Холодно, но стабильно

      – Боб? Бо-об? Ты слышишь меня?       Рука легла на панель, и он нажал на кнопку. С потолка медленно опустилась металлическая клешня, подхватывая тело – обледеневшее, с обнаженными костями, словно оно слетело с высот Эвереста. Лед сковывал каждую трещину на коже, а кровь давно застыла в кристаллах снега.       Это был очередной скучный эксперимент. Его нельзя было назвать ни удачным, ни провальным – скорее обыденным. Без мелькающих на фоне силуэтов, без игры со светом, без пролетающих мимо камеры пуль. Словно это действительно могло им помочь.       Так называемые "революционеры" мертвы. Кроме одного. Того самого, выходки которого хранятся в укромной папочке на рабочем столе, в нескольких флешках и распечатанных копий. Клон номер один.       Каждая мысль о нем сопровождалась не заботой, не теплой памятью, и уж точно не той привязанностью создателя к своему несовершенному изделию. Там была только зависимость. От образа, от имитации, от всего, что напоминало ему об исходном. О Роберте.       Том отчетливо помнил тот момент, когда Первый только родился. Когда его глаза были небесно-голубыми, горели желанием узнать, понять, стать частью этого мира.       Но он не мог позволить себе привязаться.       Посадил в симуляцию, в безгранично белое пространство и начал эксперимент.       Это была не просто проверка на выносливость или замеры базовых показателей. Кисти его рук были прикованы к стене, он не мог двигаться. Задерживал дыхание, лишь бы не вдыхать яд – Эдисон заметил это только при повторном просмотре.       Он думал, что после этого ему станет легче. Что он забудет этот надоевший образ, этот взгляд, который смотрел не в камеру, а на него, на самого ученого. На человека, который его туда посадил.       Он ошибся.       Теперь вместо перепуганного, хрупкого парня на него смотрел мужчина.       Пусть агрессивный, непредсказуемый, но в нем все еще жила его тень. В каждом движении челюсти, в том, как он склонял голову в паузах между словами, когда у него еще была надежда договориться.       Он не был Робертом.       Но был ближе к нему, чем кто бы то ни было.       Том медленно отстранился от панели. Спина отзывается тянущей болью – он даже не заметил, как долго находился в одной позе. Пальцы все еще зависали над клавиатурой, будто в надежде написать что-то важное, но так и замирают. Он глядел на отражение в потухшем экране – тусклое, бледное, с чуть обострившимся скулами. Очки сидели ниже обычного, почти на кончике носа, но он не стал их поправлять. От укладки не осталось ничего: волосы торчали в разные стороны, как после долгой ночи без сна. Он уже и не помнил, когда в последний раз был дома.       Монотонное гудение фильтров звучит эхом в его голове, и он поднимается. Нужно выходить.       Датчик срабатывает под каблуком, и металлическая дверь с щелчком отъезжает внутрь стены.       Том шел не торопясь. У него не было ни особой цели, ни задач, которые нельзя было отложить еще на день. Просто решил размяться.       Коридоры все те же – белые, бесконечные, словно нарочно выстроены так, чтобы потерять в себе счет чужих шагов. Лампы слабо горят, но света хватает, чтобы не оступиться.       Лаборатория встретила привычной тишиной и затхлым воздухом. Ничего не изменилось. Здесь никогда ничего не меняется.       Та же мебель, что как стояла с первой покупки, так и стоит. Тот же стол, немного потертый, с отколотой краской в углу. На его поверхности – настольная лампа, ноутбук в спящем режиме, распечатки с графиками и пустая кружка, с кофейным кольцом на ободке. Чуть в стороне – плата с выгоревшими дорожками, неубранный паяльник, закатившаяся за край отвертка. Рядом – контейнер с пробирками: в одной мутная жидкость, в другой лишь кристаллизованный осадок на дне.       На стеллажах вдоль стен пара книг, пыльных, непрочитанных. Несколько свернутых в трубку листов со старыми схемами, забытая защитная маска, коробки с голубыми жилетками. Он и не помнил уже, зачем.       Экран ноутбука мягко мигнул. Возле тачпада все еще была прикреплена желтая заметка: «Перепрошить интерфейсный модуль». Возможно, не забыл. Может, просто оставил на потом.       Бросил взгляд на время. Поздно. Но домой он все равно не собирался.       Протянул руку, взял блокнот – тот самый, что всегда валяется где-то между бумагами, и неспешно вышел.       В голове – пусто. Ни мыслей, ни плана, только шум вентиляций и отдаленное пищание какого-то механизма на другом конце прохода.       Он не оглядывался.       Просто двигался вперед.       И только когда поднял взгляд, понял, где оказался.       Напротив – капсула. Стояла посреди пустой комнаты, будто экспонат в музее. Свет внутри мягкий, рассеянный. Роберт почти не шевелился. Не потому, что спал, а потому, что ему просто не оставили такой возможности.       Тонкие провода тянулись от висков – почти незаметные, если не знать, куда смотреть. У шеи – тонкая трубка. Сквозь нее шли растворы, микроэлементы, поддержка глюкозы. На запястьях тускло светились два круглых датчика – терморегуляция, уровень кислорода. Все данные стекались в капсулу напрямую, без шумов, без экранов.       Все это Том знал наизусть. Каждую из этих деталей. Он сам собирал схему, шаг за шагом. И все равно каждый раз задерживал взгляд, словно надеялся, что что-то изменилось.       Но он все еще был там, в тишине.       Волосы не подстригались несколько лет. Отросли, закрывая лоб и уши. На скулах чуть ввалились щеки – стандартная потеря веса при глубокой терапии. Кожа светлая, почти прозрачная, через которую проступала тонкая сеть капилляров. Возле брови – небольшой рубец.       Том помнил, откуда он. ***       Была середина лета. Они тогда еще жили на отшибе города, на одной улице. Им лет по семь, они сидят на дереве у какой-то старушки соседки и распихивают по карманам шорт еще зеленые, неспелые абрикосы.       – Быстрее, пока опять не заорала, как в тот раз, – шептал Роберт, ухватившись за ветку и притягивая ее к себе, чтобы дотянуться до фрукта.       В кудрях у него застряло пара листьев, прутик, и тонкая паутина. Что-то мелкое, вроде паука ползло по виску, но он не замечал – был слишком сосредоточен на добыче.       Эдисон поморщился, дернулся, будто сам почувствовал, что что-то ползет по его коже, но говорить ничего не стал.       И в тот момент, когда Смит сорвал еще один абрикос, снизу раздался крик:       – Ах вы мелкие воры! Я вам дам мой сад обдирать!       Они с визгом сорвались вниз. Сланцы скользили по пыльной плитке, и Том перепрыгнул через забор первым. Следом – Роберт. Но стоило ему оступиться, как задел ногой неровно лежащий камень и грохнулся на живот.       Из его брови сочилась кровь, но он не плакал. Поднялся, отряхнул шорты и бросился собирать с земли выпавшие из карманов абрикосы, словно единственное, что ему стоило спасать в тот момент, были эти зеленые плоды.       Тогда Том думал, что это была их первая «серьезная рана». Первый шрам.       И он ведь даже не заплакал.       После этого в Роберте появилось что-то новое.       Тихое.       Слишком взрослое.       Второе сентября. Первый день школы. Оставшийся запах краски в новом классе, будто его даже не пытались выветрить. Новые шторы, цветы, словно родители и правда думали, что они останутся целыми уже к концу месяца.       Шрам заметили сразу. Едва зашел в класс, и уже ловил на себе взгляды. Не то, чтобы осуждающие, скорее ту самую липкую, насмешливую заинтересованность. Каждый из них словно говорил: «Ты что, типа крутой?», щелкая ручками.       А Роберт отмахивался. Отнекивался, делал вид, что ему и правда нравилась вся эта показная бравада. Пару раз даже подыграл, мол, да, такой я, опасный и дерзкий, прямо как те крутые парни во взрослых боевиках.       Только Том, сидевший за соседней партой видел, как тот перебирает пальцы под столом. Медленно, будто пересчитывает. Как взгляд касается поверхности дерева, без желания смотреть выше чужих подбородков. Как, выходя из класса, машинально дотрагивается до шрама, будто проверяет, на месте ли он. Его смех звучал как отрепетированная реплика. Словно он к этому готовился.       С тех пор он редко смеялся по-настоящему. ***       Они росли вместе. Вместе ходили на кружки, дополнительные занятия по химии и математике. Они были словно одним человеком, словно братья, которых разделили при рождении, отправив в разные семьи.       Все шло как по плану: старшая школа, затем вступительные. Вместе выбирали универ, вместе поступили. Роберт хотел чего-то большего, невозможного – изменить что-то в этом мире, сделать его лучше. Они вместе выбрали биоинженерию и нанотехнологии – но Смит пошел туда просто потому, что иначе не мог.       Именно тогда он и встретил ее. ***       Весна, третий курс, лекция по биомедицине. Они сидели за круглым столом, в группе по пять человек и спорили о границах между лечением и улучшением человека. Тогда он впервые молчал. Но стоило выйти за пределы аудитории – и его было не остановить.       Он говорил о ней весь вечер: по пути домой, за ужином, перед сном – а наутро все начиналось заново. Рассказывал о светлых волосах, о глазах цвета горького шоколада, о ее улыбке, от которой, как по его словам, будто теплеет в груди. На этой фразе он обычно прятал взгляд и прикрывался кружкой кофе, как будто это могло спрятать румянец.       Стоило Тому уйти из библиотеки раньше, как Смит вернулся с новой историей, новым контактом в телефоне и сияющей, чуть виноватой улыбкой.       Тогда он только слушал. С усмешкой, с интересом, иногда с легкой тревогой – той, которую не показывают. Но один разговор он запомнил особенно ярко. ***       Однажды они сидели на балконе их старой, съемной квартиры. За перилами простирался неспешный, летний рассвет, заливающий мир мягким светом и приятным холодком. В руках у них по банке пива, а рядом, на полу – маленькая, красная коробочка с кольцом внутри. В тот момент казалось, что время остановилось, и впереди – целая жизнь, полна надежд и бесконечных возможностей.       – Том, честно… как только мы выпустимся, я не буду ждать ни секунды. Я пойду и женюсь на ней. Просто потому что… кто еще, если не она, сможет понять меня с полуслова?       Пусть он и был пьян тогда, но слово сдержал. Сделал предложение на следующий же день после выпускного. И она согласилась.       С тех пор кольцо почти не покидало его палец. Для Роберта это был не просто кусок расплавленного золота – это была память. Память о ней. А сейчас о ней напоминала лишь тень на безымянном пальце.       Эдисон не знал, где она и что с ней. Ему просто хотелось верить, что она там, где все еще пахнет утренним кофе и его рубашками. Там, где было тихо и безопасно.       Там, где все осталось на своих местах.       Все еще ждет его. ***       Рука скользнула по блокноту, все еще теплому от ладони. Сделал пару пометок, коротких, почти машинальных. Не потому, что было что фиксировать. Просто… привычка.       Взгляд пробежался по строчкам. Одинокое слово, не подчеркнутое, но выделяющаяся среди других таких же небрежных изгибов чернил.       «Нейрональная десинхронизация».       Разве теперь это имеет значение?       Том не сразу вспомнил, что это написал он сам. Слово не имело отношения к текущему состоянию Роберта – капсула работала безупречно, без сбоя. Он знал – у него нет повода для волнения.       Провел пальцем по бумаге – медленно, как будто хотел стереть. Но заметка осталась. Как напоминание, пришедшее ниоткуда. Или из прошлого. ***       Конец лекции. Может, осень. Или зима. Он уже не помнил точно. Только как профессор, затянув шарф на шее, торопливо собирал вещи, будто заранее знал, что его попытаются задержать. Папки, планшет, какие-то распечатки суетливо, почти раздраженно влетели в портфель.       Уголком глаза Том заметил, как сосед по парте резко поднялся. Роберт прижимал к боку увесистую книгу с зеленой обложкой, кажется, по нейрофизиологии. Лицо у него было всё то же: решительное и слегка одержимое идеей достать старого препода.       – Ты серьезно?.. – пробормотал Эдисон, но тот уже шагал прочь, целенаправленно, будто боялся, что лектор исчезнет за горизонтом.       Том с неохотой поднялся, сунул в рюкзак тетрадь, обгрызанный карандаш и маленький ластик, и, вздохнув, потянулся следом.       Рассеянный солнечный свет пробивался сквозь окна, отбиваясь от стен. В коридоре было неожиданно пусто, настолько, что можно было услышать глухой стук чужих ботинок по выцветшему линолеуму.       – Профессор! – голос Смита разнесся эхом по длинному проходу. – Постойте, вы не ответили!       Преподаватель не обернулся, но шаг замедлил. Может надеялся, что ученик сдастся. Или просто знал, что убежать не получится.       – Что на этот раз, Смит? – спросил он, не поворачиваясь. В голосе слышалась даже не раздражение, а скорее хроническое примирение с реальностью, в которой этот студент снова оказался.       Роберт поравнялся с ним, оказавшись чуть сбоку – не преграждая путь, но все же мягко навязывая разговор. Эдисон подошел чуть позади, не поднимая взгляда и пытаясь держаться на полшага от них, словно случайно оказался рядом.       – Вы говорили, что при нейрональной десинхронизации рушится кинетическая карта. Связь между отделами, – заговорил он быстро, торопливо, будто боялся упустить мысль.       Профессор косо глянул на него поверх широкой оправы очков, прищурившись. В этом взгляде можно было уловить смесь иронии и обреченности, а по пальцам, сжимающим ремень портфеля – профессионально скрываемую раздраженность.       – Ну? – коротко бросил он.       – Это может означать, что мозг теряет связь с телом? Что он… теряет контроль?       Небольшая пауза. Короткая, но слишком явная, чтобы ее упустить. Профессор наклонил голову набок, как будто взвешивал ответ. Или оценку, которую поставит этим двоим в конце семестра.       – В целом – да. Но "контроль" – не самое точное обозначение. Структура становится нефункциональной. Непредсказуемой.       Роберт наклонился ближе.       – А что если не непредсказуемой… а свободной? Что, если это не сбой, а отказ быть чьим-то инструментом? – в его голосе прозвучала странная интонация – не вопрос, а почти защита воображаемой позиции.       Том дернулся. Не то, чтобы удивленно, скорее с легким скепсисом. Губы дрогнули, и он тихо хмыкнул, отведя глаза в сторону сразу же, как только заметил на себе этот резкий взгляд лектора и его сухую усмешку.       – Опасно умные формулировки для студента без допуска к лабораториям, Смит, – пробормотал он, выравниваясь в спине. – Вы, случаем, не собираетесь устроить переворот в чьих-нибудь мозгах? Или просто репетируете, как довести до нервного срыва весь преподавательский состав?       Эдисон, покосившись на Роберта, тихо усмехнулся. Тогда он не думал, как этот разговор сможет повлиять на друга. На его одержимость свободной структурой, на тягу к свободному мозгу.       Тогда казалось, что все, чем он был одержим – это видеоигры, линейки и кофе. ***       Привычки у них менялись редко. Особенно у Смита. Даже после основания BOBSOC. Сколько бы лет не прошло, Том всегда знал, где его искать – в той самой лаборатории, в которую по утрам просачивался сонный свет сквозь приоткрытые жалюзи, где смешивались запах озона, пластика и легкой свежести, напоминающей аромат новой книги. Для них двоих эта комната давно уже стала чем-то большим, чем просто местом. Почти домом.       Он вошел бесшумно, держа в руках две чашки с горячим кофе.       – Вот ты где. Я уж думал, ты умер или ушел в подполье, – бодро произнес блондин и чуть склонился, заглядывая за стопку бумаг. – Домой не собираешься?       Как и ожидалось, Роберт сидел за столом – полускрытый за проводами, пробирками и аккуратными стопками листов. Не бардак, нет. Все было расставлено слишком четко, слишком логично, словно по какому-то заданному алгоритму.       – Это и есть мой дом, Томми, – пробормотал он, не отрываясь от работы.       Эдисон подошел ближе, поставил одну из чашек рядом. И только тогда, среди всего этого аккуратно разложенного безумия заметил ее.       Новую схему.       Что-то круглое, напоминающее арку, покоилось на креплении в виде прямоугольной платформы. Сверху – несколько двенадцатигранников, четыре, может быть, пять штук, и каждый выкрашен в свой цвет. Они казались слишком тяжелыми. Слишком неправильными. Особенно если учесть, что все устройство должно было умещаться в пределах одной комнаты.       Он смотрел – и чувствовал.       Это была не игрушка.       Не та головоломка, при взгляде на которую у него замирало сердце, а дыхание сбивалось в нетерпении, как перед открытием новой формулы.       Нет.       Что-то в ней тревожило.       Что-то, во что, возможно, лучше было бы не влезать.       – Конечно, как же, – протянул Том, подтягивая к себе стул и садясь рядом. – Только ты, графит, и полное отсутствие личной жизни.       Он сделал глоток кофе, откинулся на спинку стула и вернул взгляд к схеме.       – У меня складывается ощущение, что ты ушел в регрессию с тех пор, как создал EDITH. Где она, к слову?       Эдисон скользнул взглядом по лаборатории, небрежно, словно стараясь скрыть заинтересованность, но в этом движении читалась некая надежда. Он знал, что EDITH всегда где-то торчала: на стойке, на подоконнике, на клетке с крысой. Но на этот раз – пусто. Ее нигде не было.       Роберт отстранился от схемы, и, подняв глаза на друга, почти весело заявил:       – Я ее выбросил.       Том моргнул, и медленно обернулся к нему.       – Ты выбросил… EDITH?       – Она больше не подходила под новую концепцию, – пожал плечами он. – Хотел, чтобы стреляла лазерами, как нормальная машина, а она взломала базу данных нашего универа и прислала мне пароли от локальных сетей в радиусе трех километров. Даже без иронии – полное разочарование.       Эдисон держал в руках кружку, словно не знал, что с ней делать. Поднес к губам, но не отпил.       В голове не укладывалось то, как его друг мог так спокойно об этом говорить. Он работал над этим проектом неделями, разбирая и собирая его заново. Продумывал все до мелочей: оправа, стекло, куда вписать этот искусственный интеллект так, чтобы это выглядело не просто оригинально – а красиво, удобно, и достойно реального использования. После демонстрации ему писали десятки компаний, умоляя о сотрудничестве и мечтая поставить эти очки на витрины, а он… как будто все это вообще не имело значения.       – Странно, что она не попыталась переписать прошивку спутников, – вздохнул он, про себя констатируя факт утраты. – Вдруг бы 6G по всему городу запустила.       Но Роберт только усмехнулся, возвращая взгляд к схеме – будто эта загадка была дороже ему чем любые спутники.       – Ладно. Так что на этот раз? – Том наклонился к столу, поправляя очки ладонью. – Похоже на кольцо. С проводами. И кристаллами. Это что, украшение?       – Структурная модель, – с легкой улыбкой произнес Смит. – Он строит поле по принципу резонансного синтеза. Кристаллы – как точки в сети. Когда они совпадают в ритме – поле стабилизируется, проникая в молекулярную структуру объекта.       – Допустим. И как "он" называется?       – Мы с ним пока еще не договорились, кем он будет.       – Так ты теперь еще и с машинами выясняешь отношения. Отлично, – фыркнул ученый, отпивая кофе и ставя кружку на стол. – А оно, прости, не взорвет мозг первому подопытному?       – Не взорвет. Перепишет, – Роберт сделал паузу, пробегая взглядом по линиям и кривым надписям на полях. – Он убирает блоки, открывает чужие паттерны. Ткани подстраиваются. Иногда – на клеточном уровне. Иногда – глубже. Если повезет, получится синтез. Если нет–…       – Роберт, постой, – прервал его Том. – Я серьезно. Ты не боишься, что система попросту не выдержит?       А в ответ – мягкая улыбка. Непринужденная.       – Мы ведь оба знаем ответ. Тогда начнется десинхронизация, – он откинулся на стул, закидывая руки за голову. – Не катастрофа, Том. В любом случае не та, которую описывают в книжках.       Эдисон скрестил руки на груди, отклоняясь назад – не столько в жесте расслабленности, сколько в попытке отстраниться от навязчивых мыслей.       Взгляд лениво прошелся по окну, и потом, медленно, с небольшой иронией в голосе, сказал:       – С такими речами ты рискуешь стать героем антирекламы для грантовой комиссии.       Роберт рассмеялся – негромко, искренне. Словно не видел в этом ничего, что могло бы его насторожить.       – Ну кто-то ведь должен показывать, куда уходят деньги.       Эдисон глубоко вдохнул, качая головой.       – И ты собираешься это проверить? На человеке? – он чуть наклонился вперед, а его взгляд стал напряженнее. – Мы оба знаем, к чему обычно приводит такое любопытство. Мы ведь не на третьем курсе. Это не лабораторная работа.       – Я знаю.       – Нет, ты не знаешь, – перебил Том, опустив руки на стол. – Если бы знал – не сидел бы здесь с моделью кольца на столе и видом первооткрывателя.       Он сделал паузу. Дотронулся до листа, провел по одной из линий пальцем.       – И ты думаешь, что это пропустят? – вздохнул он, поднимая глаза обратно на друга. – Это не просто "не одобрят". Это по этическим нормам даже не рассмотрят. Вспомни, что нам всегда твердили: не лезь в то, что не сможешь потом объяснить.       И тут Роберт повернулся. Медленно, отрывая взгляд от схемы и задерживая его на прямоугольных линзах очков. Его уголки губ дрогнули, словно он пытался вернуть прежнюю улыбку.       – А ты уверен, что можно объяснить все? – спросил он. – Может, мы просто привыкли бояться того, что за пределами протокола.       – Я просто не хочу, чтобы твое имя мигало в новостях как "человек с комплексом Бога".       Том посмотрел в сторону эскиза, и добавил, уже чуть тише:       – Это твоя репутация, Роб. Это твое будущее. Наше будущее.       Но Роберт не ответил.       Только продолжил смотреть на чертеж – так, будто слова Тома касались кого-то другого. ***       В следующие недели Эдисон почти не вмешивался. Не спрашивал лишнего, не копался в расчетах, не перечитывал документацию. Просто наблюдал, как тот погружается в работу все глубже. Как проводит в лаборатории по двадцать часов в сутки, как все реже берет телефон, и как все чаще улыбается пустоте, там, где раньше стояла EDITH. Иногда, проходя мимо лаборатории, Том слышал шепот, обращенное к недостроенному устройству. Слова были почти нечеткими: «он уже почти готов», или «тебя поймут».       В эти моменты внутри него взыграло что-то холодное и неясное, но он не задавал вопросов. Не спорил. Не потому, что боялся – скорее потому, что еще верил. Верил, что Роберт остановится. Что он вспомнит, чему их учили, отчего пытались предостеречь.       А потом наступило утро демонстрации.       Том пришел раньше всех. Он не знал, зачем. Возможно, хотел убедиться, что все это – не больше, чем игра его разыгравшегося, больного воображения. Что Роберт передумает в последний момент.       Но он стоял там – в зале, который постепенно заполнялся людьми. Не только коллегами из BOBSOC, но и представителями трех университетов, парой частных инвесторов и двумя парнями с камерами и штативом, что суетились возле какого-то знаменитого журналиста, на бейджике которого красовалась надпись: «Научный корреспондент, Future Science».       Все выглядело вполне стандартно для демонстрации. Ассистенты возились с оборудованием, публика шепталась в ожидании. Но Том не мог избавиться от ощущения, что этот порядок висит на грани чего-то другого – будто любая ошибка уже была просчитана. Или, наоборот, все только готовилось к неизбежному взрыву.       В центре комнаты стоял «Икс» – именно так назвал его Роберт. Металлическая арка высотой примерно метр, стоящая на железной стойке, украшенная восемью двенадцатигранными кристаллами, каждый из которых имел свой собственный цвет. На столе рядом лежал набор предметов. Ученый мельком отметил среди них пробирки, защитные очки, переноску с кошкой и… резиновую уточку с крошечным электродом на клюве. Том задержал на ней взгляд, и сразу отвел. Не хотел знать, зачем она здесь.       Из динамиков донесся мягкий стук.       – Раз, два…       Смит поправил микрофон – тонкую дугу, что обвивала ухо и касалась уголка рта. Он сделал несколько шагов вперед и встал рядом с Иксом.       – Спасибо всем, что нашли время прийти сегодня, – его голос звучал увлеченно, вдохновленно. – Перед вами – Икс. Устройство, которое, я верю, изменит представление о физической реальности.       Он легким взглядом пробежался по залу – задержался на лицах коллег, ловил выражения инвесторов и камер. В его движениях было что-то уверенное, почти привычное, будто он не просто демонстрировал устройство, а держал под контролем все происходящее.       – Я покажу вам, как можно сдвинуть границы привычного, повлиять на поведение материи, и, возможно, открыть новую главу для всей прикладной науки.       Том стоял в углу, у пульта, на котором находился джойстик. Дальше он почти не слушал, что именно говорил Роберт – все слилось в один ровный поток терминов и шума, из которого иногда вырывались обрывки фраз.       «…встроенные кристаллы в реальном времени подстраиваются под частотный резонанс субъекта…»       Ассистенты открыли переноску. Кошка медленно вошла в арку, дотрагиваясь маленьким, розовым носиком к металлу, словно в попытке ознакомиться с объектом. И тогда кристаллы одним за одним засветились, желтый свет внутри сгустился. Он был не теплым, а скорее неестественно стерильным. Словно он не освещал – а изучал ее, прощупывал структуру.       Животное остановилось, навострило уши, как будто что-то почуяла. Она мяукнула, и в мгновение ее шерсть вспыхнула живым пламенем, таким, которое не ранило ее, а словно… изменило природу.       Том потер веки пальцами. Потом протер рукавом халата очки.       Что это было?..       Зал охнул. Он повернул голову. Кто-то приоткрыл рот, кто-то стал копошиться в телефоне, дрожащими руками включая запись. Увидел даже, как женщина из департамента нейрофизики привстала, но тут же села, будто не решилась перебить.       Взгляд метнулся обратно к Смиту. Тот все так же стоял у стойки, с тем же спокойным видом, на котором проступала эта тихая полуулыбка. Он не оглядывался, не смотрел ни на камеры, ни на людей. Только вперед, на машину.       «…калибровка потока позволяет достигать краткосрочной реорганизации реактивного поведения…»       Следом в арку вошла мартышка. Маленькая, коричневатая. Глупое, простое существо, на которое в зоопарке часто показывают пальцем и со смехом проговаривают "это ты". Ее глаза пробежались по залу, точно что-то ища. Потом – устремились к Тому. Она смотрела на него. На ученого. Возможно дольше, чем должна была.       Роберт дернул рычаг. Тот же свет. И уже через секунду зверек взял пробирку со стола. Плеснул каплю в другую. Повторил. Снова. И снова. Прикрутил маленький вентиль газа, ловко, по логике. Как будто в обученной цепочке – только, насколько знал Том, ей никто ничего не преподавал.       А потом она подняла свои широкие, зеленые глаза обратно на него, медленно моргая. Будто насмехаясь.       Какого?..       «…векторные потоки могут формировать не только реакцию, но и примитивные когнитивные схемы.»       Зал аплодировал стоя.       Они смотрели на Роберта с вниманием, восторгом, а он лишь слегка поклонился – скромно, почти машинально, будто не он только что показал невозможное. Будто все это – не более чем удачно сработанная последовательность параметров. Как будто это вообще не его заслуга.       Том остался стоять у пульта. В ушах звенел глухой гул чужих аплодисментов, как через вату. Кто-то выкрикнул «гениально!». Он не обернулся.       Только наблюдал.       Как ассистенты пытаются запихнуть мартышку обратно в клетку.       Как пытаются с ней договориться.       Смотрел на Икс – тот гудел тихо, как будто дышал. Будто живой–...       Нет. Совершенный.       В груди сжалось. Он почувствовал, как между ребер прошел холодок.       Тот самый узор, который теперь ощущался ближе.       Тот самый, который он бы предпочел не видеть.       Кто-то прошел мимо. Задел плечом. Не остановился, не извинился. Даже не оглянулся. Будто Эдисона не существовало. Будто он – часть декора. Бесполезная деталь в интерьере.       По инерции проследил этого человека взглядом: тот подошел к Роберту, улыбнулся, сказал что-то, непринужденно, будто между делом.       А потом к ним подошел еще один. И еще. И их стало больше. Круг плотнее. Голоса громче. И Смит – в центре. Все внимание на нем.       Как всегда.       Том не слышал слов, только ритм фраз, интонации. Слышал, как Смит говорил мягко, спокойно, с той самой легкой уверенностью, которой никогда не хватало ему самому. Он говорил так, будто заранее знал, что его поймут. Поддержат. Одобрят.       А он все пытался понять, что не так. Почему никто не говорит о рисках. Почему в зале, полном ученых, ни один голос не называет это опасным или безнравственным. Где эти люди, которые когда-то спорили с ним по каждому пункту? Где те, кто критиковали, колебались, называли его идеи больными и безумными?       Он ждал, что кто-то подойдет, скажет что-то резкое, правильное.       Но никто не подошел.       Не сказал и слова против.       Они просто смотрели на происходящее, как на шоу.       Они все поняли. Просто им плевать. ***       Лаборатория встретила тишиной и сухим воздухом, полным пылью, расплавленным пластиком и утренним кофе, заваренным вслепую.       Здесь все было на своих местах. Как всегда.       Стол – тот же. С облупленным краем, едва заметными царапинами, но заваленный новыми распечатками. Листы, скомканные и придавленные локтем. Настольная лампа, яркая, слепящая, будто выжигающая рисунки прямо в сетчатке. Рядом с ней – ноутбук, по экрану которого бегали строки кода, сигналов и данных. Он не уходит в спящий режим. Никогда.       Паяльник все еще теплый. Контейнер с пробирками, в каждой из которых поблескивала жидкость, а на дне виднелся мутный осадок. На стеллажах – книги с закладками, некоторые из них все еще в обертках. Листы со схемами не свернуты, они разложены на полу, на стене, с новыми записями и красными пометками. Все это – попытки. Попытки превзойти.       Позади щелкнул замок. Металлический, глухой звук – дверь встала на место, неторопливо, но окончательно. Том не обернулся.       Просто прошел вперед.       Сел в кресло. Навис над столом.       Нужно продолжать.       Движения – те же. Четкие, отточенные. Пробежался взглядом по чертежу, запаял контакт. Чуть дрогнула рука – он тут же перехватил захват, вдохнул через нос запах прожженного электричества. Он стал почти неощутимым. Почти естественным для этой комнаты.       Взгляд метнулся к экрану ноутбука. Проверил импеданс, перечитал лог. Если расчет верен, то сейчас все пойдет. Просто нужно немного подождать. Немного подождать, и все сра–...       Треск. Ошибка.       Вздох. Разжал пальцы, отпил кофе. Снова собрал схему, подключил обратно. Сменил фрагмент кода.       Может, проблема в промежуточной сигнатуре?       Еще один запуск. Плата вспыхнула и потемнела.       Перегрев.       – Да быть не может… – прошептал он.       Откинулся на спинку кресла, потер лицо ладонями. Наклонился к ноутбуку, перепроверить. Будто бы он действительно вчитывался в бегущие строки.       Таблица расчетов на листе справа вся была исполосована – ручкой, фломастером, карандашом. Почерк кривой, резкий, будто кто-то выводил формулы гвоздем, царапая бумагу.       Том возился с этим уже три месяца.       Он перестал замечать, как все реже возвращается домой, словно лаборатория стала его единственным адресом.       Каждый день.       К нему никто не заходил, не звонил. Телефон валялся у дальней стенки – с треснутым экраном и вывернутыми внутренностями.       Каждый гребанный день.       Плата должна была стать ключом. Ключом к тому, чтобы человек мог управлять устройствами напрямую, мыслью.       Ключом к его победе.       "Роберт бы справился за неделю," – всплыло откуда-то. Том сжал зубы. Он же это и подумал.       Ну и пошло оно.       Лоб ударился о край стола. Даже не вздрогнул.       Он не знал, как долго просидел в таком положении. В затылке все еще пульсировало напряжение. Таблицы кодов так и стояли перед глазами, даже когда он их закрыл.       Медленно выпрямился. Отключил ноутбук от платы, и, будто в тумане, поплелся к дальнему столу. Потянул ящик на себя, нащупал среди груды линеек и бумаг маленький корпус сканера и сел обратно на стул.       Новый прототип. Иная задача, другой угол.       Должно быть легче.       Подсоединил лазерный модуль. Установил фотодетекторы. Протянул провода, наполовину из памяти. Все делал быстро, почти не глядя – лишь бы не думать о предыдущем провале.       Экран вспыхнул интерфейсом. Таблицы. Сухие данные. Ни визуализации. Ни резонанса. Ничего.       Ну и что? Ты же не Роберт. Ты не делаешь магию из подручных дров. Ты работаешь. Ты пашешь.       И в итоге что? Таблицы. Таблицы, мать их.       Моргнул. Попробовал переписать алгоритм прямо на месте. Менял параметры.       Работает.       Выдох.       Откинулся на спинку стула, и, закинув голову назад, закрыл лицо ладонями.       Улыбка в миг расплылась по лицу.       Наконец-то он заработал.       Наконец-то он…       Пищание.       Том вздрогнул. Сорвался с места, опустил глаза, пробежался взглядом по экрану.       Сбой. Сигнал нечитабельный.       Хотел ударить по столу, но вместо этого вырвал стикер из блока. Нацарапал ручкой «Перепрошить интерфейсный модуль». Прилепил рядом с тачпадом.       И застыл.       Бумажка бросалась в глаза.       Слишком яркая.       Слишком бесполезная.       Он отодвинул стул и подошел к шкафу. Достал из кармана теплые ключи. Повозился с замком, открыл. Взял модуль. Третий.       Почти готовый, если смотреть издалека.       Если не подключать.       Положил его на стол, подкрутил боковые зажимы. Один с хрустом повернулся, почти сломался.       Почти.       Прямо как ты. Прямо как все здесь.       Ну же. Сработай. Хоть что-нибудь, сработай уже, черт тебя дери.       Подключил контакт. Проверил импульс.       Работает. Черт бы его побрал – работает.       Но только половина. Вторая не отвечает.       На лице – даже не удивление, нет. Просто разочарование, которое не стало новостью.       Он склонился ниже, включил осциллограф, замер. Вроде держится. Через секунду – рассыпался.       Конечно.       Отступил на шаг.       Один. Второй.       Стоял, глядя на стол, как будто тот мог дать ответ. Или извиниться. Или загореться, наконец, гребаным зеленым огоньком.       Ничего не загорелось.       Вот ты и стоишь, Томас. Смотрим, что же у тебя получилось.       Да ничего. Как обычно.       Он сжал губы. Разжал. Пустота в голове не звенела. Она молчала. Густо. Давяще.       Когда-то все было… ну, проще. Вот не легче – именно проще. Когда они сидели в одной лаборатории. Один рисует, другой комментирует. Один спорит, другой орет. У одного зачет, у другого – пересдача.       Тогда было проще. Гораздо проще.       А теперь – Икс.       Созданный. Завершенный. Стабильный. Не просто прототип, а громадина на всю комнату.       Случайно заметил. А потом случайно спросил.       И Роберт рассказал. Роберт объяснил, ведь Роберт творец. А Том…       …а ты кто, Томас?       Подключил второй контакт. Скрутил изоленту, поджал пальцами. Один из зажимов рванул кожу.       Приятно.       Наконец хоть что-то чувствуется.       Он не посмотрел на кровь. Протер. Размазал по металлу. Похуй.       Модули не реагировали. Сигнал плавал, как дохлая рыба. Противно, вяло. Снова подошел к полке, взял другой блок, воткнул.       Дребезг.       Писк.       Снова пусто.       Вот Роберт бы сделал. Роберт бы даже бровью не повел. У него бы все работало с первого раза. Или со второго.       А ты, Томас?       Ты у нас – инженер, да? Сборщик? Помощник?       Ага, вечный. Универсальный. И, самое главное, незаметный. Как стильный аксессуар к чужому гению, что только и кричит о своей беспомощности.       Он выдохнул. Чуть наклонился вперед и одним резким движением смахнул все со стола.       Плевать, что упало. Пусть валяется.       Грохот. Стул качнулся. В лаборатории стало слышно, как трещит кондиционер, и как капает кровь с пальца на пол. Тихо.       Том выпрямился.       Сделал шаг, другой.       Поднял стул. Сел обратно. Спокойно, без лишних звуков.       Смотрел на пустую поверхность. Пара крошек. Пыль. И желтый стикер, все еще приклеенный к краю ноутбука.       Он не отлепился.       Даже с этим справился лучше, чем я.       И вот ты опять сидишь. Творец. Инженер. Сам себя вылепил, сам себя и расплескал.       Молодец, Томас.       …       Ты ведь это хотел услышать?       А теперь можешь выдохнуть. Аплодисменты закончились.       Завтрака не будет. Обед отменяется. Сиди, вари сопли и перекладывай схемы.       Ты ж в этом хорош.       Он еще немного посидел. Просто так.       Затем с тихим скрипом отодвинул стул. Встал. Почти машинально, как будто это был не выбор, а программа "Встать и пойти". Прошел вглубь лаборатории. Миновал свой стол, стеллажи, валяющиеся на полу провода, бумаги, какие-то осколки – даже не глядя. Что-то треснуло под ногой.       Все равно. К черту.       Он шел быстро. Сквозь коридоры, что казались слишком узкими, сквозь стены, которые, как он думал, только и ждут момента, когда он остановится, чтобы захлопнутся.       Воздух – резкий, холодный. Слишком свежий. Слишком… не тот.       Все здесь было не таким.       Бледные лампы ярко светили, отбиваясь от пола. Глаза уже перестали различать свет. За последней дверью – тихий, дрожащий гул. Тот самый. Тот, от которого заложило уши еще во время включения.       По крайней мере, он так запомнил.       Пыль медленно кружила по комнате, в своем собственном ритме, едва касаясь холодной, металлической арки.       Икс – в центре. Стоит под теплой, огромной лампой, что свисала с потолка, делая его еще величественнее. Словно он – врата. Но Том не был уверен, куда именно.       Он подошел ближе, осторожно, тихо. Провел пальцами по тусклому экрану пульта. Затем – по панели. И после, на выдохе, нажал на кнопку.       Шум усилился.       Двенадцатигранники моргнули, каждый своим светом, словно после сна.       Икс ожил.       – С добрым утром, – пробормотал он. Не всерьез. Просто чтобы не молчать.       …так ты теперь еще и с машинами здороваешься?       Раздел: Настройки.       Мощьность: …       Том усмехнулся. Поднял взгляд на машину, а затем обратно на пульт.       А ты все тот же.       Мощьность: Максимум.       Шагнул внутрь.       Стены устройства дрогнули, так, будто втянули в себя воздух.       Кристаллы вокруг медленно загудели. Один – вспыхнул цветом. Второй. Третий. По очереди, будто отсчет.       Будто размышляли, а стоит ли вообще.       Четвертый. Пятый.       Он вытянул руки в стороны. Закрыл глаза.       Шестой. Седьмой.       Восьмой медлил. Потом – вспыхнул. Особенно ярко.       Все замерло.       Сердце словно на секунду остановилось.       Еще немного.       Еще немного, и я…       Мгновение – и удар.       Он не сразу понял, что произошло.       Почувствовал только резкий толчок в спину, с ним и дрожание стен, будто само здание начало медленно разрушаться.       В глазах мутно, все словно в тумане.       Перед ним – Икс.       А в нем...       Лицо исказилось в гримасе, тело казалось почти прозрачным, как будто кожа светилась изнутри.       Роберт.       Он остался внутри.       Икс застонал. Потом взревел.       Что-то пошло не так.       Треск.       Он почувствовал это. Не умом – телом.       Как воздух стал плотнее, будто собирался схлопнуться.       А потом, по всему периметру:       Взрыв.       Оглушительный.       Глухой.       Машину повело, потолочные панели посыпались. Том ударился затылком о пол. Пространство наполнилось дымом, гарью, чем-то кислым.       На губах – вкус озона. В глазах – рябь.       Он попытался подняться. Не слышал ничего, кроме писка в ушах.       Очки валялись рядом. Нащупал их рукой, надел. От линз осталось ничего, кроме острых кусков стекла и оправы.       Оперся локтями, сел. Все плывет.       Перед ним, сквозь густой дым – Роберт.       Стоит.       Пыль оседает на его плечах, руки опущены. Глаза – другие, фиолетовые. Красные веки, будто он не спал вечность. Кожа – чуть бледнее. Лицо без привычной полуулыбки, с которой он привык смотреть на него.       Не злое. Не испуганное.       Остывшее.       Он разомкнул губы, будто собирался что-то сказать.       …       Стук.       Мягкий. Как пластмасса о пол.       …       Ручка.       Пульс в висках замедлился. Голоса и дым растворились, и Том открыл глаза.       Рука, будто сама по себе, провела по блокноту. На странице – влажные, горячие капли.       Они медленно скатываются по щеке, капают вниз, тихо, оставляя новый развод.       Поднимает взгляд.       Перед ним – все та же капсула. Все тот же Роберт.       Его грудная клетка медленно поднимается, а веки – едва заметно подрагивали, будто ему что-то снилось.       И в этот момент внутри Тома что-то тяжело сжалось.       Он приоткрыл рот, словно хотел что-то сказать, выдохнуть хоть слово, хоть звук.       Но замер.       Вместо этого провел ладонью по лицу – вяло, почти машинально. Прижал к груди блокнот. Постоял так еще немного.       И после – развернулся.       Шаги эхом отдавались по коридору, чем дальше – тем тише.       Лампы в комнате постепенно тускнели. Внутри – все тот же мягкий, холодный свет. Все то же размеренное дыхание.       Том знал – он еще вернется.       За ручкой.       За Робертом.