Taboo

Odi et amo. Quare id faciam, fortasse requiris. Nescio, sed fieri sentio et excrucior. © Гай Валерий Катулл хХх Её маленький красный рот печатает валентинки с непотребным содержанием, и каждое послание оставляет на коже пылающий след. От губ к яремной впадине и вниз — по грудным мышцам, животу. Её поцелуи, словно звенья прочной цепи, что сковывает тело вожделением. Очередной скандал закончился поражением — победительница на коленях доказывает своё превосходство, ибо пустых слов ей недостаточно: она жаждет ощутить вкус власти на языке. Я пропускаю розовые локоны сквозь пальцы, пока она, прижавшись губами к дорожке тёмных волос над ремнём, томительно медленно спускается к пряжке. — А теперь посмотри на себя и повтори, — шепнув, она целует топорщащуюся ширинку моих брюк и только после — тянет бегунок молнии вниз. — Скажи, что не хочешь, но убедительно, будто не сходишь с ума, видя меня такой. Я опускаю взгляд на её грудь, заключённую в треугольник разошедшихся полов ночного халата, и прерывисто выдыхаю, ныряя ладонью под красный, как её помада, шёлк. Знаю, что под ним ничего нет: она часто встречает меня одетой, но в белье — никогда. Секс для неё — особый обряд, где каждое действо выверено до ритуального автоматизма, и я раз за разом вхожу в её храм, но не как бог, а как приговорённый, что приносит себя в жертву и благодарит за это. Прежде мне казалось, что она одержима мной, казалось, будто жизни без меня не видит и считает, что это взаимно. Я слышал своё имя в каждом её вдохе и выдохе, в каждом её стоне, и наивно верил, что всё в её теле — каждая молекула её существа — создано для меня одного. Мне нравилось быть ареной её безумия, пока оно не стало переходить мои границы. Вчера утром я застал её в своём кабинете: раскинув ноги в стороны, она ласкала себя на столе, глядя на меня с жалобным призывом, и я поддался. Приникнув ртом к её промежности, я вылизывал самую мякоть, как сорвавшийся наркоман, а после осознал: это не она одержима мной — ею движет лишь похоть, жажда тела и власти, но вот я… Я зависим. От страсти. Жара. От игры, в которой проигрываю, чтобы победить. От неё. — Это ненормально. — Запрокинув голову, я противоречу себе своими же действиями: обвожу ареолу вокруг затвердевшего соска и зажимаю его в фалангах, чуть потягивая. — Перестань… Истина до обиды проста: она любит не меня, а сам акт. Его пламя, силу. Страсть. Ведомая собственным безумием она могла бы быть менадой и топтать хороводами траву. Петь, смеяться и кричать в священном исступлении, срывая плоть с животных и мужчин... И я бы не облажался, как Орфей, а стал бы жалким ренегатом, ибо она — мой смертный грех и исповедь в одном лице, рай, в котором я сгораю каждую ночь. Богиня, чьё имя не терпится произнести всуе. — Сакура… Она невесомо, почти не касаясь, сцеловывает мутную каплю с головки моего набухшего члена и, сладко облизнувшись, прикусывает губу. Смотрит из-под ресниц с выражением мнимой невинности, словно не осознаёт своего бесстыдства, и от этого взгляда меня прошибает разрядом в тысячу вольт. Я сжимаю её волосы в кулаке и насаживаю ртом на член, врываясь одним резким толчком, будто только так могу восстановить баланс в наших дефектных отношениях. Сакура сдавленно стонет, соскабливая ногтями кожу с моих бёдер и ягодиц, но не сдерживает, напротив — сама стремится взять глубже и каждый раз захлёбывается длиной. Распахнутая рубашка скатывается с плеч к локтям, собирается на них неудобными складками — выдохнув сквозь зубы, я сбрасываю её на пол, скрывая битые тарелки и спутанные спагетти под чёрным льном. Сакура стянула скатерть с обеденного стола, когда я сказал, что не хочу трахаться, и закатила истерику. А теперь она всасывает мои яйца в жаркий рот, нежно потягивая, и усердно надрачивает мне рукой. — Да… — прерывисто шепчу, проводя языком по обсохшим губам. — Да, да, да, чёрт побери, да… Сакура всегда добивается своего. Она — мой шторм, что срывает крышу и ломает опоры, оставляя после себя лишь руины. И каждый раз я собираю себя из обломков только для того, чтобы впустить её снова. Должно быть поэтому ураганы носят женские имена. — Сакура… — хрип перехватывает горло, и, простонав, я сбивчиво, словно в лихорадке, молвлю: — Покажи язык… Блаженно замурчав, Сакура достаёт член из-за щеки и послушно — умница — похлопывает им по языку, удерживая мой взгляд. На миг я даже верю, будто она не осознаёт своей власти: в её глазах вопрос и чистая наивность, но на губах — дерзкая усмешка и смазавшаяся помада. Склонив голову набок, Сакура спрашивает: — Как ты хочешь кончить, Саске? — Вкусная иллюзия контроля, которую она втюхивает с извращённым профессионализмом, прижимаясь к моему бедру щекой. Фантазия разбегается, издираясь на тысячи идей, и любая из них кажется идеальной расплатой за скандал, которым она выторговала этот вечер. — Как я хочу кончить? — Чуть усмехнувшись, я провожу рукой по её волосам. — Прости, милая, но ты перепутала роли: сегодня я решаю, чего хочешь ты. Опешив, Сакура смотрит на меня из-под трепещущих ресниц, и дерзость в её взгляде резко гаснет. — Тогда говори, что мне делать. — Её пухлые губы чуть приоткрыты и сверкают гладким глянцем, как тонкая кожица спелой вишни. Она всё ещё держит мой член в руке, ласково водит по нему ладошкой, наглаживая головку большим пальцем в покорном ожидании. И я говорю: — Встань. Плавно, но не медля, Сакура поднимается с колен и расправляет плечи, кокетливо покачиваясь, как в лёгком опьянении. Играючи развязывая поясок халата, она надкусывает нижнюю губу так, что из-под резцов вот-вот брызнет сок. Он растечётся по подбородку и побежит рекой между её аккуратных грудей, а я, вновь потеряв голову, упаду на колени, чтобы выпить всё… — Нагнись. — Голос звучит спокойно и ровно для того, кто балансирует на краю рассудка. Я киваю на стол, за которым мы недавно ужинали. — Положи руки на стол и раздвинь ноги шире. Шёлк струится, соскальзывая с её плеч, и падает на пол кровавым пятном. Отвернувшись, Сакура безмолвно следует приказу и, прижавшись к столу щекой, ждёт моих дальнейших действий, но я не тороплюсь. Рассматриваю всё, что видел много раз и чем никак не насыщусь: её белые, без единого пятнышка бёдра, упругие ягодицы и бархатные дольки половых губ. Сам факт обладания ею возносит меня на вершину вершин, и страшно представить, как больно будет падать, если она вдруг уйдёт. Ведь всё может закончиться внезапно — в один обычный вечер, когда Сакура просто не придёт. Не позвонит. Не посмотрит снизу вверх с этим своим взглядом и помадой, размазавшейся по щеке. И уйдёт она не потому, что разлюбила — нет. Она уйдёт, потому что устанет играть. Ненавижу её за этот страх, но ещё сильнее себя — за то, что боюсь. Иногда я подумываю опередить её, хлопнуть дверью и уйти прежде, чем успею наскучить, но я не могу. Потому что нуждаюсь в ней больше, чем ненавижу. Я задираю бедро Сакуры на стол, раскрывая пульсирующий от нетерпения вход, но замираю, заметив полупрозрачную струйку крови, что стекает по её стопе — должно быть наступила на осколок тарелки или ещё чего и даже не заметила. Обычно мне нравится причинять ей боль: держать за волосы и впиваться пальцами в талию до завтрашних синяков, натягивая на себя; трахать с первобытным неистовством, словно только так возможно вытеснить из себя весь страх и ненависть. Словно если забью в неё всё своё желание, всего себя, она останется со мной навсегда. Но эта боль другого плана, и причинил её не я, а оттого она отзывается во моей груди щемящей грустью. Я провожу пальцем по её пятке, собирая кровь, и наклоняюсь, показывая получившуюся каплю Сакуре. — Ты поранилась, — втирая шёпот в её шею, я вжимаюсь всей длиной, но не вхожу, а повторяю то, что говорил тысячи раз: — Сумасшедшая… Она запускает пальцы в мои волосы, царапает кожу у корней и томно отвечает, опаляя дыханием мои губы: — Если ты сейчас же меня не трахнешь, то я сломаю что-нибудь ещё: фотографии, бокалы… тебя, например. Неисправимая стерва. — Меня? — хмыкнув, я отстраняюсь, и от холода по её спине пробегаются мурашки. — Ты слишком много говоришь, когда хочешь, чтобы тебя заткнули. — Прижимаю головку к сочащимся жаром складочкам, и Сакура судорожно выдыхает, с готовностью цепляясь за край стола. — Но я хочу ещё послушать… Я вхожу резко, до упора, и она громко вскрикивает, с удовольствием принимая то, чего хотела. — Ох, чёрт, да-а! — От моих движений её слова припрыгивают с тем же задором, с каким она прыгала на мне этим утром. — Только не останавливайся… вот так… Подавшись назад, Сакура выгибается в спине, и я чувствую, как её тело стягивается на мне, постепенно приближая к разрядке. Я скольжу пальцами вверх по её позвонкам — от копчика к лопаткам — и обхватываю её грудь. Сжимаю, мну и развожу в стороны, прижимаясь щекой к изгибу плеча. Вдыхаю запах кожи, волос и пота… Хочу, чтобы она потерялась в ощущениях — чтобы не могла ни говорить, ни думать. Хочу, чтобы забыла, где заканчиваюсь я и где начинается она. — О, боже, Саске… — Ловлю её подбородок в ладонь и давлю на щёки. Глядя на меня вполоборота, Сакура шепчет: — Сделай больно, но только не отпускай. — Сама напросилась. — Моё рваное дыхание шевелит её локоны и клеит их на покрытый испариной лоб. Я целую её висок и грубо двигаюсь вперёд. С напором. Так, что собственный стон превращается в примитивный рык. Моя ладонь смещается вниз по её животу, — нахожу клитор и прижимаю, втирая кругами, и Сакура вздрагивает, словно я нашёл точку, в которой её душа и тело сливаются в одно. Её колени подкашиваются, ноги едва держат, и вся она заходится в спазмах, задыхаясь от удовольствия, но продолжает двигаться, желая продлить происходящее. Оргазм накрывает её волна за волной — Сакура кричит, кусает мякушку ладони и выгибается с громким стоном, переходящим в плачущий всхлип. Она сжимает меня частой пульсацией, и я еле сдерживаюсь — всаживаюсь в неё до конца и стискиваю челюсти, сотрясая её обмякшее тело последними фрикциями. Я прижимаюсь к её спине, вдавливаю ладонь в живот, удерживая, и изливаюсь до последней капли. Немного простояв в молчании, я медленно выскальзываю из неё, и струя спермы стекает вниз по внутренней стороне её бедра. Плечи Сакуры ещё дрожат, мышцы судорожно сжимаются, но она выпрямляется, протягивая руки к потолку, чтобы размяться. Хмыкнув, я поднимаю свою рубашку с пола, присаживаюсь на колено и стираю белёсый след с её кожи, глядя снизу вверх. Забавно: как бы я ни пытался сменить позиции, всё заканчивается именно так — я на коленях перед ней. И ни один из моих порывов не приводит к спасению. Потому что я не хочу спасения. Я хочу её.