Часть 1

После окончания съёмок кадр за кадром свет в студии выключался с таким гулким треском, что казалось — это бьются бокалы шампанского о стеклянный пол. Единственный тусклый маяк диодов виднелся в гримёрке. Усталость была такой очевидной, что, если бы нужно было прямо сейчас выключить свет, Барановская бы не встала и не выключила. Даже если бы остался последний киловатт на земле. Юлия откинула волосы и посмотрела в зеркало: черно‑синяя тень под глазами (а ведь говорили, что тушь дорогущая и выдержит даже купание в Мариинской впадине в торнадо), губы чуть пересушены помадой, а в голосе — усталость, не стеревшаяся даже после финального «до новых встреч». Он вошёл, не стуча. Увидел её — и на лице искра, чужая, резкая. Дрожь улеглась, уступив место привычной надменности и лёгкому раздражению, которое он не скрывал. Гордон всегда относился к ней с легким снисхождением, в конце концов, Юля попала в его руки совсем юной, и он считал, что имеет на это право. В его руке — бутылка виски, тёмная, тяжёлая. Он подошёл, с лёгким пренебрежением снял пробку. – Саш... – Юлия сделала шаг назад. Но он не замешкался и не отступил. – Можешь просто перестать быть идеальной? Меня уже подташнивает от твоей эмпатии, нерешительности и правильности в одном флаконе, – спросил он негромко, с горечью и упрёком. – Ты так боишься падать, что не даёшь себе жить. И я не о каблуках, Юля. Её сердце стукнуло где-то в районе горла и предательски замерло. Собака, лучше бы пошла к кардиологу вместо работы. Одно Юля знала абсолютно точно: Гордон прав. На все миллионы процентов. И знала это слишком хорошо. Развод резанул так глубоко, что многие годы банально не дали оправиться. Страх близости. Внутренние страхи. Она, Юля, просто комок нервов и недоверия. Александр прикоснулся к её руке — твёрдо, но не жёстко. Так, будто проверял границы. Хотя сколько раз он их уже нарушал. Сколько раз переходил все эти черты одну за одной. Девушки были разные, особенно по возрасту, но всегда — баснословные красавицы. – Выпьем? – он предложил, но не дал ей шанса отказаться. Поднёс бутылку ко рту, сделал залп. Глоток резанул — и лицо его изменилось. Сбросилось напряжение, но глаза остались острыми, зоркими, будто бы он старый, видавший виды орёл. А она — бедный степной кролик. Одно движение когтей, и всему настанет конец. Она выдохнула, не зная, что ответить. Опасность витала в воздухе — ощущалась в каждом вздохе и в сдержанных ухмылках. Он приблизился. Он знал её. Видел, как она держится. Но сейчас её броня трещала, и он почувствовал шанс, который не появлялся слишком часто — когда человек добровольно опускает щиты. – Что хочешь? – спросила она робко, голос хриплый, будто предвкушая боль. Он не ответил словом. Его рука скользнула к шее Юли, пальцы нашли кожаную лямку платья. Он дернул — и ткань платья обрушилась вниз так безжалостно и безвозвратно, открывая обнаженную лощенную кожу. Гордон коснулся губами плеча — решил начать с самой невинной точки, повёл вниз по шее, и рука его охватила грудь — твёрдо, по‑мужски, но почти нежно. Юлия закрыла глаза, вслушиваясь в удары сердца. Её дыхание стало сухим, прерывистым, горящим. – Ты... – прошептала она, но он прижал её к стене, так, что мир вокруг исчез. Только они — их тела, их жаркое притяжение, смесь боли и желания. Он не отпускал, а просто крепче прижал, губы скользили по шее, по ключице, руки меняли хватку, гладили — как будто щадя её. Но внутренний огонь не утихал. Он зацепил большим пальцем край нижнего белья и потянул вниз, трусики были абсолютно лишними, и она позволила — с падающим грузом на губах и закрытых глазах. Александру впервые в жизни захотелось назвать девушку сучкой. Это было ему настолько несвойственно, но слово так и вертелось на языке. Хотя уж сучек в его постели побывало немало. Его сильные руки одним движением закинули обе стройных ножки к себе на бедра так, чтобы вариантов вырываться просто не было. Парочка попыток отпихнуть Гордона от себя, которые не увенчались успехом, и наконец — долгожданное наслаждение. Его член был горячим, мгновенно погрузился в пульсирующее лоно с тонной смазки. Это почему-то вызывало у Александра улыбку — стоило так сопротивляться, чтобы потом так жарко намокнуть. Движения поначалу были очень рваными, кажется, мужчина хотел отомстить ей за что-то или просто размазать по стенке, но, разумеется, больно никому не было. Это было слишком хорошо. Больно всегда ли было присутствовать с ним? Наверное. Но сейчас боль сливалась с наслаждением, и она опять чувствовала — живёт. Возможно, впервые за последние месяцы. Её руки нашли его плечи, потом спинку рубашки, цепляясь, как будто боясь потерять. И он также держал её — как не отпустить никогда. Когда всё кончилось, студия была совсем пустой. Он уронил плечи; она скользнула к полу, пытаясь бегло найти одежду и хоть чем-то укрыться. Черта была безнадежно пересечена, это ощущалось как беспредел. – Юль, – тихо, почти неслышно произнес ведущий. Бутылка опустела, и в ней больше ничего не было. – Я больше так не могу, – сказала она первой. Её голос уже не дрожал. – Я не хочу... Он провёл лицом по её волосам, грубо вздохнул. – Я знаю. Я не вернусь к старым привычкам. – Он сделал вдох. – Но хочу быть честным: я хочу тебя. Она посмотрела на него. И заплакала. Слез не было много, но каждая — из боли и облегчения. Из усталого изнеможения. – И я хочу тебя, – прошептала она. – Но не только так. Он забрал бутылку и поставил на стол. Его лицо рассекала слабая улыбка — уязвимая и странная. – Тогда... останься. Не завтра. Вот так — сейчас. Она кивнула. Медленно. И он обнял её. Потому что, может быть, ждёт давно. И только здесь, ночью, в пустой студии, они впервые могут оставить броню — оба. Вместе.