Ночной визит

      Дождь не утихал — он гремел по крыше кареты тяжёлым барабанным боем, будто напоминая о своей власти над этим вечером. Когда экипаж наконец остановился у подъездной дорожки, Агата нерешительно приподняла подол платья и вышла наружу. Под каблуками предательски скрипел и хлюпал мокрый гравий. Холодный воздух, пропитанный запахом сырости и мокрой земли, окутал её, пробирая до костей.       Лошади, запряжённые в карету, нервно переминались с ноги на ногу, фыркали, мотали головами, сбивая капли дождя с грив. В их движениях чувствовалось раздражение — животные явно разделяли неприязнь хозяйки к этой промозглой погоде. Агата провела ладонью по подолу, который уже успел напитаться влагой и стал тяжелым, прилипал к ногам, мешал идти. Чересчур нарядное платье, уместное в гостиной или на приёме, здесь казалось почти нелепым — оно поглощало воду, шелестело мокрой тканью, и каждый шаг оборачивался борьбой с собственным нарядом.       Перед глазами постепенно возникал дом Андерсонов. Сначала — темная громада, силуэт, выныривающий из густого мрака, потом — очертания стен, крыши, высоких окон, отливающих золотом сквозь дождевую завесу. В этом свете было что-то тревожное: словно окна наблюдали за ней, как глаза живого существа, и молчаливо оценивали её решимость переступить порог. Дом возвышался над тропинкой, мрачный, отстранённый, будто веками привыкший хранить свои тайны.       Шаги Агаты становились всё более отчётливыми, когда она поднималась по каменным ступеням к массивной двери. Сердце билось чаще, хотя сама она не могла бы объяснить, отчего именно — от холода, от странного гнета тишины вокруг или от собственных мыслей о том, насколько неуместен её поздний визит.       Она на миг остановилась перед дверью, прислушиваясь к шуму дождя, но ждать, пока её заметят и впустят, не стала. Решительно, почти вызывающе, Агата толкнула дубовое полотно, и оно нехотя поддалось. Внутрь ворвался порыв влажного воздуха, словно последний протест стихии против её поступка.       В лицо тут же ударило тепло. Сухой воздух холла показался неожиданно плотным после сырости улицы. Дом встретил её тишиной — не просто отсутствием звуков, а чем-то большим. Тишина была вязкой, ощутимой, словно сама ткань пространства напиталась одиночеством. Казалось, стены держали в памяти каждый звук, каждое движение, и теперь, лишённые их, угрюмо молчали, нагнетая обстановку в и без того неприятный вечер.       Агата осталась стоять в холле, ещё не делая ни шага дальше. Сердце всё так же колотилось, дыхание сбивалось. Её собственный вид вызывал лёгкий укол совести: волосы растрепались под дождём, платье внизу потемнело и выглядело куда менее изысканным, чем ещё пару часов назад. Всё это никак не вязалось с образом леди из высшего общества, какой она привыкла быть. А её визит — внезапный, неуместный по времени — казался почти дерзким вызовом правилам и привычкам, которыми жило это общество.       — Мистер Андерсон?.. — её голос разнёсся по дому, отразился эхом в коридорах, обнажая их пустоту. Звук был слишком резким для этого пространства, и потому тишина, последовавшая за ним, показалась ещё более гнетущей.       Ответом ей стал лишь тихий треск поленьев, догоравших в камине гостиной. Тёплый, едва слышный хруст дерева сливался с редкими всполохами огня и только сильнее подчёркивал отсутствие чьего-либо голоса.       Агата медленно сняла промокшие перчатки, нервно перебирав пальцами влажную кожу. От этого движения ладони заныли, словно они сами помнили холод дождя, ещё недавно впившийся в кости. Она пришла сюда с целью, не к Эзре, конечно, а к его отцу. Старший Андерсон должен был услышать её предупреждение, и в мыслях у Агаты не было другого выхода. Но как назло, хозяин дома отсутствовал, а тишина подсказывала, что искать его — занятие бесполезное.       Единственное разумное решение — отправиться в его кабинет. Если Андерсон и появится, то именно там. Агата решила сократить путь им обоим: миновать ненужные формальности и дождаться хозяина у его рабочего стола.       Дверь оказалась чуть приоткрыта.       Она колебалась всего мгновение, прежде чем толкнуть створку плечом. Полотно скрипнуло, пропуская её внутрь, и Агата замерла.       Она не ожидала увидеть его.       Эзра стоял у окна, в полумраке кабинета, где свет камина с трудом разгонял густые тени. В руках он держал шот гласс. В прозрачном стекле играла тёмно-рубиновая жидкость — на самом дне, как капля густой смолы. Он вертел стакан в пальцах медленно и небрежно, словно был искусным сомелье, уловившим в виски не только терпкость, но и какой-то тайный вкус, доступный одному ему.       Казалось, он не сразу заметил незваную гостью: не обернулся, не пошевелился, лишь голосом дал понять, что знает о её присутствии.       — Вы всегда так грубы, леди Харрингтон? — произнёс он ровно, почти холодно. Но за этой ровностью слышалось другое — лёгкая вязкость, тягучая слабость, с которой борется язык, напитанный парами пьянящего напитка. — Или только когда врываетесь без приглашения?       Он медленно обернулся.       И тогда Агата увидела его лицо: блеск в глазах — ярче, чем обычно, будто подогретый виски. Неловкий жест, когда он ставил стакан на край стола. Едва заметное покачивание корпуса, которое он поспешно скрыл, выпрямившись и приняв привычно безупречную осанку. Но красное, предательски разгоревшееся лицо выдало его состояние куда яснее, чем любые слова.       — Ваш отец… — начала Агата, но её слова тут же были перехвачены.       — Отсутствует, — резко перебил Эзра и сделал шаг вперёд. Потом второй. Его голос, хоть и звучал ровно, отдавал сталью, смешанной с хмельной мягкостью. — Как, впрочем, и ваше благоразумие.       Она осталась на месте, не позволив себе ни шагу назад. Внутри всё похолодело, но взгляд её оставался твёрдым.       — На него готовится покушение, — произнесла она негромко, но отчётливо, словно каждое слово резало воздух.       Эзра замер. На миг в его глазах вспыхнуло что-то живое — искра тревоги, которую он не успел спрятать. Но выражение почти сразу потухло, уступив место привычной маске насмешливого безразличия. С отцом его не связывала близость, и потому Агата не могла понять: то ли он действительно встревожился, то ли это лишь миг слабости, который он тут же погасил.       — И вы пришли его спасать? — он усмехнулся, но усмешка получилась горькой, будто от резкого привкуса вина на языке. — Какая трогательная забота о человеке, который… Он осёкся. Слова повисли в воздухе, не найдя выхода.       Его тело качнулось вперёд — неуверенно, почти не по-джентльменски. Но тут же он поймал равновесие, опершись ладонью о край стола. Стойка получилась слишком ровной, слишком «выученной», словно он хотел скрыть под ней хмельную шаткость. Его взгляд скользнул по фигуре Агаты — быстрый, но цепкий. Она уловила в нём мгновенную, почти недозволенную оценку. Для него, даже в таком состоянии, она оставалась безупречной — влажные локоны, тяжёлый шёлк платья, едва уловимый запах дождя и духов.       — Вы пьяны, — прошептала она, и голос её дрогнул, хоть слова звучали обвинением. Эзра улыбнулся уголком губ и тихо, почти неслышно ответил:       — А вы — красивы. Что куда опаснее.       Фраза повисла между ними, как тонкая нить. Она не была уверена, не выдумала ли её.       Он пах крепким виски, терпким и жгучим, и ещё чем-то иным — запахом камина, сырых дров, впитавшихся в ткань одежды, и сырого осеннего ветра, въевшегося в кожу. Его рука поднялась — неуверенно, словно сквозь густую воду, — и потянулась к её предплечью. Но на полпути остановилась, сжала лишь пустоту. Виски делало движения резковатыми, чуть размашистыми, но в них сохранялась странная точность: когда он не удержался и слегка пошатнулся, его губы едва не коснулись её виска. Тепло его дыхания прошлось по коже, и Агата на миг задержала дыхание, не решаясь двинуться.       Возможно, такую вольность ему позволял не только алкоголь, но и сама обстановка: его территория, его дом, стены, впитавшие все тайные привычки хозяина. И потому он позволил себе ещё больше. Качнулся ближе — слишком близко для приличия — и, на миг потеряв равновесие, снова опёрся о стол. На губах его появилась улыбка — широкая, по-детски свободная, неуклюже счастливая. Такая несдержанная, живая, что никак не вязалась с привычным образом холодного, собранного Эзры Андерсона.       — Вы... — Агата попыталась отойти на шаг, всё ещё смятённая его движениями. Мысли путались: то ли она хотела отстраниться, опасаясь, что он потеряет равновесие и повалит её вместе с собой, то ли, напротив, приблизиться и дать ему опору. Близость его тела рождала в ней странное смешение тревоги и притяжения, окрашивая ощущения новыми, пугающе-соблазнительными красками.       — Я что? — голос Эзры прозвучал неожиданно ясным, резонирующим в тишине. В этом вопросе не было ни намёка на хмель — только сталь и напряжение.       — Не в себе, — выдохнула она, будто озвучивала приговор. Он рассмеялся. Смех вышел хрипловатым, но тёплым, живым, и от этого звука по её спине пробежали мурашки.       — Напротив, леди Харрингтон. Впервые за долгое время я совершенно точно в себе. — Его свободная рука приподнялась, замерла в сантиметре от её щеки. Пальцы дрожали, как будто сопротивлялись чему-то, и спустя мгновение рука бессильно опустилась, нашла опору на столешнице.       — Ты знаешь, что после полуночи даже у джентльменов кончаются аргументы? — в этот момент он вновь качнулся вперёд. На этот раз всерьёз — не удержался. Агата инстинктивно шагнула навстречу, готовая поймать его, но остановилась в дыхании от него, не решившись коснуться.       Она промолчала.       Будто почувствовав её колебание, Эзра сделал неровный шаг, затем другой. И остановился лишь тогда, когда пространство между ними исчезло. Их тела соприкоснулись почти вплотную, так близко, что каждый её вдох смешивался с его. Он прикрыл глаза, ресницы дрогнули, и горячее дыхание, густо пропитанное виски, коснулось её щеки.       — Смотришь так, будто я умираю, — сказал он, сбросив маску формальностей.       — Потому что ты выглядишь так, будто умираешь, — её голос предательски сорвался на последнем слове. Паника, внезапная и необъяснимая, зажглась внутри неё. Эзра, будто издеваясь над её напряжением, намеренно не прикасался: лишь поднял руку и провёл по воздуху так близко к её щеке, что от воображаемого прикосновения стало щекотно. Агата крепко стиснула челюсть, подавив громкий вздох. По коже пробежала дрожь.       — Если я умираю... может... ты захочешь спасти меня? — шёпот касался виска, как прикосновение.       Он вдохнул её запах, а она — его. Виски, камин, влажная осень за стенами дома — всё это смешалось в его дыхании, оплетающем её, как туман.       — Такая светлая, что глазам больно, — пробормотал Эзра, словно не для неё, а для себя.       Агата стояла неподвижно. Она не знала, чего хочет сильнее: чтобы он отстранился, оставив её в безопасности, или чтобы позволил себе то прикосновение, от которого она потеряла бы опору в мире.       — Каждый раз мне хочется просто схватить тебя и сжимать, пока не запросишь пощады... — он говорил всё тем же бархатным голосом, таким знакомым, хищным, даже сквозь туман виски. — Увидеть, как твой взгляд... темнеет. От гнева, страха или возбуждения — чего угодно, только бы не был таким невинным.       Его шаткая походка, покрасневшие щёки и чуть замедленные движения выдавали алкоголь, но манера речи оставалась прежней. В каждом слове он оставался самим собой: холодным, чарующим, опасным.       Сердце Агаты билось в висках, кровь шумела в ушах, заглушая его голос, превращая каждое слово в пульсирующий шёпот внутри неё.       — Потому что рядом с такой... мне стоять... запрещено Библией, крольчонок, — когда он произнёс последнее слово, голос его стал тише, мягче, и новая волна мурашек пробежала по плечам Агаты. От этого почти ласкового прозвища её взгляд помутнел — наивный, заворожённый, словно она слышала это слово впервые и оно пронзило её куда глубже, чем могла признаться себе.       Он чуть подался назад, позволяя их взглядам встретиться. Его глаза были полны удивительной печали — тёмной, обжигающей, в которой сквозила горькая, насмешливая боль. Взгляд Агаты был совсем иным: удивлённый, настороженный, почти испуганный. Эта разница между ними была почти осязаема, как тонкая нить, связывающая и одновременно разделяющая.       — Я хочу испачкать тебя, чтобы ты могла быть моей… — в его словах слышалась внутренняя борьба, непостижимая никому, кроме него самого. И всё же этот шёпот отзывался в груди Агаты странным, болезненно-сладким чувством, будто что-то в ней самой жаждало услышать именно такие слова.       — Тебе нужно проспаться, Эзра, — произнесла она, пытаясь вернуть здравый смысл в их разговор. Но глубоко внутри что-то предательски отзывалось на его уязвимость, на его обнажённую правду, которую он редко позволял себе показывать.       — Если бы это помогало, я бы спал столетиями, — ответил он, и в его голосе прозвучало непривычное признание: сейчас он хотел быть только собой. Без маски, без холодного блеска, каким привыкли его видеть.       Его голова наклонилась ниже, и теперь между их лбами оставалось лишь крохотное расстояние — тонкая полоска воздуха, насыщенного теплом их тел. Она становилась последним барьером между ними. Дыхание Эзры было сбивчивым, резким, касалось её кожи короткими толчками. И всё же он ни на миг не позволил себе пересечь эту грань: ни рукой, ни даже краем одежды.       Агата нахмурилась — её вдруг осенила странная мысль, загадка, которую она не могла не озвучить:       — Почему ты не прикасаешься ко мне? — в её голосе звучал вызов, смешанный с растущим разочарованием. Оскорбило ли её это воздержание? Возможно. После долгой, вязкой паузы он хмыкнул:       — Потому что я пьян и не доверяю себе.       Грусть снова вспыхнула в его глазах и так же быстро погасла, будто он не позволил ей задержаться.       — Знаешь, что я думаю? Что ты трус и врунишка, — её слова разорвали образовавшуюся на некоторое время тишину, и игра в «кошки-мышки» набрала новый оборот.       Его глаза встретились с её, и там мелькнуло сразу всё: насмешка, вызов, скрытая нежность. Они блестели, как капли виски в стакане, золотистые и тёмные одновременно.       — Не худшее обвинение в моей жизни, — с ленивым равнодушием бросил он, словно её укол едва коснулся его.       — Я думаю, ты вовсе не хочешь... как ты выразился... увидеть, как мой взгляд темнеет?.. — её голос звучал твёрже, чем ей самой казалось. Она словно пыталась прорваться сквозь его слова, докопаться до того, что скрывалось за ними. Лицо Эзры в тот миг застыло. Оно потеряло всякое выражение, превратилось в безупречную маску, холодную и неподвижную.       — Я думаю, ты хочешь прямо противоположного. Чтобы кто-то показал тебе, что свет существует. Что он возможен. Даже для тебя... — Её слова прозвучали, словно прозрение, рождённое интуицией. И впервые Агата почувствовала, что поняла его. Поняла глубже, чем он сам хотел бы признать. И от этого Эзра показался ей ещё более опасным, ещё более притягательным.       Выражение его лица не изменилось, только воздух между ними задрожал от тихого, почти осязаемого напряжения. Эзра чуть склонил голову, словно намереваясь коснуться её губ, и его дыхание ласково скользнуло по краю её нижней губы.       — Доброй ночи, крольчонок, — прошептал он так близко, что слова превратились в тепло на её коже. — Я передам твоё сообщение отцу.       И, словно вырывая себя из этой опасной близости, развернулся, не позволяя ни себе, ни ей сделать шаг дальше. Его шаги были неторопливы, уверены, но в них чувствовалась какая-то нарочитая тяжесть, будто он заставлял себя двигаться. Агата смотрела ему вслед, чувствуя, как в горле встаёт комок, который невозможно проглотить.       У самой двери он задержался — на секунду, не дольше. То ли выравнивал равновесие, наконец находя опору, то ли… оставлял ей шанс остановить его. И в эту короткую паузу Агата бросилась к нему, словно сама себя не узнав. На полном ходу врезалась в его спину, обхватив его грудь руками.       Эзра охнул от неожиданности, пошатнулся и схватился за дверную раму, удержав равновесие. Головы не повернул — только тихо хмыкнул, склоняя её к себе ближе.       Её щека прижалась к его спине. Сквозь тонкую ткань рубашки она ощутила, как бешено колотится его сердце, будто в груди зверь, вырвавшийся на свободу.       — Я могу считать это нападением, ласковый крольчонок? — в его голосе звучала насмешка, но душа его в этот миг ликовала.       — Чем хочешь, тем и считай, — выдохнула она, сама поражаясь своей смелости. — Мне… просто кажется, что тебе сейчас не полезно оставаться одному.       Какая нелепая причина. Какая опасная забота. Она словно пыталась пригладить и приручить дикого тигра, не понимая, что одно неосторожное движение — и он её уничтожит. Но тигр знал: в этих руках заключалась власть, которой он не хотел лишаться.       Глупый крольчонок.       — Ты дрожишь, — прошептала Агата, и сама не поняла, зачем сказала это вслух.       Его пальцы нашли её запястье, мягко сжали — не чтобы удержать, а чтобы проверить: действительно ли она здесь, живая, реальная.       — От холода, — солгал он грубо и неправдоподобно. Когда он обернулся, губы его дрогнули в неумелой попытке улыбки.       В кабинете стоял душный жар камина, а его ладони были горячими, как угли. Агата не отстранилась. Не могла. Не хотела. Что-то в его глазах — изумрудно-зеленых, но сейчас глубоких, как ночь, слишком тёмных для слабо освещённой комнаты — держало её на месте, пленяло сильнее любых объятий.       — Ты никогда не говоришь правду, да?       — Никогда, — согласился он почти нежно, словно это было признанием, а не вызовом.       Его большой палец медленно прошёл по её ладони, едва касаясь кожи, рисуя неведомые узоры. Ей следовало бы отпрянуть, испугаться, разрушить эту опасную близость…       Но вместо этого её пальцы крепче сжали его руку.              Эзра замер, словно в нём что-то оборвалось.       – Агата… – её имя слетело с его губ медленно, тяжело, как предупреждение.       Он не тянул её к себе, не отталкивал. Просто стоял — мрачный силуэт, чьё дыхание касалось её кожи, оставляя ей одну-единственную свободу: решить самой. Позволит ли она этому случиться. Позволит ли ему быть ближе.       – Я не… – начала она, и слова запутались, потерялись в обжигающем вихре его близости.       – «Не» что? – его голос стал тише, опаснее, будто шёл из самых глубин груди. Эзра не поворачивался, втянул шумно воздух, заставив кольцо объятий Агаты стянуться на его груди. – Не уверена? Не хочешь? Или…       Его шёпот, горячий и хриплый:       – …или боишься, что если начнёшь — уже не остановишься?       Она зажмурилась. И это стало ошибкой.       С закрытыми глазами она перестала видеть мир, перестала слышать дождь за окнами — остался только он. Запах виски, перемешанный с запахом кожи и огня в камине. Тепло его тела, медленная дрожь в руках, которую он тщетно пытался скрыть. Он был живой, настоящий. Без своих масок, без дежурных улыбок, без холодной отчуждённости. Такой хрупкий — и именно этим опасный.       – Я не боюсь тебя, – её голос дрогнул, но всё же прозвучал.       Эзра рассмеялся беззвучно, так, что её щеке передалась лёгкая вибрация его груди.              Смех был не радостный — он был усталым, горьким.       – Значит, ты глупа, крольчонок. Потому что даже я… – он наконец обернулся к ней и его ладонь наконец опустилась на её талию, будто рухнула последняя невидимая преграда, – …даже я боюсь себя, когда ты так близко.       Прикосновение почти невесомое, но оно обожгло сильнее огня. Агата ощутила, как сквозь слои ткани к ней прорывается его жар. И в этом признании — «боюсь себя» — было всё: искренность, слабость, опасность.       – Ты… – едва слышный её шёпот оборвался, и именно в этот миг он отпрянул, как будто её голос отрезвил его сильнее любого рассудка.       Эзра сделал шаг назад. Потом ещё один. Движения медленные, неуверенные, словно собственное тело стало для него клеткой, не слушалось его воли. Он провёл ладонью по лицу, как человек, отгоняющий наваждение, и в ту же секунду его взгляд стал тяжёлым, внутренне измученным.       Агата видела, как жилка дёрнулась у него на шее, как пальцы сжались в кулаки и тут же разжались. Всё в его облике — от наклона головы до напряжённых плеч — кричало о борьбе. Между тем, что он безумно хотел, и тем, что отчаянно считал правильным.       – Почему ты отступаешь? – её шёпот разрезал тишину, прозвучав громче любого крика. Он прозвучал почти как обвинение. Как вызов.       Эзра застыл. В его глазах промелькнула боль, обнажённая и честная, будто он сам оказался пойман на преступлении.       – Потому что если я не отступлю сейчас… – его взгляд скользнул к её губам и с силой оторвался, словно это было пыткой, – …то потом уже не смогу.       Освещение из коридора за спиной Эзры тянуло вглубь кабинета длинную, искажённую тень его фигуры. Рядом с ней вытянулась вторая — Агаты: стройная, изящная, как отражение, которое не смеет отделиться от своего источника.       Она видела, как на его лице что-то изменилось: челюсть напряглась, желваки обозначились под кожей, веки дрогнули — едва заметный миг слабости, который он, казалось, ненавидел в себе больше всего.       И тогда Агата сделала шаг вперёд.       Один.       Потом ещё один.       Эзра не отступил. Лишь смотрел на неё — взглядом, от которого перехватывало дыхание. Там был и голод, и восхищение. Смертельная смесь.       – А если… – её пальцы дрогнули, когда она протянула руку, – если я не хочу, чтобы ты отступал?       Он задохнулся. По-настоящему. Его грудь резко поднялась, будто он вынырнул из глубины, а глаза потемнели до цвета чернил.       – Ты не понимаешь, во что играешь, крольчонок, – шёпот был низким и хриплым, но уже не властным — он звучал как признание. Он тянулся к ней, как хищник, которому слишком долго не давали пищи.       – А ты понимаешь? – её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Ладонь легла ему на грудь, и бешеный ритм сердца под её пальцами выдал больше, чем любые слова.       Ответ сорвался с его губ не словами, а неоднозначным мычанием, или сдавленным стоном — таким чужим для Эзры, что Агата ощутила, как всё внутри неё вспыхивает.       Её пальцы заскользили по ткани рубашки, цепляясь за складки, будто ища опору. Нашли его ладонь — и осторожно потянули за собой, увлекая вглубь кабинета.       Эзра подчинился. Его шаги были неуверенными, но не от алкоголя — от слишком острой борьбы внутри.       Она не может этого хотеть.       Она не понимает.       Она…       Его спина коснулась кресла, и он рухнул в него почти с облегчением. Агата остановилась, внезапно осознав масштаб своей дерзости: его колени были так близко, что подол её платья едва не касался их.       – Ты… – его голос охрип, – ты уверена?       Не «что ты делаешь?», не «остановись».       «Ты уверена?»       Даже сейчас, со спиртом в крови и желанием, прожигающим все разумные границы, он оставлял ей выбор. Её путь к отступлению.              Агата медленно приподняла подол, опустилась на колени, словно совершая нечто торжественное.       Эзра выдохнул резко, хрипло, как будто одним её движением она вышибла из него весь воздух. Его пальцы впились в подлокотники кресла, дыхание стало частым, неровным, и в этом дыхании слышалось отчаяние.       – Агата… – его голос дрогнул. Было ли это предупреждением? Мольбой? Или молитвой?       – Я хочу, – ответ прозвучал твёрдо, как никогда. Она подняла на него взгляд снизу, и впервые за весь вечер её слова были абсолютно искренни.       Он закрыл глаза, будто её признание ранило сильнее любого удара.       – Скажи словами. Чётко. – его пальцы коснулись её щеки, будто он удерживал себя в реальности через неё.       – Я хочу тебя, – она коснулась губами его ладони. – Хочу попробовать.       Его голова запрокинулась назад, глаза зажмурились. Казалось, слова причиняли ему физическую боль.       – Ещё раз, крольчонок.       – Я хочу попробовать тебя. Хочу, чтобы ты… – её пальцы скользнули к его поясу.       – Боже, – прошептал он, откидываясь на спинку кресла. Лицо было искажено мучением и блаженством одновременно.       Пуговица поддалась.       Он представлял это?       Да.       Тысячу раз да.       В пьяных фантазиях, в трезвых кошмарах, в снах, от которых просыпался с её именем на губах и с чуждой ему виной.       Но реальность… реальность оказалась острее и опаснее. Она обжигала, как огонь, и манила, как бездна.       – Не спеши, – его голос звучал так, будто он сам едва держался. – Я не выдержу, если ты…       Она подняла на него взгляд — снизу вверх, взгляд чистый и в то же время слишком смелый. Он пронзал его, насаживал на раскалённый кол. Он не выдерживал этого взгляда и не смел оттолкнуть её. Повиновался, умолял, горел.       – Ты сам говорил — как я выдержу. Вот я и проверяю, – её пальцы скользнули по внутренней стороне его бедра. Он дернулся, расправил ноги шире, инстинктивно, по-мужски, как делают те, кто привык занимать большое пространство.       Агата едва ли могла обхватить его рукой, не говоря уже о том, как поместить в рот. Эзра резко вдохнул, когда её губы коснулись его, скользнули ниже — неуверенно, слишком сухими от сбивчивого дыхания.       — Подожди, — его ладонь легко коснулась её виска, не толкая, лишь останавливая. Голос хриплый, рваный. — Ты ведь никогда…       Она взглянула снизу — вызов и дерзость в её глазах сказали больше любых слов.       Эзра зажмурился, когда её пальцы сомкнулись вокруг него — слишком резко, без ритма.       — Чёрт… не так… — он пытался направить её дыханием, не голосом.       Она повторила — мягче, плавнее, распределяя его подступающую влажность по всей длине. Губы коснулись вновь — осторожнее, глубже. Её зубы слегка царапнули, и он резко втянул воздух. Не от боли — от того, что её губы были на нём впервые.       — Крольчонок… — его ладонь сжалась, потом разжалась, будто он боролся с желанием взять под контроль. — Рот… шире… вот так…              Она послушалась и сделала пару рваных толчков, и тут же ощутила, как его пальцы на секунду впились в её волосы, а потом поспешно отпустили, боясь сломать хрупкую свободу её выбора.       Он застонал низко, когда её язык круговыми движениями коснулся самой чувствительной точки.       — Медленнее… не торопись… — выдохнул он, голова запрокинулась к спинке кресла. И вдруг она взяла глубже. Слишком смело, слишком неожиданно.       Она замерла, вдыхающая горячий запах его кожи.       Он замер — потому что не верил, что она действительно это сделала.       Эзра ощутил, как её дыхание сбилось, как тёплые порывистые волны обжигали его. Его пальцы снова легли на её виски — не давя, лишь удерживая равновесие.       — Дыши… через нос… — хрипло подсказал он. — Да… вот так…       Её глаза блеснули в полумраке, а он едва удержался, чтобы не застонать вслух, когда её губы нашли свой ритм.       Отстранившись всего на секунду, Агата поправила выбившуюся прядь за ухо. В этом невинном жесте было что-то обескураживающе обыденное — и сразу после этого она вновь припала к его члену, на этот раз осмелившись опуститься к самому основанию. Неловко, слишком старательно, но с таким рвением, что в её усердии было что-то почти мучительное и в то же время — невыносимо прекрасное.       Эзра дернулся, рука судорожно вцепилась в спинку кресла так, что древесина жалобно скрипнула под пальцами. Его губы приоткрылись, и сквозь зубы сорвалось короткое, сдавленное:       — Хорошая девочка…       Его бедра предательски подались вперед, будто тело больше не подчинялось разуму.       Агата замедлилась, её ладонь все ещё держала его у основания. Она подняла взгляд — снизу вверх, из-под ресниц, и в уголках её губ мелькнула дерзкая улыбка.       — Только сейчас заметил? — тихо выдохнула она, и голос её дрожал, но не от страха, а от напряжения и близости.       Эзра тяжело задышал, и в этот миг весь его самоконтроль, вся выверенная сдержанность, которой он так гордился, разлетелись в пыль.              — Я всегда знал, — прохрипел он, задыхаясь, когда её язык вновь скользнул снизу вверх, обжигая его нервные окончания.       Одна его рука вцепилась в подлокотник, вторая — в её волосы. Но он не тянул, не направлял, а словно искал в них спасения, закрывал ладонью часть лица, лишь бы не видеть того, что грозило его добить окончательно: её губы, её глаза, её решимость.       Агата не остановилась. Её пальцы двигались размеренно, собирая с головки тягучую смазку и проводя ею ниже, скользя по влажной, горячей коже.       — Тогда почему дрожишь… как в первый раз? — её голос прозвучал мягким уколом, вновь прервав его наслаждение.       Эзра запрокинул голову, обнажая напряжённую шею. Дыхание сбилось, грудь ходила рывками.       — Потому что ты… — он шумно втянул воздух, когда её зубы слегка, почти невинно, задели его кожу, — лучше, чем я представлял…       Слова были пустыми, бессмысленными — нужны лишь для того, чтобы сбить её ритм, дать себе отсрочку. Но она не собиралась давать передышки.       Её губы вновь сомкнулись, медленно, осторожно, но с каждым разом увереннее. Он застонал, и этот звук вырвался из самой глубины, низкий, сдавленный, не похожий на привычный холодный голос Эзры.       — Не останавливайся… — хриплый шёпот прозвучал как мольба.       Агата почувствовала, как он пульсирует у её губ, и сжала его сильнее у основания. Его живот дёрнулся в ответ, из груди вырвался новый стон. Она бросила короткий взгляд на его лицо — и впервые увидела его беззащитным, сломленным под её прикосновениями.       Его пальцы впились в её волосы — не жестко, а указывая ритм, сдержанно и осторожно. Он задыхался, каждая мышца его тела была напряжена, словно он сражался с самим собой. — Ты... — слова давались ему с трудом, отрывисто, — ты слишком быстро… учишься.       Агата замедлила ритм, позволяя языку пройтись по самому чувствительному месту ещё раз. И тогда его тело отозвалось мгновенно — он закинул голову, зубы впились в губу, бедра рванулись навстречу, но он тут же откинулся обратно, будто испугавшись собственной реакции.       — Остановись, — выдохнул он внезапно, резко приподнимаясь, словно в последний миг нашёл в себе остатки воли. Голос его дрогнул, но был твёрд, — не так…       Она едва успела отстраниться, когда его рука стремительно сжала у основания достоинство. Одно, два резких движения — и он наконец отпустил напряжение, сдавленно выдохнув её имя.       Тягучие капли разлились по его животу, касаясь краев расстегнутой рубашки, блеснули на напряжённых мышцах. Его тело выгнулось в кресле, а затем обмякло, тяжело оседая на спинку, будто из него вырвали все силы.       – Прости, крольчонок, – голос его звучал хрипло, будто обожжённый собственным дыханием, – я не хотел, чтобы твой первый опыт…       Она перебила его лёгким касанием: кончик её пальца скользнул по его влажной от пота ключице, задержался на коже, словно подчёркивая его слова.       – Зато теперь я знаю, как ты выглядишь, когда теряешь контроль. – Уголки её губ дрогнули, в них мелькнула улыбка, колкая и нежная одновременно. – Почти… красиво.       Эзра замер. Его взгляд, тяжёлый, усталый, но полный странного внутреннего света, приковал её к себе. Дыхание всё ещё рвалось рывками, но в глазах отражалось что-то большее, чем сиюминутное наслаждение. Там было удивление. И благодарность.       – Невероятная, – выдохнул он, смахивая рукавом с живота полупрозрачные следы их близости. Сухо застегнул рубашку, словно хотел скрыть и своё тело, и собственную уязвимость.       Он замолчал, потом, неожиданно для самого себя, добавил:       – В следующий раз, крольчонок… – в голосе ещё дрожали отголоски удовольствия, и он осекся, осознав, что пообещал следующий раз, – я научу тебя, как это делают леди, – за этой фразой у Эзры проступила язвительная насмешка.       Агата склонила голову, пародируя его светские манеры, и с преувеличенной серьёзностью произнесла:       – Обещаю быть прилежной ученицей, мистер Андерсон.       Он фыркнул, но уголок рта предательски дрогнул.       – Врёшь. Ты будешь невыносимой.       – Но вам понравится, – тихо ответила она, надевая перчатки и беря его за руку так естественно, словно это было всегда.       Он засмеялся едва слышно — коротко, сдержанно, но в этом смехе уже не было его привычной маски. Там было что-то новое, настоящее.       – Несомненно.       Он задержал на ней взгляд, потом быстро, но без резкости, повернулся к ней всем телом. Его губы коснулись её лба — слишком долго для лёгкого жеста, слишком сдержанно для признания. Напряжённые и в то же время до невозможности нежные.       – Как бы мне ни хотелось утащить тебя к себе прямо сейчас... – его голос был тихим, глухим, будто он говорил не ей, а самому себе. На миг Эзра прикрыл глаза, словно продолжал тонуть в собственных фантазиях и боролся с искушением. – Но тебе нужно возвращаться. – Он вздохнул, опершись ладонью о косяк, – поэтому я всё-таки пожелаю тебе спокойной ночи.       Слова звучали слишком буднично для того, что горело в его взгляде. Алкоголь всё ещё держал его в полупьяном оцепенении, но усталость прорезала эту дымку, придавая его голосу особую мягкость.       Агата не отпустила сразу. Её пальцы крепко обхватывали его руку, будто держали его самого на краю. Когда он сделал шаг к двери, ей пришлось разжать ладонь — так, как отпускают того, кто висит над пропастью и всё равно падает.       Дверь закрылась, и с мягким стуком в комнате словно изменился воздух: он стал плотнее, тяжелее, насыщеннее её же воспоминаниями.       Через несколько мгновений за ней пришёл молчаливый слуга, склонивший голову в знак приглашения. Агата последовала за ним почти в забытьи.       Снаружи ночь была прохладной и тёмной. На подножке кареты она замерла, задержавшись всего на секунду, и всё же обернулась. Дом стоял перед ней величественной чёрной громадой, с окнами, похожими на бездонные глазницы. Но в одной из них горел свет.       В глубине этого прямоугольника она увидела Эзру. Он стоял неподвижно, с бокалом в руке, и смотрел прямо на неё. Ни малейшей попытки скрыться, ни тени смущения. Только этот прямой, открытый взгляд, в котором было всё: прощание, обещание и притяжение, которое ни он, ни она больше не могли отрицать.       Успокоенная этим молчаливым признанием, Агата опустилась на мягкое сиденье кареты. Дверца захлопнулась, и колёса тронулись в темноту ночных улиц.