Часть 6 «Между болью и защитой»

***

Прошло пять лет. Пять долгих и тяжёлых лет — растянутых где-то между детством и чем-то, что ещё не стало взрослостью, но уже давно перестало быть наивной беззаботностью. С тех пор как их мир рухнул. Когда двое детей из великого клана остались в живых — чужие среди своих, неприкаянные и всё ещё не способные понять, почему всё произошло именно так. И каждый из них тонул в собственной тишине. Саске и Амайя больше не говорили. После того самого дня слова между ними стали редкими, как снег в Конохе. Они не здоровались на улице, не садились рядом на занятиях и не смотрели друг на друга. Как две параллельные линии — одинаковые, но никогда не пересекающиеся. Разве что взглядами. И то — случайно. Даже их одноклассники давно перестали видеть в них соклановцев. Казалось, никто из них и не помнил те времена, когда они были близки. Иногда, в те редкие моменты, когда им всё же вынужденно приходилось быть ближе — из-за учебных дел или во время разговоров с Хокаге о наследстве и обо всём, что было связано с кланом, — Амайя могла, даже не глядя на него, бросить колкое замечание в его адрес. Саске отвечал тем же или просто хмуро молчал. Впрочем, и с остальными он оставался таким же — замкнутым и отрешённым. Ещё больше, чем в детстве. Он был подростком, в чьих глазах отражалась не беззаботная юность, а тень резни. Девочки в классе смотрели на него с обожанием, писали его имя на листках и хихикали за спиной. Но он не смотрел ни на одну из них. Не испытывал ни интереса, ни даже раздражения — только холодное безразличие, которое намертво застыло внутри. Его не привлекали развлечения одноклассников и бессодержательная болтовня. Он был первым в классе, лучшим среди них, тренировался больше, чем все остальные вместе взятые. Жил ради одной-единственной цели. Всё остальное не имело для него значения. Амайя же во многом походила на него, словно женская версия. Её трудно было не заметить: выразительные черты лица, длинные прямые тёмные волосы, рост чуть выше большинства девочек их возраста. Фигура только начинала меняться, но уже выделялась. Даже Саске, который совсем не обращал внимание на такие вещи, это невольно подмечал. В её недавнем характере он видел что-то очень близкое себе — ту же сдержанность и хладнокровность, хотя когда-то запомнил её совсем другой. Она не вступала в глупые разговоры, но, если с ней заговаривали, могла ответить коротко и хлёстко. Несколько мальчишек из их класса, по-детски влюблённые, пытались «проявиться»: шутили и подкладывали полевые цветы на парту. Она смотрела на них в упор, не моргая, и произносила: — Какие же вы идиоты. И в этом отсутствовало любое желание развлекаться или привлекать к себе внимание. Лишь глухая закрытость и какая-то взрослая усталость, словно она жила уже в другом возрасте и мире, где все эти жесты казались пустыми и бессмысленными. В какой-то момент Саске начал замечать в её поведении что-то странное. Она не старалась выделиться и сторонилась соперничества с другими, но временами в её движениях проскальзывала сила, которую она будто нарочно прятала. На учебных спаррингах это особенно бросалось в глаза: удары казались сдержанными, а шаги — слишком осторожными. Казалось, она не показывает всего, на что способна. И, похоже, кроме него этого никто не замечал.

***

Сегодня Амайя, как обычно, направлялась туда, где не встретит других ниндзя, — в тихое место, где можно спокойно побыть одной и потренировать метание кунаев. С годами она всё чаще напоминала себе: сильные гены сами по себе ещё ничего не гарантируют. Да, пробуждённый Мангекё и редкий Кеккей-Генкай давали преимущества, но полагаться только на это было бы глупо и самонадеянно. Нужно было развивать реакцию, укреплять тело, отрабатывать тайдзюцу и учиться замечать каждую мелочь вокруг, потому что опасность могла появиться в любой момент — её прошлое очевидное тому доказательство. Это поле в северной части деревни, на которое она пришла, давно стало для неё особенным местом, где редко появлялись другие. Здесь не было шума Конохи и всего того, что теперь утомляло, хотя раньше это называлось обычной жизнью. Только на этот раз её уединение нарушала знакомая чакра, которую она ощутила сразу. Перепутать её было невозможно — он тоже здесь. Видимо, решил, по обыкновению, потренироваться вечером. Только она и не подозревала, что и он сюда приходит. Она замерла на краю поляны, заметив его со спины — собранного и напряжённого, словно он не тренировался, а готовился к настоящему бою. Саске метал кунаи резко и точно, почти со злостью. «А может, он и правда сейчас злой?» — мелькнуло у неё в голове, пока она щурилась, пытаясь разглядеть его лицо. «Ну и… почему он даже в таком виде выглядит хорошо?» Она раздражённо выдохнула и закатила глаза, злясь уже на саму себя за эту мысль. — Бесит. Ладно, Амайя, признай… природа его не обделила. Вот только и правда — не зря за ним все бегают». Поколебавшись, она всё же подошла ближе, но он даже не повернул головы. — И чего ты тут забыл? — первой заговорила она. Слова её прозвучали небрежно, но внутри всё равно неприятно сжалось. — Это не твоё место, — бросил Саске, не потрудившись даже взглянуть в её сторону. Его голос был отстранённым, как если бы он говорил не ей, а просто в пространство. — Как и не твоё, — парировала она, сохраняя ту же невозмутимость. И медленно, нарочно неторопливо прошла мимо него. Достала кунай и приступила к тренировке — ну или, по крайней мере, делала вид. Метила в расставленные цели, но, как назло, на деле вся её концентрация была на другом. Слишком резко брошенный им кунай угодил не в мишень, а под углом в ствол дерева, сбив ей ритм. Амайя невольно перевела внимание туда, откуда донёсся звук. Саске же, стоя на другой стороне поляны, выглядел предельно сосредоточенным. Даже после её взгляда он так и не посмотрел на неё. И, несмотря на это, она вдруг — сама не понимая почему, не выдержав нарастающего напряжения — предложила: — Хочешь поединок? Слова вырвались без плана, без чёткого намерения. — Ты уверена? — спросил он, наконец повернувшись к ней. — А ты? — хмыкнула она. Саске больше не стал ничего спрашивать и медленно подошёл ближе с привычной холодной уверенностью. Он остановился прямо напротив неё, и расстояние между ними сократилось настолько, что стало тесно. Сердце Амайи забилось быстрее, словно намекая, что сейчас произойдёт нечто важное. И в следующую секунду они начали бой. Но это было не совсем похоже на обычный поединок — скорее напоминало слаженную тренировку, где каждый её шаг он успевал перехватить, а она угадывала его следующую атаку. Казалось, они слишком хорошо знали движения друг друга и уже отрабатывали их вместе. Внезапно он перехватил её запястье — быстро и с силой, и они замерли, оказавшись слишком близко, глядя друг другу прямо в лицо. Амайя резко вывернулась и шагнула в сторону, и Саске тут же отпустил её руку. Затем он отступил назад, оставляя между ними пространство. Оба стояли, тяжело дыша, но никто не торопился заговорить. Она провела тыльной стороной ладони по щеке, убрала выбившуюся прядь волос за ухо и, немного замешкавшись, всё же приблизилась к нему. — Хм… Не так плохо, как я ожидала, — нарочно задевая, прокомментировала она. Саске выпрямился и провёл рукой по рукаву, отряхивая пыль. — Ты тоже. Прогресс есть. Незначительный, но есть, — ответил он тем же, не уступая. — С каких пор ты оцениваешь то, с чем сам не сталкивался? Мы ведь ни разу не спарринговали. — Слабость некоторых очевидна без всяких проверок, — пренебрежительно произнёс он. Амайя нахмурилась, скользнула мимо него, почти задев плечом, и пошла прочь. Только когда деревья скрыли её силуэт, она глубоко вдохнула и наконец позволила себе выдохнуть.

***

Дом встретил её неизменной тишиной и глухим звуком шагов по гладкому полу коридора. Она закрыла дверь и, по привычке, не стала зажигать свет — в темноте ей всегда было спокойнее. Сняв обувь и повесив одежду на крючок, она прошла на кухню, открыла бутылку воды и сделала несколько глотков. Завтра был день, о котором гудела вся академия, — экзамен и распределение по командам, то есть первый шаг во взрослую жизнь шиноби. Все только об этом и говорили. Девочки обсуждали, с кем окажутся в одной команде, а мальчишки мерялись силами и строили планы. А ей… было всё равно. Она знала, что сдаст. Знала, что справится. Но это не имело значения уже давно. Она не чувствовала ни радости, ни цели. И вовсе не была уверена, что хочет идти дальше по этой дороге шиноби. Кем она станет? И зачем? Как бы она ни злилась на себя за такие мысли, всё же невольно понимала — единственное, что хоть как-то удерживало её в этой реальности, был Саске. «Я же сама оттолкнула его. Сама выгнала и поставила стену. Но почему он до сих пор здесь, в моей голове?» Она подошла к окну, раздвинула шторы и увидела его дом напротив. Занавески там были закрыты, но за ними пробивался свет — значит, он был дома. Амайя села на подоконник, поджала ноги и какое-то время просто смотрела туда. Иногда она различала его шаги. Каждый вечер он уходил на тренировки, и ей всегда было отчётливо слышно, когда он возвращается, даже если она пыталась не прислушиваться. Порой ей хотелось переехать подальше — чтобы эти звуки не тревожили и чтобы не чувствовать его чакру так близко: будней в академии хватало и без этого. Но так и не переехала, потому что, как бы ни убеждала себя в обратном, не желала быть далеко от него. «Я ненавижу осознавать, что он — часть моей памяти. Но ещё больше я ненавижу мысль, что он может исчезнуть из неё». Она схватилась за голову. И внезапно ей захотелось закричать от всего этого непонятного, однако вместо этого она лишь стиснула зубы и выпрямилась. Всё же нельзя было показывать слабость. Ведь она — выжившая. Семьи больше нет. Её фамилия — всё, что осталось от клана. И никто, даже он, не должен знать, что каждую ночь ей снятся кошмары с кровью. Что каждое утро она просыпается со страшной мыслью: а вдруг его уже нет и он погиб так же, как все остальные? «Кто он? Друг? Враг? Брат по боли? Остаток семьи?» Она не знала. И, может быть, никогда не узнает. Когда Амайя стала старше и годы начали покрывать события прошлого тонкой пеленой времени, она заметила — эта рана не исчезла. Она просто притупилась и осталась, как шрам, который больше не болит, но никуда не исчезает. И в этой притихшей жизни, где больше не было слёз каждый вечер, к ней постепенно приходило понимание, что Саске чувствует ту же боль. Возможно, даже глубже. Он потерял свой клан — как и она. Остался с пустыми домами и неразрешёнными вопросами — как и она. Но даже осознавая это и признавая его рану разумом, не могла найти в себе сил простить по-настоящему. Не потому, что он был виноват. Нет… Просто не осталось никого другого, на кого можно было бы направить ту внутреннюю обиду. Иногда ей казалось, что она просто искала объект. Будто кто-то должен был быть виноват и объяснить ей, почему весь её мир был вырезан за одну ночь. И этим кем-то был он — брат того, кто всё разрушил. И порой чувствовала, что ненавидит не его, а себя — за слабость и страдания, которые не смогла прожить иначе. Может быть, за то, что всё ещё здесь, тогда как сестры и брата больше нет. За то, что выжила, но так и не знает зачем. И тогда проще было злиться на него. Но в самые серые дни, когда одиночество становилось невыносимым, её всё же тянуло подойти к нему, как раньше. Но она не могла, потому что была убеждена, что после её слов, после того как выгнала его, он, скорее всего, ненавидит её. И от былой дружбы не осталось ничего, ведь она сама говорила с ним так, будто это он был убийцей. Возможно, он всё ещё держался с ней сдержанно лишь потому, что они из одного клана. Но если бы не это, она сомневалась, что его реакция ограничилась бы просто холодом. За эти годы она видела, как сильно он изменился — стал жёстче и ещё более закрытым. И это осознание давило еще сильнее…