Боль памяти

Каждое приключение в жизни Лололошки оставалось торчать золотистой стрелой в его сердце, отзываясь мелкими, стремительно бегущими по телу мурашками. Арнир, Даливарика, Алотерра, Междумирье, Миср, Хэнфорт, Архей... Последняя стрела не вызывала никаких приятных эмоций, отзываясь лишь режущей болью в самом сердце мироходца. Он убил своего лучшего друга, которого сам не помнил. Вместе с ним погибли все надежды на возвращение воспоминаний о первом миллионе лет жизни Первого. На протяжении каждого приключения новая стрела медленно впивалась в мягкое сердце мироходца, и оно обливалось кровью потерь, которые всегда были. Еще ни одно путешествие не обошлось без смертей близких ему людей. Или эльфов... Когда стрела доходила до упора и боль достигала своего апогея, все неожиданно заканчивалось. Короткая передышка без боли иногда длилась час, иногда - всего пару мгновений во время перемещений между мирами. Но за это время раны в сердце всегда успевали затянуться после того как недавно воткнутую стрелу безжалостно выдергивали, стирая из памяти и оставляя после себя лишь фантомные боли в виде частично вернувшихся воспоминаний и чувство потерянности в очередном незнакомом мире. Хотелось беззвучно выть и плакать о, казалось бы, навсегда исчезнувших из памяти 99 процентах его жизни. И он плакал, плакал по ночам, уткнувшись носом в подушку или любую другую замену нормальной постели. Если бы он только знал, как будет больно, когда память вернется... Все прошлые болевые ощущения тогда показались легкими укусами комара по сравнению с тем чувством, когда тебя переезжает машина, разрывая тело на органы, но не давая умереть, оставляя мучаться живым. Тогда мироходец молил о смерти, лишь бы все это закончилось. Все стрелы от Арнира до Мисра воткнулись в его сердце разом, не оставляя сил даже на простой крик. Все потонуло в боли и крови. Воспоминания одно за другим с грохотом взрывались в голове Первого. Перед глазами все расплывалось, но он, несмотря на протесты гипнотерапевта на шатающихся ногах вышел из кабинета к друзьям, которые ждали его в коридоре. И он упал в их руки, человека и автоматона, заливаясь слезами, наконец вырвавшимися на волю днем. Он упал и физически, и морально, но его поймали, не давая умереть. Его подняли с глубины, потому что любили. Просто за то что он есть. И в их руках сердце смогло затянуть те ужасные раны, но стрелы остались торчать, и кожа заросла и на них тоже, словно обещая больше никогда не дать стереть память. Оно теперь напоминало подушку для швейных игл. И тонкая, почти невесомая, словно нить жизни боль вилась будто канитель, неназойливо обжигая изнутри, но не давая сфокусироваться на себе. И Первый не знал, когда его сердце просто не выдержит всего того, что на него наваливается. Когда Искра перестанет гореть и погаснет вместе с ним самим. Когда ворох осколков стекла моста, по которому он идет с тихим шелестящим звоном обвалится, накрывая его с головой. Когда он потеряется в чувствах и мыслях и забудет, как дышать. Когда его голос в последнем крике сорвется и его отпустит вечность агонии его жизни. Когда он упадет, но его никто не поймает Но вечность на то и называется вечностью, что никогда не кончается. И жизнь мироходца тоже, кажется, никогда не кончится, и он продолжит существование, а вместе с ним и вечная боль памяти. Он не хочет помнить. Он хочет перевернуть здесь все вверх дном, лишь бы остаться самим собой. Сделать это можно только вновь потеряв память. Но его сердце слишком хорошо затянуло раны, оставшиеся после ее возвращения, и стрелы больше никогда не удастся выдернуть, потянув за позолоченное древко, как это делал Междумирец. Теперь Лололошка благодарен ему, ведь если бы не стирания памяти, то он бы стал тем, каким является сейчас еще много столетий назад и не обрел бы верных друзей, которые спасут его откуда бы то ни было, чего бы им это не стоило. Но они не знают нового его - злого, думающего только о себе идиота. Новый он не достоин их любви, и мироходец это понимает. Ему хочется сгинуть где-нибудь в пустоте, лишь бы не видеть их добрых, смотрящих на него с нежностью, глаз. Он не может перестать терять самого себя, это зависит не от него, но вряд ли от кого-то другого. Но он не может сгинуть. Такова участь всех бессмертных, или, как он, почти бессмертных существ. От безвыходности хочется реветь у кого-нибудь родного на плече, но он один, и не хочет впутывать сюда кого-либо. Он запутался, и если в этой липкой паутине увидеть кого-то еще, то станет лишь больнее. Первый не хочет говорить о ситуации даже Райе, которая за время долгих совместных приключений стала ему словно мама. Но, кажется, она и сама видит, что происходит с мироходцем, то, как ему трудно держаться, сдерживая гнев, вспыхивающий даже из-за мелочей. И дело далеко не в Слиянии, ведь Джон после того как они починили Схождение, временно ушел в свою реальность решать какие-то проблемы. Райя чувствует, но не лезет, ведь понимает, что раз мироходец не посвятил ее в свою проблему, то значит либо он сам справится, либо все настолько плохо, что даже она никак не сможет сможет помочь. Никто не сможет. И тут верно второе. И боль памяти продолжает тянуться параллельно рвущейся линии его жизни. И он не выдерживает. Он понимает, что это решение будет лучшим, хоть и рецидивом прецедента. Он хочет попросить друзей стереть ему память и отправить себя в любой далекий мир, как обычно страдающий от угнетения его лидерами. Чтобы снова искать союзников для революции и снова размышлять на досуге, кто он такой и почему ничего не помнит. Снова пытаться вернуть себе память, но в этот раз он выдернет и сломает стрелы пополам, а после забросит их на другой конец мультивселенной, чтобы больше никогда не добраться до туда. Может быть, он снова станет молчаливым героем множества миров в голубом шарфе. Может быть, будет лучше оборвать все нити с тем, что его сейчас окружает -попросить Райю, Окетру, Джона и Джодаха, чтобы даже если они когда-нибудь встретят его без памяти, не говорили о его прошлом и не подавали вида, что они вообще знакомы. Да, это будет больно. Но не так, как терпеть как твое собственное "Я" растворяется в котле с ядовито-зеленым варевом памяти. Мироходец думал, что друзья начнут отговаривать его от этой затеи, предлагать другие варианты, говорить, что они готовы любить его совершенно любым, вне зависимости от характера. Но они удивительно быстро поняли из его слов, что другого выхода нет. Что он должен забывать. Окетра тихо всхлипывала, утирая слезы рукавом, Райя неотрывно смотрела на Первого, словно пытаясь навсегда запечатлеть его в своей памяти таким, какой он есть сейчас - беззащитный, робкий, но со сталью решимости в глазах в одном-единственном решении. Джодах медленно осознавал, что, возможно, последний раз видит этого невозможного маленького мироходца, который простил ему все злодеяния в Даливарике как только вспомнил их. А Джон... Джон просто иступлено повторял, что это все из-за Слияния, что это все в первую очередь из-за него, Джона, ведь это он закинул Лололошку в свою реальность, где тот все вспомнил, а так, может быть, все обошлось бы. Но вот Райя после прощания мироходца с друзьями ведет его в лабораторию и надевает на голову Первого устройство для стирания памяти, которое внешне напоминает электроэнцефалограф. Вспомнив Седрика, мироходец мягко улыбается, одновременно с этим осознавая, что через пару минут он больше никогда не сможет сделать это. Но он не жалеет об этом, лишь немного грустит. Грусть мягким покрывалом обволакивает его сердце и Искру, задевая душу пронзительной нотой тоски. Мягкая улыбка превращается в грустную, в последний раз ностальгирующую по былым временам . -Прощай, Лололошка! -с болью в голосе произносит синеволосая. -Прощай, Райя... - шепчет мироходец, и палец девушки-автоматона опускается на кнопку старта стирания памяти. Губы Первого не успевают выдавить последние звуки имени Прайм и безвольно застывают, а глаза мироходца закрываются. Обрывки воспоминаний стираются, а в закрытых глазах мелькают полупрозрачные цветные силуэты, сменяясь туманной дымкой забвения. Опустошение мыслей словно клубы пара наполняет голову мироходца. В его памяти осталось лишь его имя и непонятные слова "прунус-малус". Мироходец раскрыл блестящие глаза, в которых мелькнул испуг, успел посмотреть ими на Райю и тут же растворился в ворохе золотистых искр. ОМП сработал. Все случилось так, как они рассчитывали Очутился мироходец на зеленой поляне неизвестного мира. Вокруг росло множество ярких цветов. В душе потерявшего память царил испуг, пусть и не такой сильный, чтобы сработала Искра, но все же испуг. Страх от отсутствия четких воспоминаний волнами накатывал на мироходца, вызывая легкий, но постепенно разгорающийся мандраж, из-за которого тело отказывалось подчиняться его обладателю. От ужаса своей беспомощности мысли мироходца метались в голове. Наконец первый испуг прошел, и потерявший память часто-часто задышал, пытаясь переварить пережитое и окончательно успокоиться, больше не позволяя себе провалиться в смятение. Поймав тонкую грань спокойствия, подверженный забвению выровнял дыхание, делая его глубже. Каждый вдох и выдох были тихими глоткам спокойствия в попытке достичь умиротворения, разливающегося по телу смягченным теплом. Собравшись с силами, мироходец приподнялся, вставая с земли и чувствуя легкое, едва ощутимое покалывание в груди. Оно не мешало, но беспокоило. Потерявший воспоминания не знал, что это была Искра, которая вскоре восстановит потраченную энергию. Мысли Первого вновь обратились к главному вопросу. Кто он? Кажется... Лололошка. Кем была та синеволосая женщина, которую он увидел, перед тем как раствориться в золотом блеске и очутиться здесь? Мандраж снова начал наступать на горло и мироходец скрючился, едва держась на ногах. Но неожиданно его тронули за плечо, ласково поглаживая. Чуткий, нежный голос спросил: -Привет. Парень, ты как? С тобой все в порядке? Волна отчаяния отступила, вновь сменяясь умиротворением. В этом голосе было что-то знакомое, такое родное... Словно он был знаком с этим человеком много тысяч лет назад. Мироходец обернулся, чтобы посмотреть на обладателя этого мелодичного голоса. Это была девушка, блондинка с легким рыжим отливом волос, внимательно смотрящая на него серьезными глазами цвета морской волны. Как только мироходец обернулся, она вздрогнула и замерла, не веря своим глазам, а затем стиснула его в объятиях и заплакала, уткнувшись в шарф мироходца, повторяя: -Ло... Вернулся... Мы скучали... Даже если выдернуть все стрелы из своего сердца, шрамы прошлого останутся навсегда.