***

Сестра приезжает в Дануолл к концу месяца тепла. Первое, о чём она спрашивает — это, конечно же, о том, как идут дела. Дела у Герберта идут неважно. Пока они пьют чай за крохотным кухонным столом под крохотным чердачным окошком, он сухо врёт, что всё в порядке, хотя на прошлой неделе ему пришло письмо из Аддермира с отказом в финансировании и списком актуальных для института исследований, а в академии за должность ассистента ему платят гроши, почти все из которых он тратит на бумагу с чернилами, ворвань и всякие реагенты. На остатки жалования Герберт покупает самые дешёвые консервы, а иногда не покупает вовсе ничего, довольствуясь чужими объедками, если найдёт, и забытыми всеми запасами бальзама Пьеро: они лежат под половицами в складской комнате при лаборатории уже лет как пять никому не нужные, но для Герберта это настоящее сокровище. Конечно, иногда его одолевают мигрень и бессонница, а иногда он проваливается так глубоко в собственные сны, что ему мерещится пение китов из бездны, но в целом бальзам повышает его работоспособность. Не важно. Сегодня просто не было времени зайти в магазин. Всё в порядке. У Герберта всё в порядке, говорит Герберт и улыбается одними уголками губ, а сестра печально улыбается в ответ и кладёт руку ему на плечо. Она помолится за него у аббатства. О, она хочет посмотреть на местное аббатство, Герберт обязательно сводит её завтра, как только вернётся из академии. Смотрители пугают его. Все они кажутся одинаковыми: одинаковая униформа, одинаковые медные маски с жуткой гримасой, почти одинаковый гул голоса из-под каждой и одинаковые крепкие тела, обвешанные амуницией. Все они не кажутся ему людьми, и, вспоминая их накануне, Герберт повторяет все семь запретов просто на всякий случай. Все они — шестерни одного ладного механизма, переполненного духом и от того как будто бы совсем бездуховного, беспощадного. Богохульного. В эту ночь киты поют особенно громко. На следующий день Герберт отводит сестру к аббатству. Сестра не может исповедаться и всегда отчего-то жалеет об этом, хотя Герберт знает, что собственный язык куда страшнее чужого клинка, спящего в ножнах, и её немота есть их спасение от жестокой руки закона. Проповеди сегодня нет. Они садятся на скамейку и смотрят: сестра — на величественное здание аббатства за крепкими стенами, Герберт — на колючую проволоку, патрули с волкодавами и иногда на немые губы, шевелящиеся в неведомых ему немых словах. Этого достаточно. Скоро они пойдут домой и вернутся к своим заботам. Волкодав семенит мимо них. Когда его когти цокают по мостовой совсем недалеко, он поворачивает морду точно по курсу, и у Герберта кровь стынет в жилах, пока сестра продолжает молиться. Волкодава интересует не Герберт. Всё внутри Герберта замирает, и он смотрит куда-то в чужие сапоги, неспешно переставляемые один за другим в привычном безликом шаге. Раз, два, раз, два, раз, два. Псина тычется носом в складки платья, и сестра легко вздрагивает, машинально хватается за братское плечо и больше не двигается. Раз, два, раз, два, раз два. Псина принимается с интересом обнюхивать старые туфли. — Во имя семи запретов, что так заинтересовало тебя? Не объяснитесь ли, гражданка? Псина принимается за туфли Герберта, потом утыкается носом в худую коленку — по спине ползёт холод, — но быстро теряет интерес и цокает к ноге хозяина — тот треплет её по холке. Голос из-под маски кажется Герберту неожиданно весёлым и игривым. Это пугает его ещё больше. Он кидает взгляд на сестру, но та лишь растерянно смотрит прямо в бездушную медную маску, и руки у неё молчаливо замершие. Она пожимает плечами. — Прошу прощения, моя сестра не может говорить. Возможно, запах привлёк внимание из-за того, что она только вчера вечером прибыла из Тивии, — как можно бесцветнее предполагает Герберт и кладёт ладонь ей на спину. — Она очень хотела увидеть местное аббатство. Смотритель чешет волкодава за ухом. — М-м, — снова раздаётся откуда-то из-под маски. Герберт вдруг думает о том, что, как бы ему ни казалось, за ней всё ещё чьи-то лицо и личность. — Похоже на то. Вам следует брать пример со своей сестры, покуда не стал рассеян ваш ум, гражданин. Приходите на проповедь завтра! И Герберт приходит, оставив свои дела в лаборатории, потому что знает, что не может не прийти. Проповедь читает кто-то другой, и Герберт невольно думает, переминаясь с ноги на ногу, что у того смотрителя вышло бы куда лучше. Больше Герберт никогда не ходит рядом с аббатством. Сестра находит работу. Герберт считает, что ей следует уделять всё время учебникам и подготовке, потому что трудно получить льготное место в академии, но она лишь качает головой, потому что им вдвоём не на что жить. Они почти ссорятся, первый раз в жизни по-настоящему, но Герберт сдаётся: он может жить на воде, консервах, объедках и бальзаме, но ей нельзя. Ему плевать на себя, на неё — совсем нет. Они находят комнату побольше, с двумя рабочими столами, с двумя кроватями, с большим окном на восток и не вконец проржавевшей печью, и вместо корпения над своими личными записями и экспериментами Герберт ищет, где бы теперь раздобыть ещё денег на реагенты. Ворвань продолжает стремительно дорожать. — Сейчас дешевле только бодяга на чёрном рынке, — огрызается крепкий рабочий, у которого Герберт всегда берёт ворвань, но теперь он заламывает цену вдвое. — Сколько сказал — столько и стоит, плати или ищи другого идиота. В тот самый момент в причальной грязи внутри Герберта зарождаются сомнения. Он устраивается на ночную подработку в какой-то захудалой лавчонке по продаже всякого барахла и перечитывает свои старые записи с лекций по экономике. Ворвань с чёрного рынка стоит едва дешевле, чем у рабочего, но оказывается куда чище. В последний день месяца земли сестра возвращается домой заплаканная. Она говорит Герберту, что всё хорошо, и Герберт безмолвно кладёт ладонь на её плечо, а затем обнимает. Это ему повезло когда-то поступить в первый год. Они посвящают себя работе. Сестра сидит за учебниками вечером, а днём прибирается в квартире у какого-то богатея с бульвара Клеверинга и уверяет, что он очень мил со всеми горничными, хотя Герберт не очень верит, что синяк на её запястье от дверной ручки. Герберт всё так же работает в академии днём, торчит в лавке ночью, ставит там социальные опыты на редких клиентах и иногда спит, в основном в свой единственный выходной, когда китовые песни в ушах и в сердце становятся особенно отчётливыми. Он уже не нуждается в еде так остро, как раньше, но продолжает пить бальзам по глотку в несколько дней. Время превращается в воду и течёт сквозь его пальцы. Герберт перестаёт переживать о нём и живёт по инерции, как механизм внутри механизма, и одинаковые фигуры смотрителей перестают вызывать у него беспокойство по поводу человечности — остаётся только беспокойство за свою жизнь. В один из дней в конце месяца тьмы сестра не возвращается домой. Герберт не выходит на смену и ближе к полуночи отправляется на бульвар Клеверинга. Он обнаруживает нужный дом даже раньше, чем удаётся сориентироваться по вывескам: у нужного дома с распахнутой дверью стоят аж трое стражников, задрав головы к балкону, где курит четвёртый. Герберт не чувствует рук и ног, в ушах у него панически колотится сердце. Он стоит минуты две, не решается подойти, пока его грубо не окликает один из стражников: — Чего таращишься? Проваливай! Герберт кое-как объясняет, что если это дом номер шесть квартира четыре, то там работает его сестра, и что ему нужно знать, что там произошло. — Не немая часом? — с ленивым раздражением интересуется тот, что курит на балконе. — Её единственную придушили, — Герберту кажется, что земля уходит у него из-под ног, — и она осталась в живых. Остальным повтыкали ножи в спины и поперерезали глотки. Герберту кажется, что его тело больше совсем не его, и он опускается коленями прямо на холодную, мокрую от грязного снега мостовую, не слыша ничего, кроме голоса стражника. Паника уходит медленно, будто накатившая волна уползает обратно в море. — В отделении ваша сестра, уважаемый, а здесь вам делать нечего, — говорит тот, что обратил на него внимание первым, и сплёвывает себе под ноги. Ей повезло, она почти не пострадала: объяснила трясущимися руками, что её вдруг схватили сзади чьи-то крепкие руки и не давали вырваться, пока она не упала в обморок, и в напоминание об этом на шее у неё теперь красуются тёмно-красные пятна. Им повезло, что офицеры поверили. Офицеры сказали, что она лежала на кровати, сказали, что в руку ей был вложен белый цветок из вазы в гостиной, которая теперь была не более чем бесполезными осколками, офицеры сказали, что остальная прислуга мертва, только ещё одна служанка пропала без вести. Герберту повезло, что его не допрашивают с особым пристрастием и отпускают уже к утру вместе с перепуганной до смерти сестрой. Герберт заставляет её уволиться и сидеть дома. Герберта увольняют из магазина за неявку. Некоторое время они живут на его зарплату из академии и накопления, но это не может продолжаться долго: накопления нужны для учёбы, аренда снова дорожает, и с каждой неделей жизнь становится всё прожорливее. В тот раз, когда Герберт в очередной раз спускается в лабиринт переулков, ища знаки на стенах в полуразрушенных зданиях, его снова посещает та самая мысль. — Прибыльно это? — спрашивает он, когда тянется к бутылке переработанной ворвани в выехавшем к нему ящичке. — Что прибыльно? Ворвань, что ли? — смуглый торговец тянет губы в ухмылке, пока его длинные ловкие пальцы считают деньги Герберта. — Совсем не так прибыльно, как эликсиры и оружие. Поди найди поставщиков, чтобы не развели, а тебя потом не нашпиговали пулями твои же покупатели. С эликсирами совсем беда стала, — он с почти материнской заботой задвигает ящичек кассы — та радостно щёлкает, — из-за того, что отовсюду сейчас отозвали старые запасы, начался бардак. И ладно ворвань, а вот взрывчатку хорошую — тю-ю. — Но это не так сложно, — качает головой Герберт, пока вертит в руках товар, — из одной этой бутылки можно сделать целый ящик, если останавливаться на ворвани, и самой дорогой в ней останется именно ворвань. Если нужно что посерьёзнее, — он поднимает бутылку на просвет, — то пол-ящика, может чуть меньше. — Это вы что, — щурится торговец сквозь решётку, и морщины на его лице становятся особенно заметными, — химик-любитель, что ли? Герберт пожимает плечами. У него есть диплом академии и недописанная диссертация, которая никому не нужна — всем нужны изобретённые заново микстуры, средства от крыс, трупных ос и взрывчатые вещества. Сестра смотрит на него с подозрением, когда в месяц льда Герберт приносит домой свежие овощи, но он объясняет, что нашёл хорошую работу, и она успокаивается. Есть вещи, о которых ей не следует волноваться. Дела у Герберта идут неплохо. Герберт всё так же работает в академии днём, но ночью теперь торчит дома, занимаясь тем, чем он умеет заниматься как следует, а к ночи в выходной, как проспится, отправляется в умирающие трущобы, кишащие паразитами всех сортов, от чумных до общественных. Он помнит пути по крышам, пути по трубам, пути через старые кровли над улицей, где вечно выясняют отношения банды, и со временем он даже перестаёт вздрагивать от каждого шороха и от каждой мелькнувшей на стене тени. Теперь он сам одна из этих теней, и ему это даже нравится. Время снова течёт сквозь его пальцы, словно вода, и странные символы на китовых костях в лавке торговца отзываются в сердце странным отзвуком воя из снов. В праздник Фуги они с сестрой запираются в комнате, баррикадируют дверь и окна и дремлют весь день, пока над Дануоллом не раздаются величественные удары часов, наконец запуская новый виток в спирали истории. В шестой день месяца земли Герберт добирается до магазина и находит за прилавком по ту сторону решётки труп.  Герберт снимает рубашку, заматывает лицо и измазывает руки в ядовитой гнили, но достаёт с его пояса связку ключей. Дела у Герберта идут хорошо. В сейфе магазина на всего тысячу комбинаций лежит солидная выручка. Лабораторию Герберт по частям переносит в помещение магазина, чтобы не таскаться по сомнительным путям туда-обратно, скрупулёзно обрабатывает список чужих записей с другими поставщиками и перекупщиками, вычисляет среди них сомнительных и не очень сомнительных и занимается инвентаризацией всю неделю, когда запах мертвечины удаётся вытравить полностью. Почти полностью. Когда он исчезнет совсем, Герберт закроет задние окна металлом и оставит только вентиляцию для рабочего места. В академии есть списанные куски от разработок пуленепробиваемого стекла — один из таких он приладит со своей стороны во избежание рецидивов. Первым покупателем становится какой-то бугай с косым шрамом на всё лицо. — Че, снова открыты, а? — он размашисто грохает пятерню на узкую столешницу перед собой, и та вся дребезжит вместе с сердцем внутри Герберта. Герберт сообщает, что да, открыты, и продаёт ему полдюжины гранат, две пачки разрывных пуль и три эликсира из старых запасов по старой цене. Потом приходят шляпники. Потом жуткого вида человек, изъеденный сифилисом, и Герберт рад, что поставил стекло. Потом, когда Герберт уже возобновляет часть поставок, человек в противогазе. Потом целая группа бандитов с Боттл-стрит, и Герберт впервые оформляет заказ, а не продаёт с полки, и когда рука выводит в книге учёта весь список и сумму, его руки дрожат. Потом замотанный в тёмное с ног до головы человек в капюшоне и в маске. Потом размалёванная женщина в старом цветном тряпье, продавшая ему амулет из китовой кости. Снова человек в противогазе, возможно, не тот же самый. Поставщик для банды с Боттл-стрит лично. Посыльные от поставщика для банды с Боттл-стрит. Какой-то помешанный. Подросток, продавший руну за двести монет. Бандиты из банды с Боттл-стрит. Снова человек в капюшоне и в маске. — Руну и амулет, — говорит он негромко, как и в прошлый раз, когда брал микстуры. — И три бальзама. Что-то в нутре у Герберта странно вздрагивает. Ему не хочется отдавать эти диковинные вещи. — Нет в продаже, — отвечает он наконец, — только бальзамы. Триста шестьдесят. Человек подходит к самой решётке, хватается за неё, упирается костяшками в стекло. — Есть, не держите меня в дураках, — говорит он с нажимом — что-то знакомое вдруг слышится в этом голосе, и Герберту становится не по себе. — Я чувствую их. Я вижу вас и вашу лавочку насквозь, — он делает странную паузу, будто специально, чтобы Герберт успел подумать о том, что никакая защита ему не поможет, — гражданин. Герберт молча смотрит в тёмные стёкла чужих окуляров. — Восемьсот за всё, — говорит он. Человек удовлетворённо кивает, отпуская решётку. — Замечательно, — в его голосе вьётся весёлость, внезапно чётко звучащая эхом на задворках памяти, — вот так бы сразу! Рука с чёрной отметиной опускает в металлический ящик туго набитый кошель — хотя, с опаской думает про себя Герберт, это совершенно точно тот самый смотритель, что говорил с ними больше года назад. Время меняет людей, как вода меняет форму, пока бездна неизменна в своих глубинах, но сердце каждого, думает Герберт, отсчитывая деньги, — это тоже маленькая бездна. И в глубинах каждой из них, думает Герберт, свои киты поют свои песни.