Домик счастья

Неделя в загородном доме пролетела как один странный, чудесный, насыщенный до предела день — день, растянутый в бесконечность покоя и сжатый до мгновения остротой каждого нового переживания. Это было время, окончательно лишенное прежней, изматывающей тревожной страсти, той, что рождалась из страха, недоверия и игры в кошки-мышки. Ее место заняла новая, глубокая и спокойная интимность, возникшая из знания. Знания друг о друге всего, что только можно знать. Мы не просто скрывались от мира — мы учились жить в нем и друг с другом. Впервые для нас обоих. Для меня — потому что я наконец перестала метаться между двумя реальностями, приняв обе как части целого. Для него — потому что мир сузился до размеров нашего общего пространства и расширился до горизонтов моего сознания. Эрик, сбросивший наконец тяжелую, леденящую маску необходимости постоянно быть Призраком, открывался с неожиданных, бесконечно трогательных сторон. Он не был и не мог быть простым человеком — его гений и его раны были слишком глубоки, слишком причудливо переплетены для какой бы то ни было простоты. Но он старался. Это старание было видно во всем: в том, как он утром пытался аккуратно сложить свои чертежи, а не оставлять их в творческом хаосе; в том, как он слушал, когда я говорила, не перебивая, впитывая слова, а не анализируя сразу лишь их логику; в том, как его рука, привыкшая к точным, безжалостным движениям, училась касаться меня с нерешительной, почти робкой нежностью. После моего признания, после того, как последний призрак лжи был изгнан, между нами исчезла не просто преграда — исчезло само измерение, в котором могла существовать ложь. Мы стояли на голой, твердой почве абсолютной правды, и это было одновременно страшно и невероятно свободно. Наши дни, лишенные внешнего распорядка, тем не менее складывались в странный, прекрасный, нигде не записанный ритуал. Утро начиналось не с мрачных раздумий в сыром подземелье и не с тревожной тишины одиноких покоев, а с солнечных лучей, которые длинными, пыльными золотыми клиньями врезались в столовую через высокие окна. Я просыпалась от ощущения их на щеке, от звука птиц за стенами и от теплого дыхания Эрика у меня в волосах. Он, всегда чуткий, как ночное животное, просыпался позже меня, и в эти первые утренние минуты я могла наблюдать за ним — за расслабленной линией рта, видимой частью лица, за тем, как его длинные пальцы бессознательно сжимали край простыни. Он выглядел уязвимым. И в этой уязвимости был ключ к его настоящей, неискаженной силе. Завтрак был нашим первым совместным действом. Я готовила тот самый чай «из будущего» — пряный, согревающий, вкус которого был для меня якорем в бурном море воспоминаний. Я смешивала корицу, кардамон, имбирь, гвоздику, стараясь уловить неуловимый оттенок «чайного пакетика» — технологической сушки и ароматизации, которые невозможно было воспроизвести здесь и сейчас. Эрик, уже одетый в простую темную рубашку, спускался, и его первым движением был не шаг к инструментам или чертежам, а ко мне. Молчаливый, еще не до конца проснувшийся поцелуй в макушку. Затем он садился, скептически хмуря брови, нюхал пар, поднимающийся от чашки, и делал первый осторожный глоток. — Корица, гвоздика, имбирь... четкая, но грубоватая нота черного перца, — бормотал он, закрывая глаза, как дегустатор дорогого вина. — Но есть еще что-то... фоновое, сладковато-терпкое. Это технология сушки? Иной сорт самих листьев? Возможно, особая ферментация... И он тянулся к своей тетради в кожаном переплете, которая всегда лежала рядом. Не дневник чувств, а инженерный журнал наблюдений. Он подошел к моим знаниям не как мистик к откровению, а как практик, как инженер к новой, дьявольски захватывающей механической задаче. «Чай Ирен. Попытка №7», — выводил он на чистой странице, и ниже следовали столбцы: пропорции, температура воды, время настаивания, вкусовые характеристики. Это было смешно и бесконечно трогательно. В этих попытках воссоздать вкус будущего заключалась вся его суть — яростное, аналитическое стремление понять, разобрать на части и подчинить. Днем мы расходились по своим делам, но уже не как два чужака под одной крышей. Он пропадал в небольшой комнате, которую я в шутку назвала его «лабораторией», где пахло металлом, маслом и горячим воском. Я слышала оттуда сдержанное позвякивание инструментов, скрип пера по бумаге, иногда — короткое, удовлетворенное «а!». Я же исследовала дом. Это было настоящее поместье, заброшенное и пыльное, но полное сокровищ. В библиотеке я нашла томики Вольтера и Руссо, покрытые паутиной; в старом сундуке на чердаке — платья давно умершей хозяйки, которые пахли лавандой и забвением. Я примеряла их перед огромным, потускневшим зеркалом, и отражение — женщина из другого времени в одежде еще более древней эпохи — казалось мне призрачным, но удивительно цельным. Иногда мы встречались в гостиной. Он выходил, неся стопку испещренных формулами листов, с глазами, горящими холодным внутренним огнем. —Итак, этот... «электрический свет», — начинал он, усаживаясь рядом на диван, заваленный выцветшими шелковыми подушками. — Ты говоришь, это контролируемое сопротивление нити накала в вакуумированной стеклянной колбе, чтобы избежать окисления? Гениально в своей простоте. Но вопросы, вопросы... Вольфрам? Платина? Материалы дорогие, обработка сложна. А источник энергии? Гальванические элементы Бунзена? Неэффективно, слишком быстро садятся. Динамо-машина на паровом двигателе? Но для частного дома... это целая электростанция. И он начинал чертить прямо в воздухе, его длинные пальцы выводили невидимые схемы. Я, улыбаясь, брала его руку и вела указательный палец по слою пыли на полированном столе, оставляя четкие линии. —Вот генератор. Вот — сеть проводов, спрятанных в стенах. А здесь, на стене, — выключатель. Маленький рычажок. Щелк — и цепь замыкается. Свет. —Убирает сажу, копоть, едкий запах гари, — продолжал он свои вычисления вслух, его взгляд был устремлен внутрь, в пространство идей. — Снижает риск пожара в разы. Позволяет иметь ровное, немерцающее, яркое освещение в любое время суток, независимо от погоды и запаса свечей... Революционно. Реализуемо... в теории. Но материалы, производство вакуумных колб, стандартизация напряжения... — Он тяжело вздыхал, и в этом вздохе было сожаление титана, ограниченного глиной своего века. Я делилась с ним не только технологиями. Это было бы слишком скучно, слишком утилитарно. Я пыталась передать дух, плоть и кровь того мира. Как-то вечером, когда сумерки густели за окнами, а мы зажигали первые свечи, я подошла к старому, немного расстроенному фортепиано в углу гостиной. Я сыграла ему начало «Лунной сонаты» — музыки, которая в его времени уже существовала, но звучала здесь, в этой глуши, как отголосок иного, высшего порядка. Затем, сделав паузу, я попыталась изобразить блюзовый квадрат, простой, но полный тоски и надежды гармонический оборот, немыслимый для строгого уха академиста. —Слушай, — прошептала я. — Это не про мелодию сверху. Это про диалог. Про вопрос и ответ. Про боль, которая находит утешение не в разрешении, а в самом своем выражении. Я пела без слов, низким, грудным голосом, который в Опере никогда бы не использовала. Эрик сидел в кресле, откинувшись, с закрытыми глазами, его лицо было непроницаемой маской концентрации. Он не двигался, казалось, даже не дышал. После последнего звука наступила тишина, такая густая, что в ней можно было утонуть. Она длилась минуту, другую, целую вечность. Я уже думала, что он уснул или ушел в себя так далеко, что забыл обо мне. Но он открыл глаза. И в них было не осуждение, не недоумение, а глубокая, почти болезненная заинтересованность. —Диссонанс, — произнес он наконец, медленно, взвешивая каждое слово, — который не стремится немедленно разрешиться в предсказуемый консонанс. Он живет в нем. Дышит им. Ритм... не просто метр, отбиваемый для танца. Он — самостоятельная, пульсирующая сущность. Первичная сила. Это... — он искал определение, — это варварски. Дико и первобытно. И от этого — гениально. Музыка не из салонов. Музыка из глубин. Из тех мест, где рождаются мифы. Он мог часами просто сидеть рядом, обняв меня за плечи, пока мы читали — каждый свою книгу, или одну на двоих. Его чтение вслух было отдельным искусством. Его голос, этот инструмент невероятной гибкости и силы, окрашивал текст в тысячи оттенков. Читая стихи, он находил в них скрытые ритмы; читая научные трактаты, он делал их ясными и драматичными. И в эти тихие часы его губы касались не только моих губ в поцелуе, но и висков, где стучала кровь, закрытых век, кончиков пальцев, испачканных чернилами, — как будто запечатывая в каждом прикосновении, в каждом поцелуе частичку моей двойной, невозможной истории. Мы были двумя одинокими душами, вечными изгнанниками, нашедшими, наконец, не просто убежище, а пристанище в теле, разуме и самой душе друг друга. Ночью, в нашей спальне под высоким, темным балдахином, мы говорили шепотом. Эти ночные беседы были исповедью без покаяния. Он рассказывал мне о кошмарах, которые преследовали его с детства: не об абстрактных страхах, а о конкретной жестокости ярмарочных балаганов, о холодном прикосновении металлической маски, припаянной к лицу, о запахе страха и пота толпы, тыкавшей в него палками. Я рассказывала ему о своем «другом» мире — не только о чудесах, но и о его абсурде: о суете гигантских городов, о людях, отчужденных друг от друга стеклом экранов, о шуме информации, в котором тонула тишина мысли. Мы говорили о наших страхах. Его — что я однажды очнусь и решу, что все это сон, или что само время потребует меня назад. Мой — что его гений, эта темная звезда его души, однажды поглотит его целиком, не оставив места простому человеческому счастью. И, наконец, мы говорили о будущем. Не о глобальном, а о нашем. О завтрашнем дне, о следующей неделе, о том, как нам жить в мире, который не готов принять нас такими, какие мы есть. Это была не просто страсть, не романтическая иллюзия. Это было слияние. Полное, безоговорочное и сознательное. Мы строили ковчег для двоих на краю света, и каждый шорох, каждый вздох, каждое признание были еще одним бревном в его прочном корпусе. На восьмой день, еще до рассвета, мы тайно вернулись в Париж. Дорога в наемной карете казалась путешествием между двумя вселенными: из нашего теплого, приватного космоса обратно в холодноватый, упорядоченный мир социума. Я была в том самом платье — простом, но безупречно скроенном платье цвета сливочного крема, с тончайшей вышивкой по подолу и длинными рукавами. На мне была фата — не громоздкая, а легкая, как дымка, из сотканного шелка, похожая на облако, опустившееся на волосы. Да, это было то самое платье, которое я увидела впервые в его логове под Оперой, и тогда реальность не выдержала, отбросив меня в беспамятство. Теперь же оно лежало на моём теле как вторая кожа, как доспехи из нежности. На Эрике был темный, безупречно сидящий сюртук, подчеркивавший его худощавую, высокую фигуру. И на лице — маска. Но не прежняя, не та жутковатая, неподвижная маска Призрака, а другая. Легкая, белая, из тончайшей кожи, мягко повторяющая очертания, почти декоративная. В полумраке предрассветного часа она была едва заметна, лишь легким светлым пятном в темноте. Церковь Мадлен в утренних сумерках была грандиозна и пугающе безлюдна. Ее гигантские коринфские колонны, подобные каменному лесу, уходили в сумрак, где терялись основания сводов. Воздух был холодным, пахнущим камнем, воском и вечностью. Шаги эхом отдавались по мраморному полу, единственным живым звуком в этом застывшем великолепии. У алтаря, слабо освещенного двумя высокими свечами, нас ждал священник. Не молодой и пышущий здоровьем пастырь, а пожилой, сутулый человек с лицом, испещренным морщинами, как старинная карта. Его глаза, мудрые и печажные, увидев Эрика, не расширились от ужаса. Лишь глубоко, почти невидимо кивнули, как кивают старому, хоть и странному, знакомцу. Было ясно — между ними существовала какая-то договоренность, возможно, давняя, возможно, оплаченная не деньгами, а чем-то более ценным: тайной, исповедью, молчаливым пониманием изгоев. Церемония была короткой, лишенной всякой пышности, свидетелей, цветов и музыки. И от этого каждое слово, каждый обет звучали весомее золота, чище хрусталя, громче органа. Когда священник задал мне вопрос, мой голос прозвучал в гробовой тишине неожиданно чисто и громко: «Да, я согласна». Эхо подхватило это «согласна» и разнесло его по каменным углам, как будто сама церковь становилась свидетельницей. Его «я согласен» было тише, сдержаннее, выдавленным из глубины. Но в нем не было ни капли сомнения — лишь стальная, сминающая любые преграды решимость. Он взял кольцо — простое, широкое, золотое, с небольшим, но идеально ограненным бриллиантом, похожим на каплю. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрогнули, когда он надевал его мне на палец. Кольцо было теплым от его ладони. И когда старый священник, наконец, провозгласил нас мужем и женой перед Богом и этим безмолвным камнем, случилось чудо. Эрик поднял мою фату. Не сдернул, а именно поднял, медленно, почти благоговейно. Его взгляд поверх белой маски был невероятно, невозможным образом мягким. В нем было обожание, торжество, изумление и та самая уязвимость, что я видела лишь утром в нашей спальне. Он наклонился. Его губы, теплые и сухие, коснулись моих. Это был не стремительный, жаждущий поцелуй влюбленного. Это был тихий, продолжительный, бездонный поцелуй. В нем заключалось обещание, которое было сильнее любых церковных канонов, любых законов света. Это был поцелуй человека, нашедшего, наконец, не просто любовь, а свою вечную, неприкасаемую пристань. — Мадам… — прошептал он, отрываясь, и в его бархатном голосе, сквозь торжественность, пробилась знакомая, торжествующая, чуть ироничная усмешка. Усмешка человека, который только что провернул величайшую аферу своей жизни и выиграл не золото, а целую вселенную. — Мой муж, — ответила я, и мир вокруг, доселе зыбкий и двойной, обрел наконец окончательную, незыблемую, кристальную ясность. Все было на своих местах. После венчания, уже в закрытом фиакре, который вез нас через просыпающийся Париж к месту, где нас ждала наша собственная, более комфортабельная карета для возвращения в поместье, я держала его руку в своих. На его пальце теперь тоже было золотое кольцо, парное моему. Я смотрела, как первый солнечный луч высвечивает пылинки в воздухе кареты, и чувствовала, как внутри меня зреет просьба. Не требование, а именно просьба — важная, необходимая для сохранения того хрупкого баланса, который мы с таким трудом выстроили. — Эрик… — начала я тихо, поворачиваясь к нему. — Теперь, когда все решено… когда мы — это мы… Я хочу попросить у тебя разрешения. Он мгновенно насторожился. Его пальцы, только что расслабленные, слегка сжали мои. Он не отшатнулся, но все его тело стало внимающим, как струна. —Разрешения? — его голос был ровным, но я уловила в нем отзвук старой тревоги, тень прежнего, ревнивого демона, притаившегося в глубине. — Продолжать выступать. В Опере. Он замер.Не физически — он просто перестал дышать на секунду. Мгновенная тень, темная и стремительная, промелькнула в его глазах. Но взрыва не последовало. Он научился. Научился не сжигать мосты в первую же секунду. Он втянул воздух. —Зачем? — спросил он с убийственной, ледяной сдержанностью. — У тебя есть все здесь. Полная безопасность. Я. Наш дом. Ты больше не нуждаешься в их аплодисментах, в их взглядах, в этом… цирке. — Это не про аплодисменты, — покачала я головой, глядя прямо в его глаза, стараясь вложить в свой взгляд всю убежденность. — И не про цирк. Это про часть меня, Эрик. Музыка — это не просто дар, который мне дали. Это мой способ дышать. Моя связь с миром, не твоим и не моим прошлым, а с тем вечным миром звука и эмоции, что лежит поверх всего. Я не хочу, не могу прятать этот голос в четырех стенах. Даже в таких прекрасных. Я хочу петь. Для себя. Для чистоты звука. И… — я сделала паузу, — для тебя. Чтобы ты слышал меня не только здесь, в нашей крепости. Чтобы твое творение — а Опера Гарнье навсегда останется твоим величайшим творением, твоим ребенком — звучало еще и моим голосом. Чтобы тень и свет в ней окончательно соединились. Я говорила быстро, но четко, продумав каждую фразу заранее. —Я буду осторожна, как никогда. Только репетиции и спектакли. Никаких светских приемов, никаких ужинов. Я буду появляться под охраной — ты можешь выбрать людей, если не доверяешь моим. У меня будет своя, отдельная гримерка, в которую не будет доступа никому, кроме моей подруги Коллет. Она… простая душа. Она не представляет никакой угрозы. Это компромисс, Эрик. Не между мной и тобой. А между частью моего мира, которая нуждается в выходе, и нашим общим миром, который я ни на что не променяю. Он долго молчал, глядя в запотевшее окно, за которым проплывали серые фасады парижских домов. Его профиль с белой маской был непроницаем. —Коллет? — наконец произнес он, не меняя позы. — Ты ей доверяешь? Полностью? —Да. Она не способна на интригу. Она любит сплетни, платья и мечтает о любви. Ее мир прост и ясен. Она просто подруга. — Ты будешь возвращаться. Каждый вечер. Без исключений, — сказал он резко, поворачиваясь ко мне. Это был не вопрос, не просьба. Это было железное, не терпящее обсуждения условие, высеченное в граните. —Каждый вечер, — поклялась я, положив свободную руку поверх наших сцепленных пальцев. — Как только опустится занавес после последнего поклона. —И ни слова. Ни полслова обо мне. Никаких намеков. — Его взгляд стал острым, как шило. — И никаких встреч. Никаких разговоров. С тем... Мужчиной. Он для тебя больше не существует. Не как человек, не как воспоминание. Он — воздух. — Он для меня уже давно стал воздухом, — ответила я искренне. — Ты знаешь это. Он снова повернулся к окну, его челюсть напряглась. Борьба в нем была почти осязаема. С одной стороны — древний страх потерять, отпустить, позволить миру вцепиться в свое сокровище когтями. С другой — новое, хрупкое понимание: любовь-тюрьма обречена на гибель. —Хорошо, — выдохнул он наконец, и это слово стоило ему невероятных усилий. — Я позволю. Не потому, что я одобряю это. Не потому, что мне это нравится. А потому что… я верю тебе. И потому что запретить тебе — значит снова надеть на тебя цепи. Значит снова стать тюремщиком в подземелье. А я… — его голос дрогнул, — я поклялся быть твоим мужем. Он согласился. И на следующее же утро наша жизнь обрела новый, двойной ритм. Дорога в Париж в комфортабельной карете, которую Эрик, воспользовавшись моими смутными описаниями, уже начал усовершенствовать, добавляя нечто вроде рессорной подвески, заняла несколько часов. Я волновалась, но это было волнение артиста перед выходом на сцену, а не жертвы, возвращающейся в пасть чудовища. Я возвращалась как свободная женщина. Как жена. Как хозяйка своей судьбы. В Опере царила привычная, бурлящая суматоха. Новость о моем возвращении после «внезапной и продолжительной болезни» вызвала легкий переполох, быстро сменившийся облегчением. Дирекция, уже начавшая паниковать из-за провалов других примадонн, была на седьмом небе. Меня встретили цветами и несколько натянутыми улыбками. За кулисами пахло краской, древесной пылью, пудрой и потом — знакомый, резковатый, но живой запах театра. В общей артистической я нашла Коллет. Она сидела за своим зеркалом, пытаясь заколоть непослушную прядь волос, и увидев мое отражение позади себя, ахнула так громко, что несколько хористок обернулись. В следующее мгновение я была стиснута в ее объятиях. —Ирен! Господи, наконец-то! Мы думали, ты… Ой, даже думать не хочу! — Она отшатнулась, держа меня за плечи, и принялась разглядывать с пристрастием матери-настоятельницы. — Ты… Ты выглядишь по-другому. Совсем. Ты… сияешь изнутри! Будто тебя вымыли в водах какого-то волшебного источника! И это платье… — Она потрогала ткань моего простого дорожного платья. — Такое качество… И что это? — Ее взгляд упал на мою левую руку. Она схватила ее. — Кольцо? Ирен… Это… это обручальное кольцо? Ее глаза стали круглыми, как блюдца, полными неподдельного изумления. —Замуж?! — прошептала она, боясь сказать это вслух. — Тайно?! Боже правый, почему ты ничего не сказала?! Это… Он? Тот самый… твой таинственный покровитель? Ну, призрак... — Да, — кивнула я, чувствуя странную смесь гордости и осторожности. — Это Он. Коллет замолчала, переваривая информацию. На ее открытом лице, как на чистом листе бумаги, проявлялись все эмоции: дикое любопытство, восторг от романтики тайны, легкая обида подруги, которую не посвятили в сокровенную тайну, и тень беспокойства. —И… — она понизила голос до конспиративного шепота, — он позволяет тебе петь? Возвращаться сюда? — Он хочет, чтобы я пела, — поправила я ее мягко. — Это часть нашего… соглашения. — Тогда… — Коллет глубоко вздохнула, и все ее лицо вдруг расплылось в самой широкой, самой искренней и счастливой улыбке. Она снова бросилась обнимать меня. — Тогда я безумно рада за тебя! Тайный, гениальный, ревнивый муж… Это же как в самом лучшем романе! Ты должна быть счастлива, Ирен. Ты заслуживаешь этого больше всех на свете. И если он делает тебя такой… такой сияющей, то он и правда волшебник. Мы уселись в моей новой гримерке — просторной, отдельной, с крепкой дверью и небольшим диванчиком. Это было еще одно условие Эрика, выполненное дирекцией без вопросов — видимо, подкрепленное его «просьбами». Я опустила занавес на единственное окно, выходящее во внутренний двор, и могла наконец расслабиться. Коллет, как ни в чем не бывало, болтала без умолку, разжигая маленькую жаровню, чтобы вскипятить воду для чая. Ее голос, звонкий и немного суетливый, был глотком самой обычной, нормальной жизни. — …и представляешь, тот молодой человек, помощник художника из-за кулис, Анри! Он такой застенчивый, все время краснеет, но на прошлой неделе принес мне букет маргариток! Говорит, я напоминаю ему весну... Ой, Ирен, мне так страшно и так хорошо одновременно! Мама, конечно, ворчит, говорит, чтобы я не строила иллюзий, что художники — народ непостоянный и бедный, но разве можно сердцу приказать?.. Я слушала ее, улыбаясь, и это было как слушать щебет птицы за окном после долгой зимы. Ее переживания, ее простые, ясные мечты о замужестве, детях, уютном доме были так далеки от моих тайн. От подземных озер и органа, от гениальных чертежей, пахнущих будущим, от путешествия сквозь время и от поцелуев человека, чье лицо я видела лишь в полумраке. И в этой дистанции, в этой нормальности была своя, целительная правда. Это напоминало, что мир не сошел с ума полностью, что где-то там все еще существуют букеты маргариток и застенчивые улыбки. Мы говорили о фасонах новых платьев, о сложностях в новой партии, о мелких сплетнях за кулисами. Я чувствовала себя одновременно своей и чужой в этом мире грима и бархата. Но это уже не пугало. Это давало точку опоры. Вечером, вернувшись домой с последней дневной репетиции, как и было обещано, я застала Эрика в его мастерской. Он стоял, склонившись над чертежной доской, освещенный тремя керосиновыми лампами. На столе перед ним лежали не просто испещренные формулами листы, а целая инженерная поэма: сложные чертежи, отдаленно напоминающие схему динамо-машины, но с какими-то усовершенствованными узлами, расчеты потоков, таблицы сопротивлений. Рядом лежали какие-то мелкие металлические компоненты, сверкающие аккуратной обработкой. — Ну как? — спросил он, не отрываясь сразу от работы, но его поза выказала, что он слышал мои шаги с самого порога. —Все хорошо, — ответила я, сбрасывая накидку и перчатки. Пахло металлом, маслом и им — смесью мыла, бумаги и чего-то неуловимо электрического. Я подошла и обняла его сзади, прижавшись щекой к напряженной мышце между его лопатками. — Скучала по тебе. Ужасно. —И я, — он отложил циркуль и положил свою большую, теплую руку поверх моих, сцепленных на его груди. — Твой «холодильник»... Эта идея с замкнутым контуром, компрессором, сжижающим газ, и его последующим испарением для поглощения тепла... Это гениально в своей простоте. Но для создания эффективного компрессора, для подходящего хладагента, который не отравит нас всех в случае утечки, для вакуумной изоляции... — Он провел свободной рукой по лицу, сдвигая непослушную прядь волос. — Нужны материалы, которых пока не существует. Нужна сталь иного качества, нужны прокладки, которые не дубеют на морозе... — Мы придумаем, — сказала я уверенно, целуя его в основание шеи. — Или найдем аналог. Ты же говорил, гениальность — в принципе. Принцип мы с тобой уже ухватили. Ты же смог переделать вентиляцию в доме так, что теперь здесь воздух чище, чем в королевском дворце Тюильри. — Принцип, — усмехнулся он, наконец поворачиваясь в кресле. Он сидел, а я стояла между его колен, и его руки обнимали мои бедра, притягивая ближе. — Твой мир, Ирен... он полон принципов, которые опережают наше время на целое столетие, если не больше. Иногда мне кажется, я окончательно сошел с ума. Что все это — бредовая галлюцинация моего одинокого разума. Что ты — лишь плод моей безумной тоски. — Мы оба сошли с ума, — прошептала я, наклоняясь и целуя его в висок, там, где гладкая кожа маски встречалась с живой, горячей кожей. — И встретились в одной и той же сумасшедшей реальности. И это — самое прекрасное безумие из всех возможных. Так и потекла наша новая жизнь, обретя устойчивый, двойной ритм, как дыхание двух легких в одном теле. Днем — я погружалась в мир Оперы: в строгий распорядок репетиций, в свет софитов, в напряжение перед выходом на сцену, в бурю аплодисментов, которые теперь принимала с новым, спокойным достоинством. Я была островком нормальности для Коллет и остальной труппы, слепой и глухой к великой тайне, притаившейся в тени за кулисами и в двадцати милях отсюда, в нашем доме. Вечера и ночи — это был наш замкнутый, насыщенный, стремительно развивающийся мир. Мир, где я пыталась передать ему не просто информацию, а сам вкус, цвет и звук будущего. Как-то раз я устроила ему «лекцию» с демонстрацией. При свете множества свечей, об электричестве, увы, приходилось только мечтать вслух, я разложила перед ним листы и начала объяснять принцип фотографии — камеры-обскуры, серебряных солей, закрепления изображения. Он схватил суть моментально, но его ум тут же пошел дальше: «Разложение солей под действием света... Значит, можно говорить о записи не только статичного образа, но и последовательности? Если делать снимки с очень коротким интервалом, а потом быстро их демонстрировать... «Кинематограф», ты называешь это? Да, это логично. Иллюзия движения. Театр, записанный на пленку...» В другой вечер я попыталась объяснить радио. Слова «электромагнитные волны», «модуляция», «приемник» повисали в воздухе, почти мистические. Но он, с его знанием базовых принципов электричества и магнетизма, ловил нити. «Беспроводная передача информации... через эфир... Если это возможно со звуком, то почему не с кодом? Морзе, например... Боже, это перевернет все: связь, навигацию, шпионаж...» А еще были наши «концерты будущего». Я пела ему арии из опер Пуччини, Яначека, Бриттена — музыки, которой не суждено было родиться еще десятилетия. Я наигрывала мелодии из мюзиклов, пыталась передать суть джазовой импровизации. Он сидел в своем кресле, откинувшись, с закрытыми глазами, и по его лицу — по легкому движению бровей, по почти незаметной игре мышц вокруг рта — было видно, как его ум, этот мощнейший процессор эпохи пара, строит целые миры из этих звуковых обрывков. Он не просто слушал. Он анализировал, разбирал на гармонии, ритмы, структуры, пытаясь понять не только «как», но и «почему» — почему музыка пошла именно этим путем, какие социальные, философские сдвиги стоят за этими диссонансами и ритмическими сломами. Но самыми важными, самыми живительными были для нас ночи. Долгие, безудержные, лишенные всяких условностей и запретов. Мы исследовали друг друга не только как влюбленные, жаждущие физической близости, но и как единственные союзники, как два единственных человека во всей истории, разделяющих одну невероятную реальность. Его руки, знавшие толк в тончайшей настройке механизмов и в безжалостном искусстве убийства, могли быть невероятно, почти святотатственно нежны. Они изучали каждую линию моего тела как драгоценную карту, каждый шрам, и физический, и душевный, как место силы. Мои губы, певшие для тысяч, шептали ему на ухо слова из языков, которых еще не изобрели, признания, которые не вмещались в лексикон XIX века. Это была не просто страсть. Это был гимн. Праздник плоти и духа, вырвавшихся на свободу после долгого, мучительного заточения в одиночестве и страхе. Мы засыпали вперемешку, его тело, длинное, горячее и удивительно гибкое, прижимаясь к моему с таким естеством, будто мы были двумя частями одного целого, разлученными при рождении. Даже во сне он порой сжимал меня, и в этом сжатии было не желание обладать, а тихий, детский страх, что я исчезну, растворюсь в призрачном свете того будущего, из которого пришла, как сон. И каждый раз, уезжая в Опера, я оставляла ему «задачки» — не просто идеи, а маленькие головоломки. На листках бумаги я набрасывала схематичные изображения шариковой ручки, принцип работы швейной машинки, описание антибиотиков. Я писала: «Подумай, как можно передать изображение на расстояние. Не графически, а именно изображение, мгновенно». И возвращаясь, я находила его погруженным в работу, окруженным исписанными листами с расчетами, эскизами прототипов. Иногда на столе уже лежало что-то осязаемое: усовершенствованный насос для воды на кухню, приводимый в действие педалью; система хитроумных блоков и противовесов, позволявшая с легкостью открывать тяжелые ставни; невероятно чуткий механизм дверной сигнализации, который срабатывал не на громкий звук, а на малейшую вибрацию дверного полотна. Наш дом постепенно, тихо, без лишнего шума превращался в островок иного времени. Тихая, почти незаметная революция, спрятанная за классическим фасадом в стиле ампир. И в центре этой революции, ее сердцем и двигателем, были мы двое — муж и жена. Наш союз был крепче любых стальных балок, спроектированных его гением, и глубже любых подземных озер, потому что был построен не на песке иллюзий или страха, а на абсолютной, безумной, безоговорочной и вечной правде.