Часть 68

***

— Саске… — голос Амайи сорвался, превратившись в тихий стон. Она прикусила его губу и, вцепившись ногтями в его спину, прошептала почти с мольбой: — Сильнее… прошу… Саске не ответил, лишь прикусил её нижнюю губу в ответ. Её руки ещё крепче обвили его шею. В комнате разносились отчётливые, прерывистые звуки и тяжёлое дыхание обоих. — Я… я не могу… — выдохнула она, но тут же прижалась к нему ещё крепче, будто перечёркивая собственные слова. В этот момент раздался настойчивый стук в дверь — резкий и громкий. — Саске… Иди открой, — едва выговорила Амайя, не открывая глаз. — Издеваешься? — хрипло ответил он, не сбавляя движения ни на секунду. Но за дверью внезапно раздался тонкий, детский голос: — Эй! Тут кто-нибудь есть?.. Глаза Амайи широко распахнулись. Она резко оттолкнула Саске ладонями в грудь, вложив в это почти всю силу, отчего тот едва не свалился за край кровати, даже не успев среагировать затуманенным разумом. — Саске, когда дело касается этого, твой мозг будто отключается, — с упрёком пробормотала она, поднимаясь с кровати. Накинув на голое тело халат, она торопливо запахнула его. Саске медленно выпрямился, возвращая контроль над дыханием. Горло пересохло, мышцы всё ещё отзывались на то, что было между ними мгновение назад. Он тыльной стороной ладони стёр пот со лба и, слегка недовольным тоном, бросил: — Кто бы говорил… И сам нехотя потянулся к шортам и натянул кофту. Амайя быстро пригладила волосы, пытаясь привести себя в порядок, и первой подошла к двери. Приоткрыв её, она увидела на пороге маленькую девочку. — Амайя-онэ-сан! Почему вы так долго?! — воскликнула она, заглянув внутрь. — А… Мисуки… это ты, — замялась Амайя, бросив неловкий взгляд в сторону спальни. — Просто… Саске-они-сан показывал мне новый приём, — выдала она первое, что пришло в голову. — Правда? Вот почему я слышала странные звуки? — удивлённо поинтересовалась девочка. — Верно, — с издёвкой добавил Саске, подходя ближе. — Амайя-онэ-сан усердно отрабатывала технику.  — Прямо дома, что-ли? — вопросительно изогнула брови Мисуки. — Здесь меньше отвлекающих факторов, — пояснил он с тем невозмутимым видом, будто говорил чистую правду. Амайя закатила глаза, но с его прямым, лишённым всякого смущения характером — и явным наслаждением от того, как она краснеет — она уже давно свыклась. Поэтому комментировать не стала и быстро перевела разговор: — Что случилось, Мисуки? Почему ты пришла так поздно? — Отец передал мне это, — девочка протянула письмо. — Сказал, что вестник-птица принесла его вам, но по ошибке оно оказалось у нас, — объяснила она. Амайя взяла письмо — взгляд тут же стал серьёзным. Она нахмурилась, в это время Мисуки вежливо поклонилась и, торопливо развернувшись, побежала обратно домой. Амайя закрыла за ней дверь и несколько секунд стояла неподвижно, всё ещё держа руку на ручке. Её взгляд оставался прикован к письму, будто она не могла оторваться. Лишь спустя мгновение медленно обернулась к Саске. — Ну? — спросил он, кивнув на письмо. — Кажется… это от Какаши. От Хокаге, — слегка тревожно сообщила она.  — И чего ты ждёшь? Открывай. — Ладно… — произнесла она, разворачивая письмо. Амайя пробежалась глазами по первым строкам — и вдруг застыла. Её взгляд зафиксировался на тексте, глаза медленно расширились. — Амайя… Что там? Что случилось? — Саске недоумённо нахмурился от её реакции, шагнул ближе и, не дожидаясь ответа, выдернул письмо из её пальцев. В письме чётко было выведено: «Саске. Срочно. Отправляйся на миссию. Отступники — те самые, что объявлялись год назад. Теперь они собрали вокруг себя сильных ниндзя из разных деревень. Их много, они рассредоточены по разным территориям. Операция займёт не меньше нескольких месяцев». Взгляд парня сразу потяжелел. Он медленно опустил руки с письмом и задумчиво уставился в угол комнаты. — Всё-таки не поймали… — тихо произнёс он, сузив глаза. Амайя прикусила нижнюю губу, тревожно всматриваясь в него, ожидая, что же он скажет, хотя ей и так всё было очевидно. Он глубоко вдохнул, собираясь с решением, посмотрел на неё и, не церемонясь, сразу сказал: — Я должен идти. Я не могу просто сидеть здесь. Амайя ничего не ответила. Не хотела отвечать. Словно отгородившись от его слов, просто развернулась и ушла в спальню. Медленно опустилась на край кровати, сжав колени ладонями. Саске всё же подошёл следом и сел рядом, чуть наклонившись к ней. — Амайя, нам нужно поговорить… — начал он. — Не надо, Саске, — перебила его Амайя, не поднимая глаз. — Я и так знаю, что ты хочешь сказать. Я не настолько слепа, чтобы не замечать твоё напряжение весь последний месяц. Она знала его слишком хорошо — чувствовала каждую перемену в нём, просто делала вид, будто не замечает, чтобы хоть немного продлить эти спокойные дни. Саске не особо удивился её словам. Он провёл ладонью по её плечу и слегка сжал, словно этим жестом хотел поддержать, вернуть ей силы, поднять дух. — Я не говорил тебе, потому что не хочу оставлять тебя. Но рисковать тобой ещё хуже. — Я знаю… Ты и так слишком много для меня сделал, — произнесла она с заметно грустным голосом, всё так же не поднимая головы. — Мне нужно идти, — сообщил он спокойно, но твёрдо, как того требовала ситуация. — Это важно. Она прикусила губу, будто удерживая себя, чтобы не сорваться в привычное возражение, и вместо спора отозвалась коротко, сдержанно, почти равнодушно: — Понятно. Саске прекрасно знал этот холодный, нарочито спокойный тон — тот, за которым она обычно прятала обиду. Он слегка нахмурился и положил ладонь ей на колено. — И что ты предлагаешь? Ты до сих пор злишься из-за силы?  Амайя медленно повернула голову и наконец встретила его взгляд. — Нет, я не злюсь из-за силы. Просто… — она обхватила его ладонь обеими руками, сжала крепче и, не в силах больше притворяться упрямой, честно произнесла: — Просто я буду скучать по тебе. Может, это звучит слишком отчаянно, но… Ты для меня как воздух. Я не знаю, как дышать без тебя, Саске. Саске медленно провёл пальцами по векам, на мгновение задержав их, будто пытаясь собраться с мыслями. От её нежных, искренних слов, как обычно, легче не становилось — напротив, всё внутри болезненно сжалось. В этот миг уход перестал казаться чем-то правильным или нужным — теперь он выглядел как предательство. Он притянул девушку к себе и крепко прижал к груди. — Я вернусь. Не волнуйся, — произнёс он, как мог утешающе. — А тебе лучше оставаться здесь, в безопасности. Я не позволю, чтобы всё повторилось, как в прошлый раз. Он напомнил это не случайно — чтобы она не забывала, чем тогда всё закончилось, и не пыталась последовать за ним. Она уткнулась лбом в его плечо, глубоко вдохнула его запах и едва слышно вымолвила: — Я знаю… Прости. — Поверь, мне самому не хочется уходить вот так. Я бы хотел, чтобы мы были на миссиях вместе. Но без Шарингана и с ослабленной чакрой ты не выдержишь ритм боя — даже защититься не сможешь, — пояснил он прямо, наконец, решившись произнести это вслух.  — Да, я понимаю… Прекрасно понимаю, — сказала она уже спокойнее, словно смиряясь.  Он ненадолго замолчал, потом уточнил: — Тогда скажи… Ты хочешь остаться здесь или вернуться в Коноху? Амайя не ответила сразу, взвешивая решение, и лишь после паузы заключила: — Я останусь здесь, пока Сэнки жива. Не хочу оставлять её одну.  Саске опустил взгляд на её макушку. — Хорошо.

***

На следующее утро он уже собирался в путь. В доме стояла тяжёлая, вязкая тишина — та самая, что бывает перед расставанием. Её нарушал лишь скрип половиц под шагами Саске и звон посуды, когда Амайя что-то перекладывала на кухне. Она помогала ему собирать вещи — бинты, пилюли, кунаи — в дорожный мешок, стараясь не смотреть прямо. Ночью, пока он спал, она приготовила ему еду на неделю вперёд: сушёное мясо, рыбу, онигири, немного риса и даже сладкие лепёшки, которые он терпеть не мог, но она всё равно положила их — просто потому, что не могла иначе. Амайя аккуратно складывала всё по местам и почти не произносила ни слова — будто любое из них могло сорваться в слёзы. Наконец, когда всё было собрано, Саске остановился у двери, поправил плащ и обернулся. Амайя стояла напротив, глядя на него пустым застывшим взглядом. Но спустя мгновение первой шагнула вперёд и крепко обняла его. — Береги себя, — напутствующе вымолвила она, вцепившись в ткань его плаща. Саске тоже прижал девушку к себе. Несколько минут они стояли молча, словно не в силах оторваться друг от друга. Потом он нехотя отстранился первым и всмотрелся в её лицо. — Ты тоже береги себя.  Амайя подняла руку и провела пальцами по его щеке, очерчивая линию скулы. — Хотя бы пиши мне… Чтобы я знала, где ты и что происходит на миссии, — попросила она и, натянуто усмехнувшись, добавила: — Иначе я сама найду тебя, Учиха. Саске улыбнулся, но комментировать не стал. Он поднял руку и двумя пальцами осторожно коснулся её лба. — Не грусти, жена, — произнёс он тихо. Она заморгала и кивнула, пытаясь улыбнуться, хотя в горле стоял комок. Саске немного помедлил у двери, затем всё-таки шагнул за порог и пошёл вперёд. Амайя осталась на крыльце, провожая его взглядом. У ворот он обернулся ещё раз и задержал на ней взгляд. Тогда она улыбнулась чуть увереннее и помахала ему рукой. Саске в ответ невольно улыбнулся, почти со смешком — в такие моменты она казалась ему вечным ребёнком. Не задерживаясь, он снова направился по тропе к морю. С каждым шагом его фигура становилась всё меньше, пока не растворилась в утреннем тумане. Амайя ещё немного постояла, вглядываясь в ту точку, где он исчез, а затем вернулась в дом. Ноги будто подкосились. Пространство сразу стало пустым, непривычно тихим без него. Мысль о том, что его рядом нет, давила сильнее, чем она ожидала. А осознание собственной беспомощности только злило. И всё же, несмотря на это, она ясно понимала, что, как бы ни хотела удержать его и как бы спокойно они ни жили все эти последние месяцы, Саске — сильнейший шиноби, и он не может просто оставаться рядом с ней. Его место всегда там, где опасность. А ей в нынешнем положении оставалось лишь одно — ждать. Она медленно опустилась на холодный пол и просидела так несколько часов, обнимая колени, пытаясь смириться с этим положением.

***

Ближе к вечеру Амайя не выдержала этой липкой тишины и отправилась к Сэнки. В доме старушки оказалось пусто. Поднявшись к храму, она сразу заметила её силуэт у входа — Сэнки сидела в привычной позе, с закрытыми глазами, будто полностью растворилась в медитации. Услышав шаги, старушка сразу открыла глаза.   — Я знала, что ты придёшь. Амайя подошла ближе, опустилась рядом и обняла колени. — Вы всё знаете… — произнесла она без интонации.  — Саске заходил утром, — сказала Сэнки. — Попросил поддержать тебя.  Амайя не ожидала, что они настолько сблизились, что он заглянет к ней перед уходом. Она сглотнула и опустила взгляд. — Да… Он ушёл. — Разве он не вернётся через несколько месяцев? — осторожно спросила старушка. — В крайнем случае — через полгода? — Вернётся, — слабо выдохнула Амайя. — Но даже так… Я понимаю, что это будет не в последний раз. Сэнки усмехнулась и, будто желая немного приободрить её, протянула: — Знаешь, я раньше тоже ждала мужа месяцами. Он уходил в Страну Тумана помогать брату. И каждый раз я думала, что сойду с ума от ожидания. Потом, уже мягче, с тем спокойным смирением, которое приходит с годами, добавила: — Так уж устроен наш мир, дитя. Даже среди шиноби женщины чаще оберегают, чем сражаются. Они ждут, пока их мужья борются с врагами ради мира и защиты, делают всё во благо семьи… Такова наша незримая доля: хранить то, к чему им стоит возвращаться. Девушка слегка улыбнулась, но грусть так и не сошла с её лица. Она ненадолго замолчала, обдумывая слова женщины — те, казалось, не приносили утешения, а лишь сильнее подталкивали к мысли, что мириться с этим совсем не хотелось. В памяти всплыли слова Саске, обращенные Хару тем вечером за ужином: «Мы не как все остальные». Тогда она не подала виду, будто не придала им значения, но внутри что-то дрогнуло — эти слова словно врезались в память и застряли где-то глубоко, напоминая о себе каждый раз, когда она смотрела на него. Она почти верила в них. Почти верила, что они и вправду не как все. Тем более, когда это подчеркнул сам Саске — он никогда не бросал слов впустую и говорил лишь тогда, когда был уверен. А может… может, ей просто хотелось в это верить. — Знаете, может быть, вы меня не поймёте… Но я не хочу быть такой. Никогда не хотела, — вдруг тихо сказала она. Старушка приподняла брови, не сразу поняв, что та имеет в виду. — О чём ты, Амайя? — Просто… — начала она, стараясь подобрать нужные слова, — я всегда думала, я что сильная. Что не стану сидеть дома, а буду сражаться рядом с ним, помогая как равная. Но… — Что «но»? — переспросила Сэнки. Амайя глубоко вдохнула и ответила:  — Но больше всего мне тяжело не из-за потери силы. Не потому, что я лишилась Шарингана, и не потому, что не смогу сражаться, как раньше… — она замялась, словно борясь с комом в горле и легким смущением. — А оттого… оттого, что я слишком привязана к нему. Слишком сильно. И хочу быть рядом — везде, всегда. Будто… Будто меня держит на земле не гравитация, а он. Будто мы с ним — одно целое, — призналась она искренне, почти шёпотом, словно говорила не только ей, но и самой себе. — Наверное, это глупо. Сэнки улыбнулась, слушая её откровение. Она понимала девушку куда глубже, чем та могла представить. Эти слова напомнили ей о подруге — бабушке Амайи. Та тоже любила Учиху так глубоко и так безрассудно, что, не колеблясь, после встречи с парнем оставила всё позади и последовала за ним в чужую страну, где не было никого ей близкого, кроме него.  Иногда она писала Сэнки письма, признаваясь, что не понимает их традиций, сурового уклада и даже диалекта. Жаловалась, что Учиха — клан строгий, преданный своим законам и чистоте крови, и что браки с представителями других кланов у них не поощряются, а уж с людьми из дальних земель — тем более. Но, несмотря на всё это, она упрямо осталась. Позже, в письмах, сообщала, что не жалеет о своём решении, — писала, что со временем поняла, почему они такие. Упрямые, сдержанные, замкнутые — но если выбирают, то навсегда. Верные до последнего дыхания — и своему клану, и тем, кого считают семьёй. Видя её стойкость и преданность мужу, Учиха постепенно приняли её. Сначала настороженно, потом с уважением, а вскоре и вовсе как одну из своих. Казалось, будто она всегда принадлежала им. — Это не глупо, — произнесла Сэнки просто, без тени фальши. — Ты слишком сильно его любишь, и в этом нет ничего плохого. Амайя опустила взгляд, пальцы нервно теребили край одежды. — Бабушка Сэнки… Я, наверное, никогда никому этого не говорила. Даже вам. Но я… — она запнулась, — я боюсь одиночества. Очень боюсь. Этот страх живёт во мне с детства… С того самого дня, когда всё рухнуло, — она подняла глаза на старушку. — Иногда я сама себе кажусь запутавшейся. В один момент я уверена, что я сильная, что справлюсь с любыми испытаниями, что у меня стальной характер… А в другой — чувствую себя слабой, будто рушусь от малейшего толчка. Она устало прикрыла лицо ладонью и добавила: — Раньше я пряталась за холодностью. Мне все были безразличны, и на всех было наплевать. Так было проще, — она слабо усмехнулась. — Конечно, сейчас всё изменилось. Но с ним всё было иначе с самого начала. С ним у меня никогда не получалось быть равнодушной. Даже тогда, под маской, я всё понимала… Осознавала, что не могу прожить и дня без него. Эта привязанность слишком сильна. И я боюсь, что она нездорова. Будто неправильно так зависеть от одного человека. Но что бы я ни делала — иначе не получается, — горько заключила она. Ей и правда казалось, что эта привязанность не просто грела — она обнажала её до костей. И страшно было не от боли, а от осознания, что однажды это может исчезнуть. Что, если он уйдёт, она снова окунётся в тот невыносимый холод, в котором уже когда-то жила — тогда, когда потеряла всех. Иногда она ловила себя на мысли, что, возможно, легче было бы вовсе не любить, чем жить в постоянном страхе потерять то, что стало смыслом дыхания. Она ясно видела — в её жизни любовь всегда шла рядом со смертью. Брата, сестру, родителей, Итачи, клан — всех у неё отняли. И каждый раз, глядя на своего супруга, Амайя лишь боялась однажды проснуться и понять, что его больше нет. Что он может исчезнуть — умереть, уйти сам, просто перестать быть рядом.  Она не могла отрицать, что, возможно, Саске живёт так же, как и она, — поэтому и терпит её. Как бы не стал терпеть никого другого. Он тоже потерял всё. И, может быть, именно поэтому держался за неё так крепко — будто они были отражениями друг друга: оба сломанные, оба выжившие.  Амайя понимала его, возможно, лучше, чем он сам. Как бы она ни упрямилась, как бы ни пыталась остановить его тогда, когда он сходил с ума, — даже когда встала против него, — она всё равно всё осознавала. Видела то, чего не замечали другие. Когда для всех он казался жестоким и беспощадным, она видела в нём лишь боль. Боль человека, которому слишком тяжело жить с тем, что внутри. Когда другие видели равнодушие и отрешённость — она чувствовала усталость и потерю смысла сближаться с кем-либо. А за его стремлением к силе она видела не легендарного шиноби, которым восхищались другие, а человека, выросшего под тяжестью ожиданий и вечным сравнением с братом, — того, кто не позволял себе слабости и прятал всё это за бронёй безразличия. И чем сильнее она понимала его, тем больше восхищалась. Не вслух — просто внутри. От того, как он смог пройти через столько боли и не сломаться. Как из любви к клану и брату был готов встать против всего мира. Как сохранил любовь к брату — даже тогда, когда шёл убивать его. Как, во что бы то ни стало, остался верен Учиха. Оттого, что, пройдя через страдания, мрак и предательство, он всё же выбрал служить деревне. И, несмотря на осуждение и ненависть, продолжал идти вперёд с поднятой головой. Как, несмотря ни на что, в нём всё ещё оставалось что-то непоколебимо чистое — то, что он пронёс сквозь тьму и ненависть. Та самая детская мораль, тот внутренний стержень, что не позволили ему стать чудовищем, даже когда весь мир уже видел в нём только это. Та, что заставляла его чувствовать вину и искать прощение, невзирая на внутреннюю пустоту. Иногда, когда она смотрела на него, в груди поднималось странное желание — заплакать. Не из жалости, а от самой чистой, немой любви. Но она не позволяла себе этого, стараясь не углубляться в прошлое, — лишь шутила, улыбалась, пытаясь скрасить их дни, словно хотела отвлечь его от всего, что тянуло вниз. Сэнки посмотрела на неё внимательнее. — Дорогая… Так бывает у тех, кто потерял семью и тепло. Ты держишься за него не потому, что слаба, а потому что боишься снова потерять. Он заполняет ту пустоту, что осталась внутри. И знаешь… Кажется, он тоже держится за тебя. Каким бы замкнутым он ни был, видно — в тебе он нашёл своё тепло. С тобой он не может быть холодным. Амайя слегка улыбнулась. Казалось, эта женщина и правда читает её мысли вслух, будто видит всё, что творится у неё внутри. Возможно, она и вправду была права. Сэнки ненадолго замолчала, задержав взгляд на источнике перед собой, и улыбнулась. — Я встречала таких мужчин. Снаружи они кажутся ледяными, будто им всё безразлично. Но именно такие любят сильнее всех. Их любовь не в словах, а в том, как они молча остаются рядом — при любых обстоятельствах. И, знаешь… Я считаю, в этой болезненной привязанности нет ничего дурного, если она даёт вам обоим то, ради чего стоит жить. Никто не идеален. Никто не может быть сильным всё время. Она снова перевела взгляд на девушку и добавила с мягким, понимающим тоном: — Не думай, что ты странная или слабая из-за этого. Не прячь свои чувства. Амайя никак не отреагировала — просто сидела, молча уставившись в гладь источника, как обычно, утонув в своих мыслях. Сэнки тоже замолчала, глядя на воду рядом с ней. Некоторое время они сидели так, не двигаясь, слушая, как редкие капли падали в воду. Потом Сэнки глубоко вздохнула. Она знала — дальше тянуть нельзя. Настал тот момент. — Дорогая, я хочу тебе кое-что рассказать, — старушка повернулась к девушке. Амайя перевела на неё усталый взгляд. — Что, бабушка Сэнки? — спросила она рассеянно, будто заранее ожидая услышать из её уст ничего серьезного. — Обещай мне, что выслушаешь до конца и не перебьёшь, — попросила она серьезным тоном. Амайя молча кивнула и вдохнула с ожиданием.  — Знаешь, Амайя, — начала старушка, медленно поднявшись с места, — мы, здешние люди, верим в богов воды. В их милость… и в их силу. В древние времена жители этой деревни заключили с ними договор. Взамен на покой и защищённость… Чтобы нас не трогали чужие войны, чтобы вражды других стран обходили нас стороной, мы пообещали хранить их храмы и чтить их волю. — Понятно… — только и прошептала Амайя. — Это ещё не всё, — Сэнки иронично усмехнулась, уловив её равнодушный тон. — Я хочу рассказать тебе одну легенду. Легенду о богине Туманной Воды. — Легенду? — переспросила Амайя. — Да. Пойдём со мной, Амайя, — сказала Сэнки и первой вошла в храм. Девушка тяжело поднялась и послушно последовала за ней. — Говорят, давным-давно, задолго до появления нашей деревни, — продолжила старушка, остановившись у алтаря, — в этих местах жила богиня. Её тело было соткано из воды и тумана, а глаза сияли лунным светом. Она оберегала море и заливы, следила за их покоем. И однажды к её берегам прибыл человек — воин, бегущий от врагов. Он был тяжело ранен, за ним гналась целая армия. И тогда она… впервые за века пожалела человека. Спрятала его в тумане, вылечила его раны. И полюбила. Она подошла ближе и провела пальцами по волнистой линии, вырезанной на алтаре. — Долгое время он жил с ней здесь, среди тумана и волн, и впервые она почувствовала, что значит быть не только богиней, но и женщиной. Но вскоре враги нашли его даже здесь. В одну из ночей, когда она молилась, их стрелы поразили его насмерть. Его кровь упала в море, и тогда туман поднялся над всей землёй… Амайя внимательно слушала, всматриваясь в странные выбитые знаки на камне, смысл которых она никогда не понимала. — Она вернула его к жизни, — выдохнула Сэнки. — Хотя не должна была. Богам было запрещено вмешиваться в судьбы людей, тем более даровать им второе дыхание. Но она отдала ему сердце и половину своей души, чтобы он смог снова жить. За это она заплатила — её тело исчезло в водах, а сама она навеки осталась лишь голосом в волнах и туманах этого места. С тех пор говорят: если ты любишь по-настоящему и готов пожертвовать всем, она услышит тебя… и поможет. — Поможет? — Амайя вопросительно посмотрела на неё. — Но как это возможно? Что вы имеете в виду? Сэнки подошла к одному из камней, внутри которого был вставлен старый свиток. — В этом храме хранятся тексты… Ритуал передачи. Любой житель из нашей деревни, кто решится, может здесь отдать свою жизнь — и вернуть тому, кого любит, то, что он потерял. Жизнь, силу… даже Шаринган, — пояснила она прямо и спокойно. Амайя замерла, глядя на символ, выбитый на камне. Пальцы непроизвольно сжались. В голове звенели слова Сэнки, гулко отдаваясь эхом: «Отдать жизнь… Вернуть силу». — Что вы хотите этим сказать? — настороженно спросила она. Сэнки обернулась к ней. В её взгляде оставалась мягкость, но в голосе звучала твёрдая решимость: — Я как житель этой деревни, человек, который когда-то сам прошёл ритуал, могу помочь тебе, Амайя. Девушка в шоке распахнула глаза, будто наконец поняла, к чему она клонит. — Кажется, ты уже всё поняла, — тихо вымолвила Сэнки, опуская взгляд на каменный пол. Амайя резко шагнула к ней и, не сдержавшись, схватила её за плечо. — Нет! Не смейте! Мне это не нужно! — возразила она твёрдо, голос дрожал от напряжения. — Я не собираюсь снова видеть смерть перед глазами близкого человека! Я не выдержу этого! Сэнки спокойно посмотрела на неё. Она ожидала подобной реакции и была к ней готова. Это решение далось ей нелегко — не из страха перед смертью, а потому что не хотелось расставаться с ней и причинять боль. Она слишком привязалась к этой девочке. Слишком долго откладывала разговор, чтобы дать им возможность побыть вместе. И самой Амайе — дать хоть слабую тень утраченного дома, иллюзию семьи, которой у неё больше не было. Хоть ненадолго стать тем, кого жизнь отняла у неё слишком рано. — Я уже прожила свой век, Амайя. В моей жизни было всё, что нужно, — сказала она с грустной улыбкой. — Когда-то, ещё детьми, мы с твоей бабушкой заходили в этот храм и спрашивали друг у друга… будет ли в нашей жизни тот, ради кого мы когда-нибудь решимся на ритуал. Когда я встретила тебя, я поняла: судьба послала мне внучку моей подруги не просто так, — тихо заключила она. Пальцы Амайи судорожно сжались, глаза уже наполнялись слезами. — Но… Я не могу так поступить с вами! Это… Это так жестоко! — с болью почти выкрикнула она, и её голос эхом разнесся по храму. Сэнки протянула к ней руку и взяла её за пальцы.   — Да, милая… Я понимаю тебя, — ласково произнесла она и посмотрела девушке прямо в глаза. — Но я не хочу, чтобы ты страдала. Я буду счастлива принести эту жертву ради тебя. Думаю, это самое достойное, что я могу сделать на закате своей жизни. Ради тебя. Ради своей подруги… И ради Саске. — Но… я… Я не знаю… — растерянно вымолвила Амайя, прикрыв лицо ладонями. — Всё будет хорошо, дорогая. Просто береги себя. Ты — Учиха. И ты сильная, даже если сейчас тебе так не кажется, — сказала старушка тихо и уверенно. Амайя всхлипнула и покачала головой. — Я… не хочу, чтобы вы уходили. Чтобы оставили меня…  — Дорогая… мои дни уже сочтены, — Сэнки немного улыбнулась, но глаза её блестели от влаги. — А вы молоды. И вы настрадались больше, чем я за всю свою жизнь. Главное — он рядом с тобой. И ты никогда не будешь одинока. — Нет, я отказываюсь! — упрямо пресекла Амайя. — Вы меня не уговорите! — Я и не собираюсь, — спокойно ответила Сэнки. — Я лишь прошу позволить мне помочь тебе. Принять моё решение… и мою волю. Амайя опустилась на холодный каменный пол. Колени подогнулись, дыхание стало неровным. Она сидела молча, не отрывая взгляда от одной точки перед собой, будто пытаясь осознать смысл услышанного. Смерть… Она ненавидела её. Ненавидела, хотя не раз сама звала её в минуты отчаяния. Почему она снова здесь? Почему снова должна смотреть ей в глаза? Перед её внутренним взором невольно всплыло лицо Итачи. Его взгляд полон вины и решимости. Его поступок — то, как он всё отдал ради них, ради деревни. Неужели именно в этом и есть настоящая любовь — та, ради которой человек готов пойти на самое страшное, добровольно, без просьб и условий. Просто потому, что иначе нельзя. Сэнки стояла рядом, не торопя. Дала ей время осмыслить, переварить, пережить. Но молчание затянулось, и она наконец заговорила: — Амайя… Для меня куда хуже смерти — видеть, как ты страдаешь. Как теряешь себя от горечи и потери силы. Я не хочу эгоистично жить, зная, что могла хоть немного облегчить твою ношу и не сделала этого. Прими это не ради себя. Ради меня. Дай мне уйти с миром и гордостью. Амайя не ответила. Слова застряли в горле. Совесть будто придавила её к земле — сама мысль о том, чтобы позволить этому случиться, вызывала страх, отвращение и отчаянное бессилие. Она просто сидела, чувствуя, как внутри всё сжимается, а дыхание становится всё тяжелее. Сэнки подошла ближе и обняла её обеими руками. — Всё хорошо… — произнесла она тихо, стараясь хоть немного её утешить. — Не терзай себя. Ты ведь сама понимаешь — я уже стара. Смерть может настигнуть меня в любой момент. И если всё равно пришло моё время, пусть это будет не зря. Лучше отдать жизнь за что-то, чем просто угаснуть. Амайя глубоко вдохнула, пытаясь совладать с дыханием, но дрожь не проходила. Внутри всё будто застыло и одновременно пульсировало от липкого, тяжёлого страха. Сэнки чуть отстранилась, взяла её за руку и потянула, заставляя подняться. — Не тяни, Амайя, — в её голосе не звучало ни просьбы, ни приказа — лишь спокойное, почти обречённое принятие. — Пока я готова… сделай это. Амайя сглотнула и поднялась, не в силах вымолвить ни слова. Провела ладонью по лицу, стирая слёзы, и отвела взгляд — смотреть ей в глаза было невыносимо. — Подойди ближе, — сказала старушка, жестом приглашая к алтарю. Амайя посмотрела вперёд. Ноги будто налились свинцом, но она всё же сделала шаг, потом второй, пока не оказалась рядом. Сэнки встала напротив, протянула руки и слегка склонила голову. — Пожалуйста… Держись, я тебя прошу, — попросила она напоследок с надломом в голосе. — Пусть это будет моей последней просьбой. Просто стой рядом и не вмешивайся, пока я не скажу. — Хорошо… — только и прошептала Амайя, не смея возразить, видя в её взгляде ту самую решимость и отчаянность. На камне лежали старые свитки и небольшой, истёртый временем кинжал с выгравированными символами воды. Лёгкий туман уже стелился по полу храма, словно оживая вместе с молитвами, что Сэнки начала тихо шептать. — Научи меня быть водою, — произнесла она чуть громче, и воздух вокруг зашевелился. — Научи меня отдать силу тому, кто её достоин. Забери мою жизнь… и верни ей зрение. Амайя всхлипнула и прижала ладонь к губам, глядя, как вокруг женщины завихрился тонкий, мерцающий туман. Ветер коснулся их лиц, свечи на алтаре вспыхнули ярче голубоватым пламенем, и их пламя зашевелилось в унисон её словам. Сэнки взяла кинжал и уверенным движением разрезала себе ладонь. Амайя в ужасе распахнула глаза — хотела броситься к ней, остановить, но застыла, будто что-то внутри не позволило. Она понимала: теперь в этом уже не было смысла. Кровь женщины закапала на камень — густые капли впитывались в трещины, будто в голодную землю. Старушка положила ладонь на алтарь, и с каждым её словом трещины начинали светиться — будто сама вода отзывалась на её зов. Затем она обернулась и жестом подозвала Учиха. — Теперь ты, — произнесла она спокойно, без колебаний. Амайя нерешительно протянула руку — пальцы дрожали, но Сэнки не дала ей времени передумать. Лезвие резко разрезало кожу, оставив глубокий разрез, но Амайя даже не вздрогнула. Эта боль показалась ничтожной по сравнению с тем, что происходило внутри. Капли её крови также начали стекать в трещины и светиться мягким голубоватым светом. И вдруг, спустя какое-то мгновение, Амайя почувствовала, как по коже медленно пополз холод — будто лёд растекался по венам, заполняя каждую клетку тела. В глазах начали вспыхивать крошечные искры — сперва слабые, болезненные, потом всё ярче. Боль пронзила её тело, но вместе с ней пришло другое чувство — лёгкое, будто кто-то мягко коснулся её души. Туман поднимался выше, закручиваясь вокруг них обеих, наполняя воздух запахом дождя и моря. Сэнки едва держалась на ногах, но не прекращала шептать: — Пусть её глаза снова видят… Пусть её путь будет светел. Забери моё дыхание, забери моё сердце… но верни ей её силу. В этот миг Амайя едва удержалась, чтобы не закричать — будто кто-то резко вонзил в глаза каленое лезвие. Боль хлынула внезапно, разрывая изнутри, будто что-то древнее и живое пыталось прорваться наружу. Мир вокруг исчез, растворился — осталась только тьма и пульсирующее давление в висках. Но потом, как будто чья-то сила потянула изнутри, холод стал сменяться теплом — сначала слабым, еле ощутимым, потом всё мощнее. Казалось, чакра возвращается в глаза, пробуждая то, что было похоронено вместе с её силой. По венам прокатилась волна — ледяная и горячая одновременно. Сердце забилось быстрее. Веки задрожали, и сквозь них прорвался яркий алый свет. Он рос, усиливался, будто заполняя её изнутри. С каждой секундой становилось труднее дышать — воздух звенел, а тело словно раскалялось изнутри. Амайя распахнула глаза — и тьма рассеялась. Мир вспыхнул красным. Всё вокруг — линии, очертания, чакра, мельчайшие движения — предстали с пугающей чёткостью. Её Шаринган вновь зажёгся — яркий, насыщенный, живой. В самом центре зрачка медленно раскрылся тонкий узор — лепестки лотоса, сияющие в сплетении вращающихся томоэ.  Она не могла поверить в это. Слёзы хлынули, размывая алое сияние. Внутри всё смешалось — облегчение, боль, счастье и отчаяние. Она прикрыла рот ладонью, сдерживая рыдание, и шептала себе под нос: — Оно… вернулось… Сэнки стояла, уже пошатываясь. Её дыхание было неровным, лицо — бледным, но в её усталых глазах теплилась радость. — Вот так, милая… — вымолвила она, глядя на алые глаза девушки. — Теперь ты снова сильна. После этих слов её ноги подкосились, и она почти рухнула, но Амайя молниеносно подхватила её, ощущая, как новая сила пульсирует в теле, будто двигаясь сама по себе. Она осторожно опустила старушку на холодный каменный пол у алтаря. Сэнки слабо улыбнулась, а Амайя, дрожа, опустилась рядом на колени. Она взяла её руки в свои — кожа была уже холодной, но под пальцами всё ещё ощущалось крошечное, ускользающее тепло. — Бабушка Сэнки… Спасибо вам… — произнесла Амайя с надрывом, каждое слово проходило сквозь горло, разрывая его изнутри. — Я никогда не забуду всё, что вы сделали для меня. Никогда. Я всегда буду любить вас… чтить и помнить… — последние слова сорвались почти беззвучно, утонули в рыдании, которое она больше не смогла сдержать. Слёзы катились по её щекам, падали на одежду женщины, оставляя тёмные пятна на ткани и смешиваясь с сыростью камня. Она понимала, что никогда не сможет отплатить ей за всё, что та сделала. Теперь любые слова благодарности звучали бы слишком поздно. Сэнки посмотрела на неё еле открытыми глазами, дыхание становилось всё тише, словно жизнь таяла с каждым вдохом. — Амайя… живи долго, — произнесла она слабеющим голосом, отдавая последние силы этому последнему напутствию. — Так же, как я прожила свою жизнь. Вместе с ним… Сквозь рыдания Амайя с трудом смогла выдавить, голос срывался на каждом слове: — Мне так жаль… что Саске не успел с вами попрощаться… Ему будет больно… так же, как и мне, когда он узнает, что случилось… Старушка ещё раз посмотрела на девушку. Её губы дрогнули, словно она хотела что-то сказать… Но звука не последовало. Глаза медленно закрылись. И больше уже не открылись. Амайя застыла. Несколько мгновений она просто смотрела, не веря, не осознавая. Потом дрожь прошла по телу, и она сдавленно выдохнула. — Нет… пожалуйста… — вырвалось у неё шёпотом, пока она ещё крепче сжимала остывающие руки женщины. Она обняла безжизненное тело, прижала к себе, будто могла вернуть тепло, вдохнуть в него жизнь, заставить сердце снова биться. Но тело уже остывало, и с каждой секундой между ними росла непоправимая пустота.  Ещё одна смерть… Ещё одна, которую ей предстояло пережить. Она бы отдала всё, лишь бы в эту минуту рядом с ней оказался её муж. Может, это эгоистично — желать, чтобы он снова увидел её боль, — но только он мог бы хоть немного унять её. Даже просто своим молчанием. Храм погрузился в гробовую, отчаянную тишину и мрак. Лишь туман стелился по каменному полу, а пламя свечей дрожало, отражаясь в её глазах — в тех самых, что теперь вновь пылали Шаринганом. Амайя так и осталась на холодном полу — обнимая Сэнки, не отпуская, словно пыталась удержать её в этом мире хоть на миг дольше.