Часть 1

Сегодня обитатели Императорского дворца наблюдали новую картину, развернувшуюся прямо в королевском саду. Три пятилетних мальчика — трое будущих министров Октавианской Империи — сейчас, оглушительно крича, будто соревнуясь, кто первым доведет прислугу до истерики (к слову, это было одним из их горячо любимых занятий), обступили злополучный велосипед, со спицами колес которого завораживающими бликами играло июньское солнце. – Гедеон, ну пожалуйста! Хотя бы попробуй! – вопил самый задорный, как на горьком опыте успели выяснить работники дворца, мальчуган. Он громче всех смеялся и чаще всего шалил. Только вот шалости его несли губительные последствия, поэтому ни один взрослый в своем уме не связался бы с Люмьером Уолдином. Ей-богу, как может воспитанный мальчик пяти лет от роду в одиннадцатом часу утра иметь столько увечий? Ярко-зеленые листики, игриво колышущиеся в волосах, протертые коленки брюк, будто ребенок проехался ими по садовым ступенькам, и курносый нос, безбожно испачканный то ли грязью, то ли джемом, заставляли глаза нянечек подрагивать, а губы сжиматься в тонкие линии: мол, с этим все понятно, незачем возиться. Но, к своему несчастью, возились, скрестив руки на груди и сомкнув челюсти до зубного скрежета. – Я еще не простил тебя за божью коровку, – пробурчал мальчик, стоящий напротив и являвший собой полную противоположность друга. Светлые, металлического цвета волосы чуть ниже плеч струились серебристым водопадом, неподвластные ветру и листопаду. Единственного сына Уильяма Хитклифа — Гедеона — нередко путали с девочкой. Выглаженная рубашка с прелестными рюшечками оттеняла бледное фарфоровое личико, выражающее абсолютную безмятежность. Лишь прикушенная губа и руки, сжатые в кулачки до побелевших костяшек, выдавали обиду. – Если не хочет, зачем заставлять? – вмешался третий мальчишка, очевидно принимая сторону Хитклифа-младшего. Оскар Вотермил. Сын Кирана Вотермила, будущий министр торговли, а сейчас — лучший, по собственному мнению, друг Гедеона Хитклифа и, к своему несчастью, заклятый враг Люмьера Уолдина. – Оскар, замолчи! – перевел свой гнев на него последний. – Я не стану молчать, если Гедеон этого не хочет! – Тогда я тебя заставлю! – А ты попробуй! – Стойте! – вмешался Гедеон. – Я поеду. Только Всевышнему известно, как спокойный мальчик, чьи книжки сейчас лежали на скамейке в паре метров от него самого, согласился на очередное безбашенное предложение авантюриста Уолдина. Быть может, он правда хотел попробовать. А может, он желал разнять друзей, не доводя дело до драки. Но вне зависимости от мотива, он в ту же секунду взялся за ручки велосипеда, пытаясь забраться на неведомое ранее изобретение. К всеобщему счастью, минуту спустя совместными усилиями белокурый мальчик восседал на делящей громадине, одной ногой неуклюже балансируя на норовящей пропасть из-под ног садовой дорожке. – Если я сейчас упаду, ты горько об этом пожалеешь, – стиснув зубы, прошептал Гедеон, одновременно обращаясь к энтузиасту и пытаясь совладать с уходящим из-под ног равновесием. – Обязательно! – огрызнулся мальчишка и тут же, не желая навлечь на себя неизбежную беду, придержал друга за плечи, позволяя оторваться от надёжной опоры. Оскар, стоящий рядом и явно не одобряющий происходящее, покосился на Люмьера, сгорая от желания поставить такую запретную и оттого ещё более заветную подножку. – Не дуйся, Оскар. Я всё вижу. Раззадоренный лепет подействовал на Вотермила в точности противоположно, и он, в силу отсутствия желания наблюдать за тем, как умный и прилежный Гедеон уподобляется выдумкам Уолдина, угрюмо зашагал по саду до самой дальней лавочки, прихватив одну из книжек Гедеона. Хотя читать, по правде, совсем не умел. – Смотрите, птичка! – прошептал Гедеон так тихо, что, казалось, услышали лишь садовые розы, так тепло любимые и бережно выхаживаемые его мамой. Мальчишки замерли, так и оставшись на велосипеде, в паре шагов друг от друга. Будто время только что замедлило свой неумолимый бег. Будто есть только они и крылатое создание – символ светлого будущего. Будто не осталось этим детям всего полгода спокойной жизни. Будто не грядет нечто с кроваво-красным переливом. Они – такие близкие друг другу и такие друг от друга далекие – воззрились на небо. И там действительно, разрезая пернатыми веслами сахарные облака, парила ласточка. Такая поразительно свободная и – почему-то мальчишки были в этом уверены – особенно счастливая. И каждому в этот миг захотелось стать такой же птичкой: вольной, белой и недосягаемо далекой, парящей в небесной глади, рассекающей ее вдоль и поперек, как душа пожелает. И каждый представлял себя на ее месте: веселым и игривым попугайчиком, пощипывающим чужие перышки и передразнивающим раздраженного человека; тихой и верной синичкой, настойчиво отстаивающей себя и своих друзей; и совенком, умным не по годам и ранимым глубоко внутри. И не было сейчас их здесь. Не было мальчиков, замерших в иллюзорном пространстве, не было их драгоценного садика и детских шалостей. Были три крохотных птенца, которым предстояло вырасти и утонуть в людских бедах. Но на секунду, в фантомный, призрачный миг, они могли позволить себе побыть всего лишь мальчишками, всего лишь птичками. – Я бы хотел к ней присоединиться, – шепнул Оскар. – И я, – в один голос ответили ему. Птичка растворилась, словно прекрасное видение. Реальность шмякнулась на голову, как мокрый снежок, попавший прямо по помпону любимой шапочки. – Так что с велосипедом, Гедеон? Неужели струсил? Общая мысль безвозвратно рассеялась, возвращая их с небес на землю. Теперь они вновь номинальные министры, вновь восходящие надежды, а никак не летающие создания. Ведь они помнят: никаких фантазий. Да, мам, да, пап, поняли мы, все поняли. Так что там с велосипедом? А он тут как тут, велосипед. Жив, здоров. В активной эксплуатации. По крайней мере, в попытке. – Нет, не так, – Люмьер переставляет чужие руки с особой тщательностью. Нога, теперь другая. Не так. Вот так. Педали вперед, рулить здесь. Ерунда да и только. Минута-другая, и горемыка Гедеон, пай-мальчик-Хитклиф, неумело перебирает ногами, вдавливая чертовы педальки в пол, лишь бы доказать, лишь бы показать, лишь бы все увидели, что он может, сам может, по-настоящему! Что ему это подвластно, что и дорожки садовые принадлежат ему, и деревья эти, и велосипед! Люмьер всё ещё держит его за неровно балансирующие плечи, подталкивает вперёд. А ведь он может сам! И никто ведь не поймёт, подумают, что всю работу делал не он! – Пусти! Я хочу сам! – воспротивился Гедеон, так больно и нежданно уязвлённый уколом начинающего расти самолюбия. – Я уже не держу, – друг сделал шаг назад, демонстративно вскидывая руки к груди. И Гедеону стало от этого так легко, что словами не описать, будто улетел он далеко-далеко, дальше птички и дальше облаков, туда, где крутились бесконечные педальки и мгновенно заживали коленки, где не ходили ходуном плечи и руки крепко стискивали руль. И земля от этого чувства прямо-таки уходила из-под ног. Взаправду, не в фантазийном мире. Педаль-другая, и нога срывается, на мгновение повисая в воздухе. Мгновения было достаточно. Достаточно, чтобы велосипед пошёл юзом под управлением неумелого водителя, чтобы вырулил в кусты, которые ещё не успели подравнять и в которых можно было утонуть по шею. Достаточно, чтобы этому же самому водителю бухнуться на спину тщательно выглаженной рубашки и откинуть небесными силами велосипед туда, где физически тот не может оказаться. Утренний воздух накалился до опасного значения, грозясь ко всем чертям и демонам сжечь императорский дворец, развеяв его бренный пепел по злополучному садику и не забыв присыпать горсткой жжёной позолоты несчастного и абсолютно готового к истерике Гедеона Хитклифа. – Люмье-е-е-ер! Называть имя своего друга в слезах, радостях и горестях, вне зависимости от случившегося, стало в своём роде традицией. Но сейчас тот самый друг, ходящий по тонкой грани между жизнью и пеплом, отчётливо чувствовал угрозу сквозь нескончаемый душераздирающий вопль. – Ой-ёй... Больше сказать он ничего не успел, потому что, когда на тебя бегут с воинственным криком "Получай!" и с особенным наслаждением толкают в спину, сказать получается немного. Времени как-то не выдаётся, особенно когда противника на горизонте не намечалось. Остаётся лишь падать к поверженному другу – к счастью, не на него – и своим хохотом заглушать его великое разочарование в этом бренном мире. Зато лёжа можно дёрнуть обидчика за длинную, не до конца подшитую или не намеренную вообще когда-то подшиваться штанину и повалить его в те же кусты, в ту же нескошенную травушку, поразив победоносным тычком в бок, мол, все мы птичками окажемся, все рано или поздно к этому придём. И смех их, долгий, перебиваемый разного рода и тона ругательствами, на которые только способны пятилетние мальчишки, дворцовым обитателям запомнился надолго.