Утро

Солнечный свет, проникая сквозь тонкие занавеси из бордового шелка, окрасил покои императора в теплые, медовые оттенки. Лучи мягко скользили по выгнутым аркам, мозаичному полу, тяжелым бархатным тканям — и, наконец, добрались до ложа в центре зала, где среди складок перин спала Тисс. Она лежала на боку, лицом к подушке, её дыхание было глубоким и размеренным. Темные волосы, распущенные и спутанные, каскадом спадали на плечо и прятали шею. Спала она крепко, будто старалась не просыпаться вовсе — во сне было спокойнее, чем наяву. Теплое прикосновение скользнуло по её открытому плечу. Сначала легкое, как дуновение ветра. Потом чуть более настойчивое — пальцы поднялись выше, сдвигая прядь волос, что закрывала шею. Тисс пошевелилась едва заметно, не открывая глаз. Веки тяжело дрогнули, но она не проснулась, а только плотнее вжалась в подушку, укрывая лицо от солнечного луча. Тепло прикосновения не тревожило её. Она ничего не думала — утро ещё не наступило в её голове. Не было ни страха, ни сомнений, ни воспоминаний о ночи. Только шелест ткани и мягкость постели. Перина за её спиной чуть просела — почти неощутимо, но достаточно, чтобы Тисс, даже не просыпаясь до конца, уловила это. Кто-то был рядом. Кто-то, чей жар подступил слишком близко, нарушив зыбкий покой её сна. Касание скользнуло под одеяло — медленно, пальцы задержались у её локтя. Кожа покрылась мурашками, и даже в полудреме тело не смогло остаться равнодушным. Оно отозвалось дрожью — слишком честной, чтобы можно было скрыть ее. Шеи коснулся поцелуй — такой лёгкий, что больше походил на дыхание. Тисс не сдержала глухого звука, похожего на стон и сонный протест одновременно. Она вжалась щекой в подушку, пальцы вцепились в ткань, будто пытались найти опору. Поцелуй поднялся выше. Губы скользнули по линии от шеи к уху. Остановились. Выждали. Затем вновь коснулись, и этот поцелуй был уже более уверенным, чуть более требовательным. Она всё ещё не открывала глаз, словно хотела чуть дольше остаться на этой зыбкой грани между забытьём и утренней реальностью. И он, кажется, это знал. Рука медленно, почти лениво переместилась к её талии, и Тисс вздрогнула, всё ещё на грани между сном и явью. Прикосновение было тёплым, обволакивающим, и вместе с тем слишком реальным, чтобы не замечать его. Кожа к коже. Тепло, будто от огня, разлилось по её телу, вызывая дрожь, которую она не могла сдержать. С губ сорвался едва слышный, сдавленный звук — больше похожий на выдох, чем на стон, но в этой тишине он прозвучал слишком откровенно. Следующий поцелуй опустился на шею — уверенный, властный, как и тот, кому он принадлежал. В нём не было спешки, но и нежностью он не блистал. Это был жест обладания. Тело Тисс отреагировало само, прежде чем она успела отдать себе отчёт в происходящем. Она шевельнула бедром, чуть выгнулась спиной, едва заметно прижалась ближе — к тому, кто дарил эти прикосновения. Бессознательно, но слишком искренне, чтобы это можно было отрицать. Рука скользнула ниже — легко, но с безошибочной уверенностью, задержалась на бедре, сжала — и горячее прикосновение, будто огонь, пронеслось по её коже. Затем — ещё ниже. Мягкое, властное движение пальцев. Поцелуи на шее стали глубже, дерзко затяжными. Сон, в котором ещё несколько секунд назад было тепло и тишина, распадался на осколки. Тело отреагировало быстрее разума — она чуть откинулась назад, будто сама искала это касание, этот жар. Только потом открыла глаза… и встретила его взгляд. Фоэльх смотрел на неё из-под тяжёлых век. Дыхание ровное, но напряжённое. Рука всё ещё лежала на ней, под одеялом, что накрывало их обоих. Сердце Тисс стучало как бешеное, в груди поднималась волна ощущений: растерянность, остатки стыда, жар, легкий отголосок желания. — Проснулись? — негромко, с хрипотцой в голосе произнёс он, пальцем убирая прядку с её щеки. — Я не хотел будить, Леди… но вы слишком притягательная, чтобы просто смотреть. Тисс сглотнула. Ответ застрял в горле. — Вы… — выдохнула она, но не договорила. Голос дрогнул. Император склонился ближе, его губы едва коснулись её ключицы. — Я? — переспросил он. Она не нашла слов. Ни «остановитесь», ни «продолжайте». Просто лежала, прикусывая губу и сжав пальцами мягкую ткань простыней, а он… он будто знал, что Тисс нечего сказать. Император оставил несколько медленных, намеренных поцелуев на её ключице, будто пробуя вкус её утренней уязвимости. Затем он склонился ближе к уху и прошептал с лёгкой усмешкой: — С утра вы более чувствительная, чем ночью. Я это запомню. Сердце сильно толкнулось под ребрами, будто сорвалось с высоты. Эта фраза, шепнутая почти нежно, пронзила насквозь. Он знал. Он ощущал каждую её дрожь, каждую остановку дыхания, каждый отклик на его прикосновения. И Тисс понимала… всё понимала. Её согласие прошлой ночью — как бы она ни пыталась рационализировать его — стало для него чем-то большим. Возможно, в его глазах оно распространялось и на утро, и на вечер, и дальше, сколько он захочет... Император ведь не привык к отказам. И отказ прямо сейчас? Он не примет его как нечто безобидное. И всё же… в этом не было насилия. Не было принуждения. Его прикосновения не были грубыми — наоборот, удивительно ласковыми, почти деликатными, если бы не эта тлеющая властность в каждом движении. И, к стыду Тисс, всё это было приятно. Она просто не хотела признавать это вслух. Даже самой себе. Тисс шумно выдохнула, закрыв глаза. И не отстранилась. Прикосновения императора под одеялом становились всё увереннее, и с каждой секундой щеки Тисс наливались жаром. Его ласки затрагивали самые чувствительные участки ее тела. Она не сказала ни слова, только медленно согнула одну ногу в колене, открывая пространство для него. Это было ни да, ни нет, но жест, который не мог быть истолкован иначе. «Если отказывать нельзя... может, лучше не сопротивляться вовсе». Фоэльх усмехнулся, заметив это движение — не хищно, не грубо, а с тем снисходительным торжеством, которое так хорошо ему удавалось. Его голос прозвучал мягко, почти ласково: — Я так и знал, что вчера вы просто стеснялись, Леди. Прежде чем Тисс успела придумать, как отреагировать, она повернула к нему лицо… и Фоэльх тут же поймал ее губы в поцелуй: стремительный, жадный и уверенный, как и сам император. Он на требовал — брал. Его ладонь легла ей на щеку, удерживая в этом моменте, не давая спрятаться — от него, от себя, от своих реакций. Она снова почувствовала этот конфликт: между долгом и телом, между разумом и жаром. Но губы Фоэльха не оставляли ей выбора. И в этот момент Тисс не хотела выбирать. Не размыкая поцелуя, Фоэльх чуть приподнялся над ней. Ласки, мучительно растянутые во времени, уступили место движению, медленному и глубокому. И вместе с ним пришла полнота близости, от которой невозможно было спрятаться. Тисс издала глухой стон, прямо в его губы. Сдержанный, но насыщенный всем, что копилось внутри — растерянностью, виной, страхом… и тем жарким желанием, которое, несмотря ни на что, горело в ней. Фоэльх сжал её бедро, крепко, властно, как будто напоминая — он здесь, он рядом, он знает, что она чувствует. Поцелуи теперь были требовательными, настойчивыми, и её тело отзывалось на каждый из них с новой искрой. Тисс откинула голову ему на плечо, приоткрыла губы в глубоком, безмолвном выдохе. Всё её тело двигалось в его ритме — медленно, размеренно. Это было не так, как ночью. Ночью она была гостьей — чужой в роскошных покоях, гостьей в его постели, внутри своего же тела. Тогда её мысли звучали громче чувств, каждое прикосновение казалось шагом по тонкому льду. А сейчас… Сейчас она не думала. Не анализировала. Она просто была — в этом моменте, в этом теле, в его руках. Глупо было отрицать очевидное: Фоэльх знал, как обращаться с женщиной. Он не просто обладал ею, он владел этой симфонией ощущений, заставляя её звучать громче с каждым движением. Тисс прижалась к нему сильнее, одна рука скользнула назад, цепляясь за его бедро, не осознавая этого. Он не торопился. И именно это сводило с ума. В этом утре было что-то опасно интимное — тишина, солнечные лучи на простынях и она, открытая перед ним в своей уязвимости и нежданной тяге. Движения Фоэльха оставались всё такими же тягучими, будто он нарочно растягивал этот миг, смакуя каждую её реакцию. Он не стремился к цели — он наслаждался самим процессом, её дрожью, каждым глухим выдохом, каждым подрагиванием под его рукой. Тисс чувствовала, как по телу пробегают волны тепла, будто солнце, что пробивалось сквозь шёлковые занавеси, разливалось у неё под кожей. Она зажмурилась, пытаясь сохранить это ощущение — будто растворялась в нём, в их теле, в этих прикосновениях. Император наклонился к ней, уткнулся губами в изгиб между шеей и плечом. Оставил там ленивый поцелуй, не спеша, будто отмечал свою территорию. И это почему-то вовсе не злило её, наоборот — каждый его жест рождал в груди какое-то неосознанное, пугающе теплое чувство. Пальцы снова сжались на простынях. Фоэльх знал, как выстраивать ритм. Он читал её дыхание, чувствовал, когда она замирала, усиливал движения, почти доводя до грани, и замедлялся после. Он остановился — лишь на миг, чтобы посмотреть на неё. Его рука уверенно легла ей на плечо, и он легко толкнул её, заставив лечь на спину. Тисс не сопротивлялась — слишком многое уже было сказано без слов. Она встретила его взгляд, глубокий и внимательный. Император не торопился. Смотрел, будто пытался прочитать её заново — по глазам, по дрожащим губам, по ритму её дыхания, что сбивается всё сильнее. — Леди… — произнёс он тихо, но в его голосе прозвучал приказ, завуалированный под ласку. Она поняла — без слов, без пояснений. Раздвинула ноги, подчиняясь. Фоэльх задержался всего на мгновение, взглядом будто запечатлевая её такой — растрёпанной, лежащей под ним, ожидающей. Он наклонился, ладонями обхватил её бёдра и уверенно вернулся в неё, одним точным, глубоким движением. Тисс прикусила губу, чтобы не выдать голосом, как сильно ей было приятно. Она не могла больше смотреть ему в глаза — слишком много чувств хлынуло внутри. Уткнулась в шею Фоэльха, когда он прислонился, вдохнула аромат его кожи — тёплый, с легким привкусом ночного вина. Пальцы блуждали по его спине, цеплялись, будто искали опору в этом безумии. Всё тело отзывалось ему: на ритм, на касания, на тихие, низкие выдохи, что срывались с его губ в её волосы. Он вновь поймал её взгляд, поднявшись и чуть замедлившись — и Тисс ощутила, как каждое движение словно заполняет всю ее изнутри. Никаких слов, только дыхание, стуки сердца, и их тела, слившиеся в одну единую, огненную волну. — Вы прекрасны, — прошептал он. — Даже когда боретесь с собой. Тисс только прикрыла глаза. Нет, она уже не боролась. Всё внутри пылало — жарко, страшно, до дрожи, до предела. Фоэльх чуть изменил угол, и всё её тело выгнулось навстречу ему. Пальцы Тисс сжали подушку, он чувствовал каждую её реакцию и, словно дразня, вновь замедлился. Она застонала — тихо, не сдержавшись. А он усмехнулся. Сколько в этой женщине силы, и сколько желания не показывать слабость. Император двигался в ней нарочито медленно, словно выжидая. Его взгляд был прикован к её лицу — к глазам, губам, к тому, как дрожат ресницы, как губы прикусывают сами себя от слишком сильного чувства. Тисс старалась держаться. В ней боролись гордость, разум, и тело, которое, как назло, предавало всё, что она пыталась скрыть. Каждое движение императора отзывалось в ней волной — глубоким, тягучим теплом, которое поднималось от низа живота к горлу, размывая сознание. Фоэльх не отрывал взгляда. Ждал. Она не выдержала. Голос сорвался с губ, едва слышный, пропитанный смущением и чем-то ещё — чем-то жгучим: — Быстрее… прошу... Император едва заметно усмехнулся, взгляд стал темнее, и в одно уверенное движение его ладони скользнули под её бёдра, приподнимая их. Его ритм изменился — стал глубже, стремительнее. Всё, что было между ними до этого, казалось, было лишь прелюдией к этой секунде, к этому моменту, где всё смешалось: власть и подчинение, желание и страх, его дыхание и её стоны, слишком громкие, чтобы сдержать. Он наклонился ближе, почти не касаясь губами её уха, и прошептал: — Так лучше? Но Тисс не ответила. Она не могла. Она просто вцепилась в плечи императора, спрятала лицо в его шею и позволила себе потеряться. Позволила себе забыться. С каждым его толчком Тисс всё глубже проваливалась в это утро — в тепло, в тяжесть тела, в себя, которую не узнавала. Мысли рассыпались, как пыль. Было только он. Его дыхание, его голос, его прикосновения, что сжигали изнутри. Фоэльх поднял её ноги, положил себе на плечи, и погрузился в неё ещё глубже. Тисс выгнулась, срываясь на громкий, настоящий стон. Еще несколько быстрых толчков, и оргазм накрыл ее ударом молнии. — Я сам о себе доложу! Голос разнёсся, будто гром. Тисс не сразу поняла, кто это, пока не услышала шаги… и не увидела его. Принц Тай замер, сделав всего пару шагов от двери. Покои залиты утренним светом, и было видно всё: Тисс — растрёпанную, раскрасневшуюся, еще содрогающуюся от оргазма. Фоэльх аккуратно спустил с плеч ноги чародейки. Молчание повисло в покоях. Император покинул ее тело, выпрямился не спеша, но с ощутимым раздражением. Его голос был ровным и холодным, как лёд: — Кто дал тебе право вламываться в покои Императора? — Я… — Тай отвернулся. — Искал Леди эя Ведтри. Я обыскал весь дворец. — Она в полной безопасности. — Фоэльх потянулся к одеялу и накрыл им Тисс, не отрывая взгляда от сына. — Теперь выйди. Ты и так видел больше, чем следует. Сжав кулаки, принц ушёл. Дверь закрылась с глухим стуком, но дрожь, оставленная этим мгновением, всё ещё звенела в воздухе. Тисс застыла, боясь даже вздохнуть. Одеяло всё ещё было зажато в её руках, прикрывая нагое тело, пальцы белели от напряжения. В груди — нечто, похожее на огонь и лёд одновременно. Император неспешно поднялся с постели. Тишина была такой ощутимой и глубокой, будто наложенное заклятие. Он подошёл к креслу, накинул на плечи лежащий там длинный халат, и шагнул к столику у окна. Тисс откинулась на подушки и с тихим стоном натянула одеяло на голову, будто пряталась от всего, что только что произошло. Фоэльх наполнил бокал, разглядывая тёмно-алое вино, отхлебнул, и развернулся к постели. — Леди, — произнёс он спокойно, даже лениво, — не стоит убиваться по этому поводу. Тисс не ответила. Из-под одеяла доносилось лишь тяжёлое, глухое дыхание. — У вас теперь новый покровитель, — продолжил Император, делая ещё один глоток. — И никто... во всей огромной Империи не посмеет навредить вам. Или даже косо посмотреть. Он усмехнулся, и этот звук эхом прокатился по покоям, как последний аккорд чего-то уже необратимого. Из-под одеяла вырвался только глухой выдох.