала вдруг, словно впервые, как красиво это диковинное создание. Она подошла к нему, опустив узелок на землю, и присела у его головы. Склонившись так, будто хотела поцеловать, прошептала едва слышно: – Просыпайся, просыпайся, Золотая Тень, блеск немеркнущий, жар негаснущий. Это я, лебедь твоя Дайле, вот я здесь и больше тебя не покину. Приподнялось, блеснув в рассветном солнце, веко, и золотой глаз немигающе уставился на нее. Дайле распустила косу и стащила через голову рубашку, оставшись обнаженной. – Теперь я не боюсь улететь с тобой, ибо знаю, что мы можем сочетаться браком, как муж и жена, и иметь детей. – Откуда ты это знаешь? – удивился змей. – От опытных людей, – уклончиво ответила она. – Так что прежде чем мы улетим, давай сочетаемся, сил моих больше нет, все вокруг выходят замуж, я одна в девках сижу. Так что поднимись и покажи мне, как это у змеев крылатых бывает. И прежде, чем он успел опомниться, она отважно полезла к нему под брюхо. Тут только понял он, похоже, чего ей хочется, и поднялся с земли, и длинный хвост, обвив ее ногу, подтянул Дайле ниже, между когтистых лап, под бледно-желтое брюхо, и золотые крылья простерлись над ней, закрыв всякий свет, и голос, похожий на клокотание котла, полился ей в уши: – Девица милая, лебедь белая, как бы не погибнуть тебе от такой свадьбы… Все это было как в ее страшном сне – или, может быть, в прекрасном? Собрав невеликое мужество, что еще оставалось в ней, Дайле широко раскинула бедра и заявила: – С чего мне погибнуть, матушка всегда говорила, что я уродилась крепкая и крутобедрая и буду богатырей рожать. И все же, почуяв между ног прикосновение чужеродной плоти, она закрыла глаза и перестала дышать, скованная тем страхом, что предваряет свадьбу всякой девицы. … Над тихой заводью все ярче разгоралось утро. Вода превратилась в расплавленное золото, а берег под переплетением ветвей покрыт был причудливыми тенями. Тени ползали по хребту и крыльям отдыхавшего на песке чудища, делая узор на его шкуре еще более затейливым. Чудище не шевелилось, и можно было подумать, что в этот ранний час оно наслаждается одиночеством и покоем, отдыхая после утренней охоты. Но вот что-то завозилось под его правым крылом, и на свет высунулась пара белых девичьих ног, затем показался крутой зад, спина и растрепанная голова, сверкнувшая золотом под стать змеевой чешуе. – Как же у меня все болит, – пожаловалась Дайле. – В следующий раз давай по-другому попробуем, а то я костей не соберу. Знать бы только, это у всех так в первый раз и девки просто не признаются?.. Змей лениво приоткрыл золотой глаз и хвостом подтащил Дайле себе под бок. – Отдыхай, моя Дайле, вовсе необязательно улетать сегодня. – Нет, надо, – возразила она. – Как я дома теперь появлюсь? Отец ясно сказал: узнаю, что больше не девица – шкуру спущу с обоих. – Так и сказал? – без всякого испуга полюбопытствовал змей. – Ну, почти. – Тогда оставайся тут, а я наловлю тебе рыбы. – Хорошо, давай подкрепимся и полети… ах, чтоб тебя! – завизжала вдруг Дайле и бросилась змею под крыло. На песке перед ней лежала деревянная кошечка, а у самой воды сидел, вырезая новую, дед. – Дед! – взвизгнула Дайле. – Ты что тут делаешь? – Ну, как же, – безмятежно, словно лежа на своей печи, отвечал тот. – Должен же я буду запомнить все это и рассказать, если ты вздумаешь обвинить кого-то неправедно. … Когда он замолчал, лицо Гойшери пылало от стыда и возмущения. – Царевна, значит? – прошипела она, не поднимая глаз. – Семь лет служил, значит? Да есть ли хоть что-то, в чем она не солгала! – Если так посмотреть, то, пожалуй, есть, – задумчиво протянул дед. – Вот гробницу возьми – отец твой и вправду ее страж. Они с твоей матерью как прибыли в эту страну, так он взялся за старое и принялся скот таскать. И вот неподалеку отсюда подстерегли его пастухи, как бы не Равшановы родичи, насилу от них удрал, искал все, где спрятаться, и нашел эту гору. Перелетел через нее, упал внутрь, а тут – целый город внутри и сокровища несметные лежат. Подождал в горе несколько дней, затем вернулся к твоей матушке и все ей тут показал. Так стала она великой госпожой, и пришли ей служить Зира и все, кого ты знаешь. – То есть они еще и чужую сокровищницу разграбили, – уныло заключила Гойшери. – Сдается мне, ничего б они здесь не тронули и даже внутрь попасть не смогли, не будь на то воли местного мертвеца, как его там, царя-чародея. Похоже, он вовсе не против, чтобы его могилу охраняли крылатые змеи, а в месте его последнего упокоения цвели сады и звучали голоса. Я бы на его месте точно не возражал. – Но почему она не рассказала мне все раньше? Почему ты ничего не рассказывал? – А чем плох ее рассказ? Прошли бы века, в роду вашем появились бы всякие князья да цари, и никто бы уже не вспомнил смелую девочку Дайле и змея-скотокрада, а помнили бы прекрасную заморскую царевну и стража царской усыпальницы. Так ободрись, сердце мое Гойшери, и подумай вот о чем, – и он подмигнул ей: – Храброго пастуха Равшана лет через двести ведь тоже никто не вспомнит.