Часть 1

      В камере смертников на Даргонусе тускло и сухо. Располагаясь в заранее поставленном кресле, госпожа фон Валанциус кладёт стопу одной ноги на колено другой и зажигает в прохладной коморке огонёк янтарный и тёплый. Узнице закурить так и не предлагает. Джай Хейдари больше не заискивает и не притворяется; то, что Вольный торговец свой приговор не изменит, знает прекрасно без всяких слов. Лавиния приходит не в поисках хоть какого-то повода для прощения. Её ведёт флегматичное любопытство к изломам людской души, какое жило и будет в ней жить, наверно, от начала и до конца. Джай Хейдари за перекрестиями клетки кажется настоящей. Предположительно, что-то между бандиткой-принцессой и прожжённым гвардейцем родом из пыльных шахт; в конце концов, если слишком долго носить маски, они имеют свойство намертво прирастать к лицу. Она, Хейдари, подаёт голос первой. Не потому, что не может больше терпеть их игры в молчанку, и уж точно не потому, что хоть каплю боится прищура льдисто-сизых, обманчиво равнодушных глаз. Просто так уж выходит, у Лавинии фон Валанциус — всё время мира, а у принцессы Ифрита — лишь пока закатное солнце не нанижется на острые пики дворцовой ограды. Склонив набок голову, Джай жмётся виском к металлическому пруту, и портят ей вид лишь круги под глазами и впалые щёки, такими ставшие, кажется, всего за один день. — Что привело вас взглянуть на меня напоследок, шерин? Лавинии стоило пристрелить эту суку ещё тогда, когда вскрылся первый гнойник. Сделать то, что делают комиссары. Но в тот раз Лавиния фон Валанциус думает не о принцессах и дезертирах, а том, как Джай была хороша, когда они обе оказались так безобразно пьяны. Лавиния трёт переносицу и закрывает глаза, но видит под ширмой век только блеск шелковистых, чёрных, как ночь, волос и изгибы смуглой кожи на белых перинах. Вот ведь дура. Лавиния фон Валанциус не верит в сказки о прекрасном Ифрите, но ненадолго, кажется, верит в шорох жемчужных песков за обшивкой её корабля. В гибких и хищных зверей в сливово-темных тенях. В дух свободы на крыльях варпова ветра. Возможно, где-то внутри Джай Хейдари хранит личный повод её ненавидеть. В конце концов, для гвардейца все комиссары вселенной носят одно лицо. Где-то там, в другом времени и при ином раскладе, Лавиния Хильдебрант могла оказаться той самой, достаточно бдительной и расторопной, чтоб оборвать побег горемычной девчонки, однажды не пожелавшей рвать жилы и подыхать за тех, кому на неё плевать. Но Лавиния фон Валанциус — такая вот, блять, ирония — не очень любит несправедливость судьбы, что выбирает счастливчиков не по заслугам, а лишь по крови. И поэтому болт-пистолет в тот день остаётся мирно дремать в её кобуре. Лавиния не задаёт Хейдари вопрос: не стыдно ли ей? Даже внутри головы это звучит до потешного глупо. Лавиния не задаёт Хейдари вопрос: «Чего тебе не хватало»? В одной древней притче скорпион жалит черепаху, что везёт его через реку, не потому, что жаждет ей навредить, а потому, что не может не. Даже если скорпион здесь не скорпион, а черепаха не черепаха. Возможно, там, за прутьями клетки, Джай Хейдари свободней, чем Лавиния когда-то была и будет. Возможно, скажи Лавиния это вслух, Джай Хейдари по-солдатски харкнёт ей на мысок сапога. — Оно того стоило? — спрашивает Лавиния, задумчиво выпуская в воздух тонкую струйку сигаретного дыма. И Джай Хейдари ласково улыбается ей в ответ.